инъекция

Ты смог меня поймать, Уилл, потому что мы очень похожи. Хочешь почувствовать запах убийцы — принюхайся к себе.

«Охотник на людей». Ганнибал Лектер

            Тэхёна сильно тошнит. Он и сам не может понять, из-за чего именно: из-за того, что часами ранее влил в себя приличное количество настоек, из-за того, что его банально укачало в машине — небольшом, но жутко неудобном фургончике криминалистов, или из-за того, что он увидел, приехав на вызов. Тэхён может сравнить нынешние ощущения с теми, которые возникли, когда его впервые привлекли к важному делу. Сейчас он уже и не вспомнит, что и как тогда происходило, вплоть до мельчайших подробностей. Однако его, «мальчика на побегушках», закрепили за одним старожилом управления, которому в целом было плевать на своего невольного ученика. Однако тот так преданно таскался хвостом, что игнорировать такое попросту не получалось. Уже тогда Тэхён умел «заполнить» собой все пространство, и у его наставника не оставалось выбора, кроме как принять чужие амбиции и жажду справедливости. Может, бывалый служитель закона что-то разглядел в нем либо же просто сжалился, но факт оставался фактом: на свое первое дело Тэхён отправился очень скоро — в составе розыскной оперативной группы. Они долго выслеживали одного человека, которого подозревали в крупном ограблении банка, прежде чем приняли единственное на тот момент верное решение — брать. По злой иронии судьбы… не успели. Кто явился за несчастным грабителем раньше, уже выяснили потом. А Тэхён впервые в своей жизни встретился лицом к лицу со смертью, которая по чистой случайности все это время обходила его стороной. Только ради того, чтобы он сам к ней пришел. Мужчину звали Ханчоль, и он был задушен. Тэхён нашел его лежащим на полу на животе. Рука была вытянута вперед — прямо к входной двери. Видимо, до последнего надеялся спастись, пока кто-то позади затягивал жесткую плотную веревку на его шее. Оперативная группа опоздала совсем немного: запрягли оформлять все нужные документы. В этот раз время предрешило все, и Тэхён после этого понял: теперь же он всегда будет вымаливать прощение, а не дозволение. Потому что грешную душу Ханчоля можно было спасти. Даже его душу. Конечно, мужчина знал, что делал, когда впускал убийцу в свой дом. Они были знакомы и действовали сообща. Просто в какой-то момент Ханчоль стал неугодным, а закон уже следовал за ним по пятам. Он должен был понести наказание за содеянное, и дело было даже не в банке и больших денежных убытках, а в людях, ставших его невольными жертвами. Однако Тэхён все равно не хотел видеть его мертвым. Раскаивающимся, за решеткой или сходящим с ума — что угодно, но только не это. Потому что в жизни можно исправить все, а смерть — не искупление… по крайней мере, именно так считал Тэхён добрые два десятка лет назад. Тогда Ханчоль смотрел на него своими раскрытыми мертвыми глазами, на белке которых уже начали расплываться мутные бурые полосы. Словно отпечаток смерти, наконец-то забравшей того, кто по собственной глупости отдал ей не тех людей и сам же поплатился за это. И Тэхён, глядя на эти грязноватые полосы, только и думал о том, что не хотел бы умирать с открытыми глазами. Не хотел бы знать, сколько людей подарил он проводнице туда, откуда никто и никогда не возвращается. Потому что в действительности — немало, и это останется с ним до самого конца. Позже прибывший на вызов судмедэксперт объяснил ему, что эти полосы назывались пятнами Лярше. Явный признак недавно начавшегося трупного высыхания. Ханчоль был мертв уже как пять часов — настолько опоздала оперативная группа, потратив кучу времени на получение разрешения. Чертова бюрократия позволила этому всему произойти. Съела даже столь благородное поприще человеческой морали. А потом Тэхёна вырвало, и его на тот момент наставник, отвернувшись в отвращении, только бросил через плечо пренебрежительное: «Сопляк». И Тэхён не стал с этим спорить — тогда он действительно был сопляком, не имевшим никакого понятия об этом мире. Сейчас его вновь тошнит, потому что, как в кошмарном сне, он продолжает видеть глаза, открыто встретившие смерть. Тэхён готов нервно рассмеяться из-за того, что начинают умирать знакомые ему люди. Смерть, видимо, решила поиздеваться над ним, другого объяснения этому он найти не может. Это дело не могло стать еще более личным, но почему-то стало. Глубокая ночь. Или начало раннего утра? Тихий неприметный проулок, по которому изредка проезжает патруль, следящий за темными улицами. В полицейской машине сидит Сон Давон, уже десятки лет как работающий участковым, а в прошлом — наставник Тэхёна, все же обучивший его всему тому, что знал сам. Сон Давон скользкий и на самом деле мерзкий человек. Работа не обошла его стороной, и еще в далеком прошлом он не хотел, чтобы Тэхён, юный и немного наивный, пошел по его стопам: у того не было следовательских задатков, зато было такое упорство, которое заставляло восхищаться и вместе с тем пугало до дрожи. Сон Давон после уговоров собственной совести решил дать шанс своему непутевому ученику, который впоследствии прошел через все лишения и унижения, прежде чем добился какого-никакого уважения и принятия себя. Тэхён помнит еще с тех времен — у Сон Давона всегда был какой-то мутный и опасный взгляд, вспарывающий все внутренности и оголяющий сокровенное. Наверное, Тэхён никогда и ни с кем не чувствовал себя настолько беспомощным, кроме как с ним, потому что еще тогда Сон Давон умел подавлять… впрочем, ничего не изменилось и сейчас. Пятна Лярше проявляются и в его мертвых распахнутых глазах, больше не выражающих