инъекция

А адвокат известно что: адвокат — нанятая совесть.

«Подросток» — Ф. М. Достоевский

            «Синичку» они нашли давно, еще в студенческие времена. В квартале и сейчас стройным рядом располагаются различные заведения: от дорогих ресторанов до развязных клубов. Однако выцепить взглядом простой и почти неприметный бар среди ярких вывесок и громоздких украшений практически невозможно. Тэхён помнит, что впервые их компанию сюда привел Хосок. С тех пор утекло много воды… Но почему-то именно это место остается неизменным, будто совсем неподвластно времени. Тэхён заранее взял бронь на столик, хоть это вовсе и не обязательно, ведь бар не особо пользуется популярностью даже в выходные дни. Закономерно возникает большой вопрос: каким образом ему все еще удается выживать среди модных заведений. Сюда не заходит молодежь, только если не гонится за каким-то неуловимым духом прошлого, в основном столы занимают взрослые и не совсем состоявшиеся люди. Впрочем, сам бар очень приличный: на памяти Тэхёна здесь не было ни одной драки и ни одной попойки. Просто люди, просто отдых, просто вкусно, потому что бар предлагает большой выбор настоек. У Тэхёна еще с юношества была мечта попробовать их «пьяное дерево» — огромную подставку, вмещающую в себя до двенадцати стопок, наполненных алкоголем. Мечта уже давно осуществлена, но Тэхён даже сейчас может ощутить то мимолетное счастье, когда под звонкий смех его друзей вынесли это настоечное чудо… Даже сейчас может ощутить тоску, потому что хорошее беззаботное время уже безвозвратно утрачено. Тэхён пересекает порог бара «Синичка» ровно в семь часов, тут же оглядываясь по сторонам. К нему подходит официант — совсем еще паренек, видимо, на обучении — и, услышав имя, провожает к столу, находящемуся в углу, поближе к барной стойке и декоративному камину. Тэхён мельком осматривает интерьер, который ни капли не изменился за все это время, однако за помещением тщательно ухаживают. На стенах чередуются между собой бордовые узорчатые обои, частично прикрытые деревянными панелями, и какие-то абстрактные фотообои. Позади севшего на диван Тэхёна вообще на желтом фоне изображены женские руки с ярко-красным маникюром, играющие в покер. Вокруг по всему помещению расставлены столы, каждый из которых представляет свой укромный уголок, отличающийся по цвету. У «Синички» нет какого-то единого концепта, и если каждую вещь интерьера отсюда взять в отдельности, то она покажется странной и несуразной, но почему-то в этом месте все представляет собой гармонию. В глаза бросается и ярко-голубой камин, черт знает для чего поставленный здесь. Зато в центре бара лежит дивный узорчатый ковер, напоминающий те, которые пылились у бабушки в деревне, — и Тэхён почти что может ощутить себя дома. В ожидании Юнги Тэхён заказывает себе какой-то простой суп, чтобы не пить на пустой желудок, и любимые чесночные гренки из черного хлеба. Здесь они получаются лучше всего. Заодно берет и сливочную настойку, буквально рюмку в сорок грамм, чтобы не сидеть с недовольным лицом, встречая так старого друга. Тэхён честно не знает, что будет заказывать Юнги, поэтому даже не предпринимает попыток выбрать за него, надеясь, что тот не обидится. В любом случае в «Синичке» работали довольно быстро, потому что кухня была не особо сложной, а поток людей — не таким уж и большим, чтобы не суметь с ним справиться. Тэхёну успевают принести его суп, который он намеренно растягивает, водя ложкой по тарелке, прежде чем к нему подходит Юнги, возникший будто из ниоткуда. Тэхён не заметил его появления раньше, увлеченный горячим