ничего, кроме какого-то смирения с собственной судьбой. Тэхёну все равно дурно из-за этого. — О, Боже! Ты как? — Чимин, внезапно выдернутый из теплой постели, приезжает вовремя. От него пахнет мятной зубной пастой и немного дезодорантом, видимо, в спешке забыл использовать свой любимый парфюм. Тэхён знает, что обычно Чимин им пытается заглушить трупный запах. В свою настоящую силу тот вступает только на вторые сутки, и все равно есть что-то такое в том, как пахнет недавно мертвый человек. Тягучая и специфическая вонь, похожая на сырые простыни, долго пролежавшие без сушки. Такую невозможно уловить, только если не чувствителен к ней. Или, если уже давно знаешь, как это должно пахнуть, мозг услужливо добавит своих воспоминаний для полноты картины. Тэхёну, уже давно привыкшему к этому, отчего-то внезапно становится тяжело дышать. — Блядский день сурка, — выругивается он вместо нормального ответа, ежась в защитном костюме и совершенно не зная, с чего начать. Ему кажется, что он застрял в какой-то временной петле, и убийство наставника тому подтверждение — оно лишь одно из бесконечного круговорота смертей. И осознание, что на этом ничего не закончится, бьет наотмашь. Если окажется, что к гибели Давона приложил руку клофелинщик — а внутри все кричит о том, что это так — то Тэхёну ничего не останется, кроме как сложить руки в ожидании того, что новоявленный вигилант придет и по его душу. А он явно придет, и встретить его нужно будет с раскрытыми объятиями. — Разойдитесь все! — неожиданно рявкает Чимин где-то за спиной, позволяя Тэхёну остаться практически один на один с патрульной машиной, на водительском месте которой остановилась жизнь. Это не было аварией — автомобиль цел и невредим, просто припаркован у обочины так, будто Давон по доброте душевной, которой никогда не обладал, решил взять к себе какого-то попутчика. Именно попутчика, а не очередного ночного нарушителя закона, и что ж… тот им все равно стал. Отпечатки смазаны только со стороны задней дверцы, остальные не тронуты. Тэхён знает, что Сон Давон никогда бы не посадил себе за спину какого-то отморозка. Только на переднее сидение рядом с собой, и, желательно, скрепленного наручниками по рукам и ногам. Его наставник просто не мог настолько внезапно поменять свою манеру поведения, выработанную годами службы в органах. Тэхён осторожно открывает машину, собираясь сесть назад, и кто-то со стороны кричит ему этого не делать, потому что не все улики еще собраны, но его это не волнует. Ему нужна цельная картинка, ему нужно прочувствовать все то, что произошло в тесной машине. Ему нужно понять, как Давон сумел допустить собственную смерть. Любой бы мог, но только не этот человек. Порой Тэхёну казалось, что он бессмертен в своем каком-то непонятном другим величии, но вот Давон здесь — на водительском месте, с открытыми глазами и опущенными руками. С практически черной бороздой вокруг своей шеи и стертыми подушечками пальцев. Пытался скинуть с себя веревку, которой его начали душить, сев прямо позади. Никакой маневренности, никакого шанса убежать, никакой возможности ударить или хоть как-то оттянуть момент собственного удушения. Тэхён видит маленькие ворсинки на чужой одежде, оставшиеся от жесткой, но, видимо, дешевой веревки. Прикрывает глаза, пытаясь собраться. Давон… блять, какая же тупая у него смерть. Тэхён чувствует, как начинает ужасно злиться. Как внутри все закипает, потому что человек, построивший из него каменную стену, сам просто рассыпался вот так, словно башня из песка. Какая-то злая и несправедливая ирония — Давон был сильнейшим, а умер как какая-то скотина на убое. Тэхён проводит ладонями по лицу, оставляя пальцы на переносице, и шумно вздыхает. Глотку сводит спазмами. Он знает, что ему нужно взять себя в руки, чтобы ничего не упустить. Какая-то деталь все равно ускользает от него, потому что он не собран и не внимателен, потому что занят мыслями о своем наставнике, а не о том, чтобы найти его убийцу. Умом он понимает, что это не почерк клофелинщика: вряд ли экспертиза обнаружит следы смертельной инъекции, вены у Давона на первый взгляд не тронуты, нет никакой кровавой надписи — послания для следствия. Только чистое удушение веревкой, классическое и без излишней демонстрации. Кроме… перерезанного одной горизонтальной линией лба. Кровь уже стекла по лицу вниз к шее и заляпала рабочую форму. И это словно терновый венец, возложенный на голову неугодного, — символ чужого греха. Чьей-то вины. Никакого привлечения внимания, как в случае с Йеджуном, никакой театральности, как это было с Соыль, но Тэхён нутром чует, что это — связано с ними всеми. И с ним самим в том числе. У него нет никаких доказательств, нет никакого обоснования, кроме собственных смутных подозрений, и такое сотворить с Давоном мог любой отморозок, недавно вышедший из тюрьмы… теперь же Тэхёну добавляется еще одна непростая задача — доказать, что это дело рук клофелинщика. Связать его трех жертв между собой. Понять, почему все три убийства так похожи, но при этом у каждого из них свой специфический отпечаток. Тэхён так и не находит в себе сил пересесть на переднее сидение, чтобы в последний раз ощутить присутствие своего наставника… Они не виделись друг с другом лет пять, не виделись бы столько же, и теперь встрече больше не суждено случиться. Ким заранее знает, что на похороны он не пойдет. Может быть, потом, когда клофелинщик окажется за решеткой, а собственная совесть будет чиста… Тэхён собирается выйти из патрульной машины, но напоследок задерживается, почувствовав что-то. Практически неуловимое. Ведет носом, подергивая его кончиком. Интуитивно поворачивает голову в сторону до боли знакомого запаха: тот практически выветрился, уступив место вони крови, но не сумел погаситься ею до конца. Тэхён принюхивается, словно ищейка. И тут же вылезает из машины, выворачивая содержимое желудка где-то сбоку под недовольные взгляды собравшейся оперативной группы. Чимин оказывается рядом, не отворачивается и только поглаживает по лопаткам, слегка закрывая собой. На фоне слышатся булькающие хрипящие звуки, потому что Ким успевает закашляться и подавиться собственной рвотой, и выглядит это настолько же мерзко, насколько и звучит. — Не нужно было столько пить с Юнги, — лишь тихо проговаривает Чимин, подавая бутылку с водой, которую до этого держал в руках. Тэхён выпрямляется, безумным взглядом смотря вокруг. Не может ни на чем сконцентрироваться, и его всего трясет, будто от лихорадки. Он весь бледный, кожа сливается с белой формой криминалиста, лоб покрыт испариной. Тэхён шумно дышит, борясь с еще одним приступом тошноты. Организм начинает подводить в самый неподходящий момент, и Тэхён горько усмехается, прикрыв рот ладонью. Думает только о том, как бы удержаться на ногах, чтобы совсем не позориться перед коллегами, считающими его то ли жестоким гением, то ли бездушным чудиком. Тэхён бы сам отнес себя куда-то между. — Это не из-за встречи с Юнги, — говорит заплетающимся языком, упираясь руками в колени. Вновь практически сгибается пополам, смотря куда-то себе под ноги. В носу все еще стоит запах трупа, крови и совсем немного сладких цитрусов — та самая капля, которая стала решающей в погружении на самое дно. — Это наш? — коротко спрашивает Чимин. Наш серийник? Наш труп? Наш грех? — Наш, — подтверждает Тэхён на выдохе. Тут же сплевывает на землю, и изо рта выходит свистящий хрип. Горло сводит спазмами, и грудь будто что-то сдавливает изнутри, грозясь вытолкнуть все органы. Как же плохо. — Все, сука, наше… — Я скажу Ёндже, — это тот участковый, который должен был заниматься патрулем вместе с Давоном, но почему-то остался сидеть в своем кабинете, — чтобы он отвез тебя домой. Пойди проспись, Тэ, — со скрытой заботой в голосе произносит Чимин, все еще продолжая гладить по спине успевшего выпрямиться Тэхёна. — Я разгребусь тут за нас. В любой другой ситуации Тэхён бы с ним поспорил, сказал бы, что должен сам видеть и присутствовать, сам все понять и собрать, но сейчас у него попросту нет на это сил. Ему достаточно и того, что он уже увидел… и никому об этом не сказал, потому что это — его личное. То, в чем он должен убедиться без посторонних ушей и глаз. Вместо того чтобы дождаться Ёндже, на которого он сейчас даже взглянуть не может без пронизывающей изнутри ярости, Тэхён вызывает такси в квартале от места преступления, чтобы не привлекать и без того ненужного внимания. Пешком проходится до указанного адреса, а вокруг лишь тихие многоэтажки, которым только предстоит узнать о том, что произошло прямо под их носом. Сигаретный дым бередит воспаленное горло, делая еще хуже, и Тэхёну хочется грязно выругаться из-за того, что он сумел так не вовремя заболеть. Окурок летит в ближайшую урну практически не тронутым. Тэхёну смешно и дурно, и он не знает, что из этого перевешивает. «Из результатов два трупа и головная боль. Ждем третий». Дождался. Как же ему хочется посмотреть в глаза этому блядскому клофелинщику, который решил поиграться в вершителя судеб. Наказывает. Кого и за что? Йеджуна, который, являясь прокурором, был подвластен как законам, так и собственной морали? Соыль, невинную молодую девушку, у которой вся жизнь была впереди? Давона, который в лучшие годы имел мерзкий характер, но все же придерживался справедливости и совести? Тэхён искренне не может понять, за что их всех так жестоко наказали. В какой момент своей жизни все трое попали под взор клофелинщика, когда успели перейти ему дорогу и почему не поплатились за это человеческим способом… Внезапно приходит осознание: так это и есть человек — его деяния и его правда. Дорога до дома словно в тумане. Тэхён даже не помнит, как вставляет ключи в дверной проем, как бросает на комод вторую связку, взятую у Чонгука, как снимает с себя провонявшую кровью и сыростью куртку… Перед глазами какая-то пелена, и вновь хочется вывернуть все наизнанку, хоть Тэхён и понимает, что внутри желудка ничего не осталось. Холодный душ пробирает до костей, грязь от этого бесконечного дня будто сходит слоями. Уже после, стоя у зеркала, Тэхён шипит из-за боли в плече — это единственное, что он может почувствовать сейчас, помимо не имеющей конца тошноты. Он какими-то нервными движениями ищет на полочках снимающую боль мазь, случайно роняя стаканчик с двумя зубными щетками на пол. Звук громкий, потому что стекло разбивается о кафель, а щетки улетают куда-то под раковину, но у Тэхёна не остается сил даже позлиться на собственную неуклюжесть. Он оставляет осколки как есть, поднимая только щетки с плитки, и обещает самому себе их тщательно вымыть уже после того, как поспит. Мазь оказывается оставленной в спальне, зря только потратил время на поиски. Тэхён выдавливает вязкую субстанцию себе на пальцы, тут же начиная втирать в ноющее плечо. Это какая-то злая шутка — кожа ничего не чувствует, зато изнутри будто что-то хочет ее разорвать. Лицо кривится в мучительном выражении, потому что Тэхён пытается спуститься рукой вниз по лопатке, выкручиваясь всем телом. И сейчас как никогда остро ощущается собственная беспомощность. Ненужность. Кровать холодная и неуютная, но Тэхён слишком вымотался, чтобы придать этому значение. Он моментально проваливается