бульоном. Видимо, теряет чуйку. — Стареешь, — вместо приветствия, и Юнги кивает в сторону тарелок и стоящей возле них рюмки. — Ты тоже недалеко от меня ушел, — хмыкает Тэхён и тут же звучно сербает, прекрасно зная, как Мин ненавидит этот звук. Юнги сразу же хмурится, сводя прямые брови к переносице, и принимает недовольный вид, но при этом не делает никакого замечания — с Тэхёном это попросту бесполезно. Он оставляет свое пальто висеть на спинке стула, чтобы не идти до общих вешалок, стоящих поодаль возле входа в бар, и берется за меню, начиная перебирать страницы в поисках чего-то съестного, потому что сам за целый день не сумел толком ни пообедать, ни поужинать. — Слушай, давай по «дереву», как в молодости? — внезапно предлагает, на что Тэхён поднимает скептический взгляд, оторвавшись от своей тарелки. Ложка звонко стучит по краю, прежде чем застыть в воздухе. Тэхён демонстративно макает успевшую остыть гренку в белый соус и откусывает от нее большой кусок, начиная громко хрустеть. — Мне завтра на работу, — очевидная вещь. — Так мне тоже, — усмехается Юнги. — Не куксись, Тэ, я же вижу, что тебе это надо для того, чтобы развязать язык, — и добавляет уговаривающим тоном. — С каких пор пара рюмок может развязать мне язык? — в тон ему отвечает Тэхён, не собираясь вестись на явную провокацию. Однако Юнги может додавить, если захочет. Не зря его в узких кругах прозвали адвокатом дьявола — тот и самого черта доведет до искреннего раскаяния, а после оправдает и простит. Юнги ничего не отвечает, только негромко подзывает официанта, который все это время косился в их сторону, стоя наготове. И как только он подходит, слегка наклоняясь над столиком, Юнги диктует заказ, все же остановившись на «пьяном дереве». Осмотрев скудный запас на столе, выбирает еще и закуску, не принимая чужих возражений. Они с Тэхёном видятся не так часто, как того хотелось бы, а потому имеют полное право хотя бы на один вечер разгуляться по полной. Не до безумных молодежных пьянок, но все же. Юнги видит эти какие-то непонятно потухшие глаза Тэхёна, собираясь за этот вечер хоть немного вернуть его в строй. Ким уже скоро совсем зачерствеет, и так покрыт этой непробиваемой корой, призванной стать щитом, а на деле только усугубляющей и без того неприятный образ. Так вдвоем и сидят в тишине, изредка прерываемой звоном ложки о тарелку, пока Тэхён пытается вести борьбу со своим супом: тот вкусный, но, похоже, не попал в настроение, иначе невозможно объяснить вдруг пропавший аппетит у вполне здорового и сильного мужчины. Зато гренки пошли на ура — от них не осталось и крошки. Юнги лишь безразлично следит за трепыханиями Тэхёна, задумчиво водя пальцем под нижней губой и слегка оттягивая ее, прежде чем опомниться и отпустить. — Чимин говорил, ты занялся очередным «аварийным» делом… — неуверенно начинает Тэхён, отставив свою тарелку в сторону. Юнги настороженно смотрит в ответ, раздумывая над тем, что может сказать. А потом понимает — это же Тэхён. Ему можно поведать все. — Да, — кратко соглашается и продолжает сам, прежде чем поступит следующий вопрос. — Совсем недавно одна маршрутка на трассе влетела в столб. Погиб только водитель. Пассажиры остались с травмами. Тэхён что-то такое припоминает, но не совсем уверен, потому что, занявшись собственным расследованием, перестал следить за всем остальным. Даже не знает, когда открывал новости, чтобы лишний раз не заставлять себя нервничать из-за упоминаний Йеджуна или Соыль. Такие смерти всегда привлекают внимание общественности… На это и был холодный расчет серийника. — Допустим, — Тэхён пожимает плечами. — Так