куда-то, даже не укрывшись одеялом, стоит только опустить голову на подушку. Перед этим позволяет себе маленькую слабость, помимо прочих: к чертям отключает телефон. В надежде, что Чимин справится со всем без него… а он сам устал справляться. Убийство первого и единственного наставника не должно было что-то в нем надломить, но почему-то надломило. Давон был чертовой мразью. Он был грубым, вечно недовольным и каким-то злым: то ли на жизнь и всех окружающих, то ли просто на самого себя. Давон был непризнанным гением в своей сфере, но это его единственное достижение. Давон даже не имел семьи — Тэхён откуда-то знал, что тот развелся незадолго до того, как сам Ким выпустился из-под его крыла. Почему-то после этого мужчина так и не вступил в брак во второй раз. Видимо, не нашлось человека, который смог бы вынести его тяжелеющий с возрастом характер. Давон жил по своим понятиям, по своему уму, и, даже если ошибался, продолжал стоять на своем. Тэхён перенял у него слишком многое… и не хотел бы повторить его судьбу. Тэхёна страшит даже мысль об этом. Он спит весь день и просыпается только тогда, когда чувствует, что в какой-то момент перестает дышать. Постель оказывается мокрой, спальную футболку можно выжимать от холодного пота, и волосы слипаются так, будто их неделями никто не мыл, хотя Тэхён принимал душ совсем недавно. Он подрывается на кровати, хватаясь за горло. Перед глазами все бегает, в вечерней темноте практически невозможно ничего различить. Ему страшно, что он здесь совсем один и никто не сможет ему помочь. Дрожащей рукой нащупывает телефон. Не хочет звонить в скорую, да с такими симптомами и не позвонишь, и только ставит таймер, засекая ровно минуту. Задерживает дыхание специально — борется тем, с чего и началось. Улетающие секунды на экране, режущем глаз своей яркостью, помогают словить необъяснимый контроль. Тэхён четко знает, какая цифра последует за прошлой, и будто может ощутить само время. Уже в следующую минуту он дышит, грудная клетка движется на каждые пять секунд, и Тэхён концентрируется только на этом, потому что чувствует, что может улететь куда-то далеко, и спасти его из такого состояния никто не сможет. Все длится ровно десять минут, после чего он выключает телефон, устало валясь на влажные простыни, неприятно липнущие к коже. Сон снимает рукой. Тэхён даже не помнит, что ему снилось и что могло спровоцировать приступ. В голове проносятся только какие-то отголоски страшных мыслей, а изо рта выходят свистящие хрипы, раздирающие горло изнутри. Тэхёну не нравится мысль о собственной болезни, потому что у него даже нет аптечки на все случаи жизни, и он чувствует себя каким-то ребенком, которого мама оставила болеть одного, уйдя на работу. Он бы мог сейчас позвонить матери, но не хочет будить ее и тревожить на ночь. Не маленький уже, должен сам справиться. Тэхён отправляет в стирку свою уже порядком изношенную коричневую куртку, перед этим вытащив из нее полупустую пачку сигарет и черную матовую зажигалку и оставив их на комоде в спальне. Сам же открывает шкаф, собираясь надеть что-то потеплее: лекарства сами себя не купят, а погода за окном все еще оставляет желать лучшего. Вечерами всегда холоднее. По голой, еще не остывшей от пота, коже бегают мурашки, пока Тэхён переодевает спальную футболку, меняя ее на объемную бежевую толстовку, от которой все еще еле ощутимо пахнет порошком. Натянув на себя черные джинсы, Тэхён достает из дальнего отдела шкафа утепленный пуховик, который не надевал с тех пор, как окончательно пересел на новую машину. Зато сейчас тот приходится кстати: Тэхён хотя бы может быть уверен в том, что не закоченеет по дороге к аптеке. Его вроде как уже начинает бить озноб. Сигареты и зажигалка прячутся во внутренний карман вместе с бумажником. Тэхён мысленно набрасывает список того, что ему нужно купить, но по большей степени надеется на помощь фармацевта… он в самолечении полный профан. Холодный промерзший воздух раздирает и без того больное горло. Тэхён останавливается у двери подъезда, взглядом прослеживая, как разлетаются клубы пара при каждом его выдохе. Это навевает ему воспоминания о том, что в детстве он сильно радовался наступлению поздней зимы, предрекающей скорое потепление, а напоследок резвящейся своими низкими температурами. Тэхёну нравилось вот так поздно вечером возвращаться из школы и наслаждаться любимым временем года. Сейчас же совсем иначе — солнышка бы и куда-нибудь потеплее, лишь бы не чувствовать этот пробирающий изнутри мороз. На улице уже пусто, однако встречаются редкие прохожие. Тэхён идет, спрятав руки в карманы куртки и накинув на себя капюшон от толстовки. Взгляд упирает в ноги и думает только о том, как бы поскорее добраться обратно в постель, на которой стоило бы сменить простыни после внезапного ночного пробуждения. Проскальзывает шальная мысль взять больничный и отлежаться хотя бы пару деньков… как раз когда в деле нарисовался очередной труп. Тэхён не страдает побегами от собственных обязанностей и не хочет бросать Чимина одного, однако всем будет хуже, если он окончательно сляжет, так и не начав лечение. Тэхён обещает самому себе, что позже напишет Джину. Какими бы ни были их отношения, а тот никогда своими подчиненными не жертвует и не заставляет их прыгать выше головы. Тэхён не то чтобы был исключением в этом, просто сам привык много брать на себя, а заодно и на Чимина, следующего за ним по пятам как курица-наседка. — Дядя, а закурить не найдется? На дороге вырисовываются двое парней. По мнению Тэхёна, еще мальчиков, но каких-то слишком борзых для того, чтобы преграждать путь абсолютно незнакомому человеку. Тэхён останавливается в паре метров от них, поднимая уставший и недовольный взгляд. Впервые видит их в своем районе. Заблудшие, что ли? Иначе бы знали, как и вся остальная дворовая шпана, что Тэхён уж явно не «дядя» и зарвавшихся подростков угощать сигареткой не станет. — Не курю, — только коротко бросает, решая не ввязываться в конфликт с подрастающим поколением. В куртке так не вовремя начинает вибрировать телефон, и на всю улицу раздается стандартная мелодия. Тэхён тут же достает его, долго смотря на знакомое фото и имя контакта. Палец дрожит, прежде чем нажимает на кнопку сброса. — Вы еще здесь? — с намеком в раздраженном голосе спрашивает Тэхён, потому что два остановивших его парня никуда не делись, а обходить их по газону та еще морока: вся земля размокла и превратилась в грязь. Киму не хочется тратить ночь еще и на стирку ботинок. Парни переглядываются между собой, чему-то улыбаясь. — А мы увидели у тебя сигар… — Еще молоко на губах не обсохло, чтобы обращаться ко мне на «ты», — перебивает Тэхён, смотря из-под нахмуренных бровей. Телефон вновь разрывается звонком. — Шли бы вы отсюда по-хорошему, — с нескрываемой угрозой в тоне. Вот любит же цепляться всякая гадость в те моменты, когда Ким уязвлен. — А то что? — вызов выглядит тупой насмешкой, но Тэхёну совсем не смешно. Он только собирается открыть рот, чтобы провести воспитательный монолог, но женщина, выглянувшая из окна третьего этажа, делает это куда быстрее и лаконичнее. — А то я на вас ведро помоев вылью, шпана малолетняя, — и ее высокий голос звучит особенно громко на фоне ночной тишины. — О, привет, Тэхён! — внезапно добреет она, все еще продолжая зыркать на двух парней, до которых наконец-то начинает доходить, что дело пахнет жареным. — А ты чего, сегодня не дежуришь, что ли? Тэхён прыскает себе под нос, утирая его кончик ладонью, и подыгрывает доброй женщине, благородно поспешившей ему на помощь. — Привет, Наён! Да вот дали сегодня в участке выходной. Сама знаешь, у нас в полиции таким не часто балуются, — и специально выделяет интонациями нужные слова, внимательно следя за бледнеющими лицами двух парней. Бежать им надо, пока дают, а они застывают на месте, не зная, куда себя деть. Тэхён благосклонно позволяет им удрать, шикнув, чтобы убирались по домам и не заставляли родителей волноваться. Не думает, что его слова будут иметь хоть какое-то воздействие, но эти почти дети даже не его профиль… пересекутся, только если те совершат что-то на уровне клофелинщика. Тэхён слышит громкий смех и опасается, что Наён ненароком выпадет из окна, настолько ей становится смешно из-за этой картины и двух убегающих подростков. Тэхён тоже смотрит им вслед, пока те не скрываются за углом, а после поворачивается к окну, из которого льется яркий свет, режущий глаз. Ладонь приходится выставить козырьком, чтобы суметь различить женский силуэт, активно машущий ему рукой. Тэхён улыбается в ответ, совсем не подозревая о том, что в темноте и с такого расстояния его выражения лица может быть не видно. Телефон наконец замолкает. — Что, уже не справляешься с дворовой шпаной? Стареешь, Тэ, — с доброй издевкой говорит женщина, ставя локти на подоконник. — Зато ты всех под себя подмяла, — также шутливо отвечает Ким, про себя отмечая, что Наён, которую он привык видеть всегда в собранном состоянии, сейчас же выглядит по-домашнему: с пучком темных волос на голове и в вязаном голубом свитере, свисающем с одного плеча. Тэхён знает, что она его ровесница, но кажется на десяток лет младше — настолько хорошо сохранилось покрытое заметными только при улыбке морщинами лицо. — Ты сегодня не в аптеке? — Не, — тянет женщина, отодвинув мешающую занавеску куда-то за себя. — Я ночные больше не беру. А ты что, в аптеку собрался? Заболел? Тэхён пытается вспомнить тех, кто еще работает с Наён, но лица как-то расплываются в памяти. Он на самом деле надеялся, что она поможет ему с лекарствами, да и он ей доверяет если не как специалисту, то как просто хорошей женщине, с которой они познакомились практически сразу же, как Тэхён переехал в этот район. — Заболел, — кратко подтверждает Ким, боясь, что они своими ночными криками могут перебудить всех соседей и от ведра помоев придется спасаться уже ему самому. — Тогда не буду держать тебя на холоде, — спохватывается Наён. — Беги скорее, там сегодня Чоын, она даже лучше меня подберет тебе что-нибудь. Ты же, как обычно, к врачу ни ногой… — и недовольно качает головой, из-за чего несколько прядей выпадают из пучка, обрамляя лицо. Тэхён, уже порядком успев замерзнуть, быстро прощается с женщиной, пообещав как-нибудь заскочить к ней хотя бы на работу по старой памяти. Сам не может понять, как сумел сдружиться со своей полной противоположностью, но с Наён его связывают теплые чувства — без лишних изысков, зато искренние. Может, и правда стоит зайти к ней на днях, чтобы обсудить последние новости и общих знакомых. Наён вообще удивительно проста в общении, с ней очень легко найти общий язык даже такому скупому на слова человеку, как Тэхён. Он по большей части слушает ее торопливый щебет, но и она порой способна вытянуть из него откровение — так и длится эта недодружба уже долгие годы. В аптеке пахнет свежестью и специфичным запахом лекарств. Фармацевт сидит у кассы, подперев щеку рукой, и что-то внимательно смотрит в планшете, прислоненном к стеклу. Оттуда слышатся звуки стрельбы и чьи-то крики, и Тэхён тут же хмурится, потому что у него ко всему прочему начинает болеть голова. Сверху мерцает белая лампа, вызывая резь в глазах. Давно ему не было настолько