кого ты по итогу защищаешь, если водитель мертв? — Его начальника, — поясняет Юнги, прокручивая чужую рюмку в пальцах. Размеренный стук раздается по столу. — Это не просто маршрутка. Она — одна из. Частники. Людям часто приходится ездить на работу из нашего города в другой, — Тэхён кивает, потому что и сам нередко уезжал, прежде чем осесть здесь с корнями. — Городской транспорт дешевле, но он едет дольше и проселочными путями. Поэтому люди предпочитают таких частников, потому что те «с ветерком» могут доставить их до нужного места. — Вот твой «ветерок» и показал себя, — недовольно произносит Тэхён, с силой поджав губы. — Если бы они водили аккуратно на дорогах и имели нужные лицензии… это же все неофициально, так? Просто чей-то бизнес, — Юнги соглашается, еле заметно поведя подбородком. — Даже не регламентируется городом… Просто скажи, какого черта ты за это взялся? Пусть сажают создателя этой богадельни, пока он еще кого-то не угробил. Автобусы медленнее, но надежнее, — подводит итог своей речи Тэхён, сказав все, что думает, как на духу. Юнги лишь снисходительно улыбается ему. — Ты никогда не мог меня понять… — говорит в пустоту, приподняв уголки губ. Тэхён весь подбирается на месте, беспардонно укладывая локти на стол. — Так объясни, — просит. — Этой же логикой ты руководствовался, когда нас с Хосоком… — Подумай о том, — перебивает его Юнги, сложив руки в его же манере, только замком перед собственными губами. — Скольким людям придется тратить даже не минуты, а часы для того, чтобы добраться с работы домой и обратно? Ты думаешь, это так просто? — Они обогащают карман человека, который не может установить даже минимальные правила безопасности для водителей, работающих под его началом. — Поверь, он уже осознал свою ошибку, — отвечает Мин. — Лучше бы было, если на этих людях наживалась городская казна, которая уже лет так двадцать не ремонтировала ничего в своих автобусах? Да они же разваливаются на ходу, — усмехается Юнги. — Если прикроют, как ты выразился, «богадельню», начнется самый настоящий хаос. — Ты преувеличиваешь, — Тэхён отказывается принимать эту правду. — Может и так, — Юнги не намеревается спорить, потому что все так, как он и сказал ранее: Тэхён со своей твердолобостью просто не способен понять такой мотив — почти хороший, но с ложкой дегтя на самом дне. Удивительно, ведь Ким работает как раз-таки с отпетыми мерзавцами, но все равно многие вещи ему не дано осознать. Может, оно и к лучшему. — Хочешь поговорить о вас с Хосоком? — внезапно спрашивает у него Юнги о том, что уже давно не дает покоя. — Хочу, — успевает ответить Тэхён, прежде чем один официант приносит заказанные закуски и, спешно убрав ненужную посуду, освобождает центр стола для своего напарника, который ставит на него «пьяное дерево» — самый настоящий шедевр алкогольного искусства. Юнги тут же подхватывает ближайшую к себе стопку: в ней оказывается похожая на вишневую настойка. Тэхён следует его примеру, беря верхнюю. Он по цвету понимает, что это его любимая сливочная — почти ничего другого он не пьет, только за компанию, как сейчас. Вдвоем с Юнги закусывают, и жизнь почему-то начинает играть новыми красками. В голову больше ударил не сам градус, а воспоминания о том, как с десяток лет назад они также сидели в «Синичке» своей компанией, совсем не думая о будущем, которое казалось слишком далеким… по итогу наступившим так скоро и неизбежно. — Итак, ты взялся за защиту тех угонщиков, из-за которых мы с Хосоком чуть не умерли, — Тэхён подводит к началу тяжелого для них обоих разговора. — Единственный вопрос: зачем? — не решился