хреново, обычно Ким болеет лучше — просто сваливается от усталости и спит сутками, превращаясь в капризного ребенка при пробуждении. — Добрый вечер, — вежливо здоровается, прокашливаясь. Чоын поднимает на него взгляд, отвлекаясь от своего сериала и ставя его на паузу. — Мне что-нибудь… от простуды, — Тэхён задумывается на секунду, не зная, как охарактеризовать собственное состояние. — Температура, сопли, кашель? — просто спрашивает женщина, с первого взгляда поняв, что ей придется выступить не фармацевтом, а именно врачом, потому что такие люди, как Тэхён, принципиально не обращаются к специалистам, пока не станет совсем плохо. — Температура совсем немного повышена, — он даже не додумался померить, поэтому говорит по ощущениям. — Нос заложен, но без соплей. Кашель сухой, приступами. Полчаса назад я не мог дышать, и грудь будто что-то сдавливало. — Приступами? — переспрашивает фармацевт, смотря из-под стекол своих толстых очков. — Утром… но я думал, что это по личным причинам, — неуверенно бормочет Тэхён, начиная сомневаться в собственных словах. — И сейчас проснулся из-за того, что горло свело судорогами. — Так вам, может, ингалятор нужен? — уточняет Чоын, начиная что-то перебирать на прилавке. — Чего? — Астмой болеете? — и говорит как с безумцем. Тэхён в большей степени ощущает себя потерянным ребенком, бездумно хлопая глазами на чужой вопрос. Женщина тут же смягчается, «снимая» с себя серьезный вид, и достает небольшую зеленоватую упаковку, сразу же ее открывая. Внутри оказываются небольшой баллон и дозатор. — Рассказать, как пользоваться? — Тэхён машинально кивает на это, продолжая пребывать в каком-то подвешенном состоянии. — Вот так собираете ингалятор, — показывает женщина. — Делаете медленный вдох и в этот же момент нажимаете на клапан баллона. Продолжаете вдыхать лекарство. Потом убираете ингалятор и задерживаете дыхание секунд на десять. Обязательно сполосните рот водой после этого. Легко же? — участливо спрашивает женщина, и Тэхён вновь кивает, превращаясь в болванчика. — Попробуйте сами. Он берет протянутый ингалятор в руки и под внимательный взгляд фармацевта делает все так, как ему сказали минутой ранее. Сразу же чувствует, что спазм, сдавливающий его грудную клетку и не дающий сделать и вдоха, куда-то прячется, но не уходит насовсем… — Легче? — Легче. — Вы только этим не балуйтесь, сходите к врачу за точным диагнозом и лечением, — советует фармацевт, прекрасно понимая, что Тэхён может сделать себе еще хуже, если спустит все на тормозах и начнет бездумно пользоваться астматическим ингалятором. — Вы говорите, что это астма? — Тэхён прокручивает в руках ингалятор, прежде чем спрятать тот обратно в упаковку. Затем достает бумажник, собираясь расплатиться. Параллельно думает о том, что бы докупить еще что-то от головной боли и температуры, и все-таки указывает фармацевту на знакомые препараты, постукивая пальцем по стеклу. — Похоже на то, — пожимает плечами женщина, пряча лекарства в маленький фирменный пакет. — В семье никто не болеет? Курите? Тэхён усмехается, перебирая сложенные в ряд купюры. — Болеют. Курю, — кратко отвечает, пока фармацевт выдает ему сдачу, а касса шумно печатает чек. — Вот видите… придется бросать. Тэхёну на секунду становится плохо из-за мысли о расставании с излюбленными сигаретами, и он отгоняет ее от себя. Хотя покурить сейчас тянет больше от привычки и стресса, нежели от реальной потребности. Он знает наперед, что начнет задыхаться, как сделает первую затяжку, и только поэтому не спешит рисковать. Ощущение не из самых приятных… и как его угораздило вляпаться так? Дорога домой проходит намного спокойнее, чем до аптеки, и уже на кухне Тэхён, бросив пакет на стол, открывает окно нараспашку, впуская внутрь свежий воздух. Ставит чайник на плиту, начиная кипятить воду, а сам возвращается в коридор за оставленным телефоном. Экран разрывается из-за оповещений, собравшихся за весь день: с десяток сообщений от Чимина, который пытается держать в курсе дела Давона, несколько — от Джина, недовольного внезапным отсутствием своего сотрудника, когда всех вокруг поглотило самое настоящее пекло, одно — от Юнги, интересующегося здоровьем… ровно двадцать семь сообщений от Чонгука и почти столько же пропущенных звонков от него же. Видимо, беспокоился больше всех, но Тэхён сейчас не в состоянии найти в себе силы, чтобы сказать ему хоть что-то. После тех обвинений… Тэхёну не нравятся собственные мысли о возможной причастности Чонгука к происходящим убийствам, но он не может полностью выбросить их из головы или хотя бы отставить в сторону. Он понимает, что это несправедливо и нечестно по отношению к человеку, с которым делит постель и не только ее… и все же… все же… люди вокруг продолжают умирать. Не чужие люди, и единственная, кто выбивается из общей картины, — это Соыль, но вполне возможно, что пока просто не видна ее таинственная связь со всеми остальными убитыми. Йеджуна Тэхён знал еще со времен учебы, а после жизнь еще не раз сталкивала их лбами, после позволяя спокойно разойтись: так, будто и не пытались выжить друг друга со свету. С Давоном Тэхёна, конечно, связывали более теплые отношения. По крайней мере, Давон только в самом начале пытался образумить его и не дать влезть в работу органов, но потерпел поражение и смирился с этим, поставив новую цель: хотя бы вырастить из Тэхёна достойного человека. Преуспел ли он в этом? Тэхён и сам себе ответить не может, зато отчетливо помнит момент их последней встречи еще несколько лет назад, когда Давон подавал заявление на перевод в более спокойный отдел, оставляя после себя протеже — уже порядком прожженного Тэхёна, вполне способного позаботиться о себе самостоятельно. Тэхён в нем и его уходе разочаровался. Разочарован и сейчас. Уходом уже другим. За ночь Ким успевает выпить чай, променяв на него свой химозный кофе, разобрать бумаги, которые еще давно притащил с работы домой, поменять влажное постельное белье и немного поспать, провалившись в какой-то глубокий беспамятный сон. Даже не шевелится, наутро просыпаясь с затекшими конечностями, но это все равно хорошо. Потому что дышится всю ночь спокойно, и тяготящий груз в груди куда-то девается. На работу Тэхён добирается бодрячком: посвежевшим после душа и плотного завтрака. Хоть немного начинает походить на здорового человека, но в управлении его все равно все встречают удивленными взглядами, потому что наслышаны о том, что произошло ночью. И что поражает сильнее: смерть Давона, знаменитого в узких кругах, или реакция Тэхёна на его смерть? Ведь каждой собаке в управлении известно, какое влияние оказал отпетый оперативник на становление второго себя — немного «улучшенной» версии. У Джо, такого же взбудораженного, как и все остальные, Тэхён узнает о том, что Чимин уже успел куда-то уехать, утащив за собой нескольких стажеров, которым только в радость поднабраться опыта в столь громком деле. Джо также делится тем, что Чонгук сейчас здесь, и, по слухам, Джин припряг его в какое-то новое дело, которое ведет Минджо, — и этого достаточно для того, чтобы у Тэхёна загорелись глаза и участилось дыхание. В панике. Потому что он знает, что Минджо уже давно ничего не ведет, кроме расследования с участием Вэя, и, черт, Тэхён просто готов убить Джина за то, что тому так неймется. За то, что тот так беспринципно вводит в работу управления людей, которым путь сюда заказан. И это только подкрепляет Тэхёна в собственном убеждении, сложившемся за ночь: Чонгука отсюда нужно убрать всеми возможными способами. У того чувства самосохранения нет, и Тэхёну придется постараться, даже если в глазах остальных он будет выглядеть полным мерзавцем. — Чонгук в моем кабинете? — только спрашивает Ким у Джо, который вяло кивает на это, исполнив свою миссию. У охранника ночь, видимо, тоже была тяжелой, но оно и неудивительно, ведь все управление стоит на ушах с тех пор, как нашли Давона, пока Тэхён все это время спокойно пребывал в своей квартире, пытаясь собрать самого себя по кусочкам. — Славно. В кабинете кипит чайник и царит какой-то непривычный порядок. Бумаги сложены по стопкам и даже как будто уменьшились в количестве, а еще протерта пыль со всех полок и даже со старого компьютера Тэхёна. Техника раньше умирала то ли от грязи, то ли от старости, а отмытой выглядит очень даже ничего. Вот бы еще и работала также. Тэхёну кажется, что он здесь не появлялся около месяца, а не всего лишь сутки, — настолько чужое присутствие изменило внешний вид помещения. Тэхёну даже неловко портить здесь все своим внезапным появлением, но он, честно сказать, приехал только ради того, чтобы написать заявление на отпуск без содержания и оставить его у Джина. Уже предвкушает реакцию, но если подозрения фармацевта подтвердятся… Тэхёну в органы путь будет заказан. И вот это страшит больше всего — остаться без дела всей жизни. Ингалятор предусмотрительно лежит в кармане утепленной куртки вместе с нетронутой пачкой сигарет и зажигалкой, от которой Тэхён никогда не сможет отказаться. Хотя бы будет носить с собой как талисман на удачу. Весьма корявую. Тэхёну по жизни особо никогда не везло. — Ты говорил, что будешь в лабораториях, — начинает он с порога, обращая на себя внимание Чонгука. Тот, снова в очках, занимает рабочее кресло самого Тэхёна, оккупировав весь стол разложенными на нем бумажками, из-за которых у Кима начинает дергаться глаз. Чонгук хоть когда-нибудь вылезет из своих кип или продолжит все время прятаться за ними, как делает это сейчас? — Я сказал, что буду работать, — отвечает Чонгук незаинтересованно, подчеркивая яркой ручкой что-то в своей писанине. — Как видишь, я здесь. А ты не приехал тогда и даже не удосужился мне перезвонить, — и высказывает собственную обиду, потому что почти ночь не спал из-за переживаний о том, куда пропал Тэхён, состояние которого, по словам Чимина, оставляло желать лучшего. Чонгуку он небезразличен… хоть и не заслуживает чужого волнения, когда смеет поступать вот так. Опять убегает. — Я спал, — сухо проговаривает Тэхён, вешая куртку в углу кабинета, прежде чем подойти к собственному столу и опереться бедром о край, смерив настороженным взглядом сидящего рядом мужчину. — Кому ты пытаешься соврать? Мне? — неожиданно взрывается Чонгук и так сильно вскидывает голову, что с переносицы чуть не слетают очки, вовремя остановленные рукой, прижавшей их обратно. — Тэхён, что происходит? — и звучит этот вопрос слишком беспомощно. — Я устал от тебя, — болезненное признание. — Почему у нас вечно все происходит… так? Так плохо. Тэхён ничего не отвечает и лишь отводит глаза в сторону стола Чимина, на котором больше нет рамки… Видимо, та не пережила своего падения, и по стеклу, за которым пряталась фотография, пошла трещина. Чимин такое не любит и, скорее всего, приобретет что-то новое на замену, а не постарается склеить старое и разбитое. В этом отношении они с Тэхёном сильно различаются. — Где ты был в ночь убийства Йеджуна? Закурить бы сейчас, вот только в горле как предупреждение застревает ком. — Что?.. — неверяще переспрашивает Чонгук, положив ладони на подлокотники кресла, чтобы удержать себя на месте. — В период с полуночи до часу… Где. Ты. Был? — Тэхён разговаривает с ним тем