спросить это тогда, но спрашивает сейчас. Тэхёну искренне интересно, хоть с того времени утекло много воды. Его плечо все еще ноет, даже в этот самый момент отдавая тупой болью. Хосок и Шэр все еще не оправились и, скорее всего, так и не смогут вылезти из той ямы, которую вырыла для них эта погоня. Зато Юнги — адвокат тех, кто сотворил это все с ними. Когда Тэхён узнал об этом, очнувшись в стенах реанимации почти весь переломанный, у него не было сил на злость или размышления о чужих мотивах — все застилала ужасающая пелена, оставившая свой отпечаток не только во взгляде, но и разуме тоже. Тэхён помнит, что после этого Хосок отдалился от них обоих. От Тэхёна — за то, что по дурости заставил влезть в это дело. От Юнги — за то, что сделал только хуже, решив помочь настоящим виновникам. От себя самого тоже отдалился, потому что Шэр, его ласковая mon chéri… потеряла их долгожданного ребенка. Настолько переживала за Хосока. И Тэхёна в том числе. — Скажи мне, Тэ, — просит Юнги, перекатывая стопку в руках и не поднимая взгляда на своего собеседника. — Тех отморозков все же посадили, я прав? — сухой кивок в ответ. — Им скосили срок? — отрицательное мотание головой. — Может, им смягчили наказание? — Выбрали колонию попроще, — почти выплевывает Тэхён, еле сдерживая себя от того, чтобы выйти покурить. Здесь, к сожалению, нельзя, да и чувство тяжести в груди не дает покоя. То ли сердце сдает, то ли легкие, то ли нервы. И Ким не знает, что из этого всего хуже. — Конечно, — тянет Юнги. — Иначе я был бы непрофессионалом, — Тэхён расширяет глаза в понимании. Доходит? — Что ты так смотришь? — подначивает Мин. — Знаешь, сколько каждый из них отвалил мне за мои услуги? Давай посчитаем, — тон не требует одобрения или согласия. — Твою палату и дальнейшую реабилитацию я оплачивал из своего кармана, — Юнги загибает первый палец. — Управление не могло позволить себе такую роскошь, хоть Джин и унижался перед вышестоящими людьми, — и Тэхён знает об этом. Когда вышел из больницы, узнал. В тот момент чувствовал только горечь и разочарование. — Я также оплатил восстановление Хосока, — второй палец. — Шэр не могла ничего дать, потому что все их сбережения откладывались на рождение ребенка, — которого все равно не стало. — Я также помог и Шэр. Ты помнишь, сколько она пробыла в палате после выкидыша? Хосок тогда еще толком с постели встать не мог, — Юнги переводит дух, прежде чем загнуть третий палец. Язык скользит по губам, увлажняя их. — Чимин. — Не продолжай, — слабо просит Тэхён. — Он до сих пор винит себя в том, что не остановился посмотреть, что стало с вами двумя. Не вызвал скорую и продолжил погоню. — Прекрати, — уже тверже. — Психологи сегодня тоже не бесплатные… — Хватит, — рявкает Тэхён, приложившись ладонью о стол. Несильно, просто чтобы привлечь к себе внимание и суметь перебить. — Я понял тебя, хорошо? Я понял. Давай больше не будем говорить об этом. — Вот и славно, — Юнги, ухмыльнувшись, тянет руку к следующей стопке, и Тэхён выпивает вместе с ним, даже не закусывая. На какое-то время между ними виснет тишина, прерываемая приходящими на телефон Юнги сообщениями от Чимина, который не совсем одобряет такие посиделки с Тэхёном. Недавний их диалог тому подтверждение. Мин лишь коротко печатает, что все нормально, и даже успевает заснять «пьяное дерево». На фоне недовольное лицо Тэхёна, который не успел отвернуться или хотя бы спрятаться за темными металлическими ветвями. Постепенно дерево пустеет, теряя свои «плоды», и оба мужчины чувствуют легкое опьянение, но им достаточно уже и этого: завтра и вправду на работу, а у Тэхёна и без того весь день болит голова. Благо, что без очередных приступов. Такого унижения еще раз он бы не пережил. — Как ты можешь быть так уверен в каждом из своих решений? — Тэхён внезапно задает вопрос, косясь на своего собеседника, который в это время скучающе подпер подбородок кулаком, другой рукой расплескивая жидкость по стакану. Его это увлекает — смотреть на то, как окрашиваются стеклянные стенки в какой-то мутный вишневый цвет. — Я удивлен, что не уверен ты, — в тон ему произносит Юнги. — Что случилось? — Жизнь, — лаконичный ответ. — Так пошли ее, делов-то. — Очень смешно. — Я серьезно, — с хмурым лицом проговаривает Юнги. — Так и скажи: «Ебал я все эти проблемы и всю вашу жизнь». Ты в курсе, что мат освобождает от боли? — Еще скажи, что вырабатывает в организме дофамин, — в своей манере отшучивается Тэхён. — Смотря на тебя, я думаю, что тебе явно не хватает какого-нибудь гормончика радости, — Хосока бы сюда, который поспорил бы об их существовании. — Шоколадку, что ли, скушай. — Как видишь, — тянет Тэхён полупьяно, — я получаю свой дофамин от сливочной настойки. — И именно так люди приходят к алкоголизму, — заключает Юнги, так и не ответив на заданный ранее вопрос. Кто сказал, что он уверен? Совсем скоро «пьяное дерево» утрачивает свои плоды, и его «ветви» остаются пустыми, пока вокруг на столе полукругом расставляются пустые стопки. Оба мужчины отвели душу, начав разговаривать на более отвлеченные темы: немного о молодости, немного об общих знакомых, немного о слухах, ходящих в их кругах, — в общем, обо всем, но ни о чем конкретном, чтобы больше не задевать и без того незаживающие раны. И так наговорились уже — на месяцы вперед, хотя Тэхён от общения с Юнги никогда не устанет. Они вдвоем никогда не были близки, даже не сами познакомились, но почему-то сейчас именно Юнги оказывается тем человеком, который способен и выслушать, и дать совет, и просто безмолвно поддержать, но при этом остаться бесстрастным к чужим проблемам. Он не питает к Тэхёну теплых чувств, между ними нет дружбы как таковой, однако их связь очень сильна. Они могут не понимать друг друга, но никогда не станут осуждать за то, что кто-либо из них сделал. Они могут не общаться месяцами, чтобы потом встретиться вот так, как сейчас, и между ними совершенно ничего не поменяется — это как константа жизни. Тэхён просто знает, что может позвонить ему в любую минуту, и Юнги приедет. Юнги просто знает, что Тэхён заслуживает гораздо большего, чем он имеет сейчас, как и все они. Поэтому и пытается стать тем самым островком спокойствия для человека, который не ощущает его уже очень долгое время. Может, судьба у Мина такая — выступать совестью у тех, кто заслуживает наказания? Не давать ему свершиться, но заставить пожалеть о том, что этого не произошло. — Я не выступаю защитой в деле с маршрутками, — напоследок говорит Юнги, когда они оба уже собираются расходиться, оплатив счет. Тэхён вопросительно смотрит в ответ, набрасывая на себя куртку, и усердно пытается вызвать такси, потому что взгляд замылен и сознание словно в вакууме. — Я всего лишь помогаю тому человеку оформить все официально. — Думаешь, он этим успокоит свою совесть? — тихо спрашивает Тэхён, печатая адрес в приложении. — Его ошибка уже произошла. — И он вправе не допустить ее повторения, — просто отвечает Юнги, шмыгая носом. — Подумай об этом на досуге. Такси Юнги, который не захотел будить Чимина после смены, приезжает гораздо быстрее, и они с Тэхёном обмениваются крепким рукопожатием. Юнги даже хлопает его несколько раз по спине, а после оставляет в одиночестве стоять на