тоном, который Чон явно не заслуживает. Не от этого человека и не в их ситуации. — Ты смеешься надо мной, Тэхён? Я уже все рассказывал… — как-то жалобно отвечает Чонгук, и его кажущиеся большими из-за очков глаза распахиваются еще сильнее. Он смотрит на Тэхёна умоляюще, но тот лишь поджимает губы, нервно отводя глаза в сторону. Не находит в себе сил взглянуть на Чонгука прямо, потому что стыдно. Стыдно это все сейчас озвучивать вслух. Стыдно признавать, что действительно подозревает Чонгука в причастности к делу клофелинщика. Еще непонятно, каким образом… Стыдно произносить все эти обвинения, отражающиеся в чужих глазах нестерпимой болью и обидой. — Где ты был в то утро, когда мы обнаружили Соыль? — все равно продолжает давить Тэхён. — В лаборатории! А потом приехал в управление! — на надрыве восклицает Чонгук, тут же вскакивая на ноги. Сам встает рядом с Тэхёном, обхватывая дрожащими пальцами его подбородок и резко поворачивая к себе. — Смотри на меня, — просьбой. — Посмотри! Тэхён переводит на него пустой темный взгляд, и это заставляет Чонгука усилить хватку настолько, чтобы стало больно. Однако Тэхён не ведет и бровью и даже не пытается выбраться или убрать чужую руку с лица. Дает прощупать границы собственной покорности, но на самом деле просто впервые за долгое время видит в глазах напротив это пламя, практически сливающееся с яркими рыжими концами волос. — Но всю ночь до этого тебя не было на рабочем месте. Где, Чонгук? — Я спал! Ночью люди спят, Тэхён! А не убивают других людей! — Где ты был позавчера? — С тобой, блять! Я был с тобой! — будь воля Чонгука, он бы уже несколько раз врезал по чужому хмурому лицу, смотрящему на него то ли с восхищением, то ли с желанием закопать окончательно. Как не получилось сделать этого в далеком прошлом. — Нет, ты не понимаешь, — Тэхён все же отводит руку от себя, обхватывая запястье Чонгука. Держит крепко, оставляя конечность вытянутой на тот случай, если Чонгук решит сорваться. Но тот даже не рыпается и только шумно дышит, пытаясь успокоить самого себя. — Давона убили примерно в девять часов вечера. Я в это время все еще был в баре с Юнги. А ты? — а Тэхён намеренно вводит его в это состояние беспомощности. — Работал дома, если ты не заметил. Ты пришел тогда и прервал мою работу, — сдаваясь, произносит Чонгук, и Тэхён может услышать дрожь в голосе, затихающем в конце. — Времени было достаточно, чтобы… У Чонгука на секунду перестает биться сердце. Он прислоняет ладонь ко рту Тэхёна, заставляя замолкнуть. Не дает договорить, потому что ничем хорошим это не закончится, а Чонгук не сможет найти в себе силы для того, чтобы снова собрать себя в цельную картинку. Именно, что картинку. Тэхён сводит брови к переносице, и Чонгук рукой чувствует, что тот собирается что-то сказать. Что-то ужасное и до боли несправедливое. Чонгук с силой отталкивает его от себя, и Тэхён бедром больно упирается в стол, опешив. Это все было сплошной ошибкой. — Почему в машине Давона пахло твоими духами? Чонгук замирает, боязливо распахнув глаза. Теплота в них неизбежно угасает, уступая место какому-то злому огню. В силах ли кто-то его обуздать? — В чем ты, блять, еще хочешь меня обвинить? Тэхён! В чем я еще виноват, ну?! Давай! Свесь на меня все! Как ты умеешь, ты — оперативник… Чонгук взрывается так сильно и ярко, как никогда раньше. Тэхён может распознать этот кислый привкус тягостной скорби и нерастраченного гнева. У Чонгука есть все основания злиться — его вновь припирают к стенке, его вновь обвиняют в том, что от него никак не зависело, он вновь в том моменте, когда его жизнь начала рушиться по кирпичикам. Тэхён замечает влагу, скопившуюся в уголках чужих глаз, и ему самому теперь становится не кисло — горько. Он знает, что Чонгук не станет плакать перед ним, однако из-за его открывшейся боли Тэхён тоже начинает испытывать нечто схожее с ней. Однако он не может поступить иначе по многим причинам… одна из которых сейчас находится в управлении, хотя должна вести размеренную жизнь в лабораториях. Тэхён правда думает, что поступает правильно. — Прости. Чонгук задыхается от возмущения, прикладывая левую руку к груди. Сердце сжимается в болезненном спазме. Прости. Блядское «прости»? — Я вызову тебя в качестве свидетеля по делу о смерти Йеджуна, — Тэхён забивает последний гвоздь в крышку гроба. Или прикапывает землей? Чонгук прикрывает глаза, истерично всхлипывая, и зарывается пальцами в волосы, с силой оттягивая пряди. Ему хочется очнуться от этого кошмара, но, когда он снова раскрывает веки, ничего не меняется. Только все расплывается перед стеклами очков. Нервно подрагивающие руки невольно сжимаются в кулаки, и на внутренней стороне ладоней остаются болезненные следы от ногтей. Это все не могло стать еще хуже, но почему-то стало. — От свидетеля до подозреваемого один шаг, — тихо подмечает Чонгук, и от него веет безысходностью. — От подозреваемого до обвиняемого… даже шага нет. — Мне жаль, — все же признается Ким. — Нихрена тебе не жаль, Тэхён, — тут же перебивает Чонгук. Его тон будто холодеет в несколько раз, хотя еще минуту назад горел от злости. На ее место пришло самое настоящее смирение. И вот это страшно. Что даже в такой ситуации Чонгук предпочитает смириться. — Если бы ты хоть раз в жизни меня пожалел… видимо, этого бы разговора никогда не случилось, — он правда не жалел? — Делай что хочешь, — на выдохе произносит Чонгук, складывая руки на груди и обнимая себя в какой-то смутной попытке защититься. — Адвокат, благо, у меня есть. Тэхён горько усмехается на это. — Пройдем, — даже не смотрит в глаза. — Нужно оформить документы.