улице в ожидании своей машины. Тэхён спешно закуривает, чуть отойдя в сторону от бара, и взглядом следит за передвижением таксиста в приложении, понимая, что он застрял на перекрестке где-то в квартале отсюда. Кончики пальцев, несмотря на тепло от сигареты, начинает морозить, и Тэхён перетаптывается на месте, не вовремя для самого себя вспоминая, что пьяный человек замерзает гораздо быстрее трезвого. Это заставляет его мельком улыбнуться, прежде чем он замечает подъехавшую машину и подходит к ней, по дороге выбросив сигарету в урну. Сделал всего пару затяжек, почему-то не захотев больше. Таксист оказывается неразговорчивым, и Тэхёна это радует. Он уже давно не ездил на пассажирском сиденье и получает какое-то странное удовлетворение от того, что впервые он не ведет, а просто подчиняется чужой руке, держащей руль. И только на середине пути Тэхён понимает, что не хочет ехать домой. В абсолютно пустую и неживую квартиру. Горящий экран телефона, показывающий уже позднее время, слепит глаза, и Тэхён мнется, прежде чем попросить таксиста поменять направление. За доплату, конечно же. Чужой двор встречает сумерками и выбитым какими-то отморозками фонарем. Тэхён прячет руки в карманы куртки и перебегает от машины к подъезду. Сначала по домофону никто не отвечает, но затем в трубке слышится глухой голос, даже из-за некачественного динамика не теряющий своей сонливости, и Тэхён отвечает тихое: «Я». На секунду раздается только шумное дыхание, обладатель которого крепко прислонил трубку к лицу и теперь раздумывает, впускать ли внезапного ночного гостя. Тэхён и сам себе объяснить не может, почему неожиданно изменил маршрут. Почему его повело на знакомый третий этаж в совсем небольшую квартирку, где на пороге встречают важный рыжий кот и его хозяин, недовольно сложивший руки на груди и опершийся плечом на косяк двери. Тэхён чувствует себя каким-то неудавшимся любовником, но он такой и есть на самом деле. Чонгук лишь устало выдыхает, искоса следя из-под стекол очков за тем, как Тэхён раздевается, снимая с себя куртку и ботинки. Ким же мельком замечает за его спиной тусклый свет вытяжки, включенной на кухне, мерно жужжащий ноутбук и стоящую возле него кружку, видимо, с горячей водой и лимоном. Чонгук ничего другого и не пьет. — Зачем ты пришел? Тэхён присаживается на корточки, начиная гладить ластящегося к нему Мурчалкина за ушками и под подбородком, игнорируя заданный вопрос. Чонгук становится еще более раздраженным, но не стремится выгнать внезапного гостя. Только подходит к нему ближе и ведет носом, прежде чем спросить: — Ты пьян? Запах, должно быть, не самый приятный, особенно учитывая, что Чонгук очень чувствителен к любого рода ароматам. Тэхён уже успел узнать, что Чон не переносит вонь от сигарет, но как-то об этом не подумал раньше. Провонял и куревом, и алкогольным шлейфом. Становится так стыдно. Настолько, что Тэхён поднимает круглые глаза на Чонгука, желая подмазаться так же, как делал до этого Мурчалкин. — Душ, — не дождавшись хоть какого-то внятного ответа, Чонгук указывает рукой в сторону знакомой двери, и его голос звучит слишком устало для того, чтобы пытаться сейчас спорить с Тэхёном или продолжать на него обижаться. — Потом можешь остаться, — и кивок головой на спальню. — А у меня еще работа… — Ты спал? — внезапно спрашивает Тэхён, поднимаясь с корточек. Порывается подойти и обнять стоящего напротив мужчину, но вовремя себя останавливает. Душ, точно. — Тебя это не касается. — Я волнуюсь. — Я большой мальчик и могу позаботиться о себе сам, — отрезает Чонгук, поворачиваясь спиной, чтобы вернуться на кухню. Напоследок все же бросает, глядя через плечо: — Кофе сделать? И как ему такому можно сопротивляться? — Сделай, — соглашается Тэхён, сам же заходя в ванную комнату и плотно закрывая за собой двери. Замечает лежащие на стиральной машинке его футболку и шорты, которые он оставил здесь совсем недавно. Чонгук не только их постирал, но еще и выгладил, и этот факт щемит сердце, потому что Тэхён понимает, что Чонгук, может, неосознанно, но все же ждал его возвращения. Или намеревался отдать эти вещи их владельцу. Тэхён быстро принимает душ, смывая с себя сегодняшний вечер, и становится перед зеркалом, обмотав вокруг себя одно полотенце, чтобы успеть высохнуть и так. Тепло здесь становится не только из-за горячей воды и собравшегося пара, но и батареи, которая у Чонгука хорошо работает даже в ванной. Зеркало запотело, и Тэхён аккуратно протирает его краем другого полотенца. В стаканчике вторая зубная щетка — его собственная — и он минут пять в прострации елозит ею по зубам, вымазывая лицо в пасте, после чего умывается и пользуется ополаскивателем. Вряд ли это поможет после десятка настоек, но хотя бы не таким сильным будет перегар. Тэхён думает, что еще хорошо, что он остается в почти трезвом уме: просто настроение стало лучше, отпустили все ненужные мысли, а голова сейчас ощущается ватной. Взгляд падает на стоящий на полочке вытянутый флакон какого-то тусклого коричневатого оттенка. Тэхён узнает в нем парфюм Чонгука и делает себе пометку о том, чтобы приобрести новый в качестве подарка — этот оказывается почти пустым, буквально на пару нажатий. Когда Тэхён выходит, вытирая влажные волосы полотенцем, одетый в свои же футболку и шорты, Чонгук даже не поднимает на него взгляда, продолжая что-то печатать на ноутбуке. Обложил себя какой-то кипой бумаг, от которой даже у Тэхёна разбегаются глаза, хоть он и сам на короткой ноге с бумажной волокитой. На Чонгуке надеты простые очки с темно-серой оправой, делающие его моложе на пару лет. В квартире тепло, но он все равно сидит в большой бежевой толстовке, уже порядком изношенной, но не теряющей своей мягкости. Под глазами залегают еле заметные тени, да и видна воспаленность, но Тэхён уже успел понять, что ему лучше не поднимать тему касаемо чужого сна, чтобы не заставлять нервничать еще больше. Он лишь молча садится на соседний стул прямо напротив Чонгука, которого скрывает экран ноутбука, и благодарно принимает свой химозный кофе, еще не успевший остыть. Из ящика поблизости виднеется недавно купленная ярко-красная упаковка, и это вызывает у Тэхёна еле заметную улыбку, которую он прячет за кружкой с кофе. Как-то его преподаватель еще в университете сказал, что нет ничего лучше, чем пить водку в четыре утра, и Тэхён готов с ним поспорить, потому что в четыре уже нужно пить чай. Сейчас еще далеко до четырех, и водки Тэхён не пил, но момент схожий — нет ничего лучше. Так и сидят в тишине под мерный стук клавиш, и Тэхён успевает за это время выйти несколько раз на балкон, чтобы подышать свежим воздухом и окончательно протрезветь. Его никто не останавливает. Тэхён становится на пороге кухни, порядком устав от чужой твердолобости. Будто своей у него хоть на каплю меньше. Чонгук кажется отстраненным и безразличным, но Ким же чувствует, как того разрывает из-за чужого присутствия: хочется то ли выгнать, то ли позволить быть рядом хотя бы вот так — тихо и без ощущения близости. — Против кого ты бунтуешь? — все же спрашивает Тэхён. Чонгук вскидывает бровью, отрываясь от своих подсчетов. Ким краем глаза замечает несколько графиков, и это вводит его в состояние тихого ужаса. Он бы сам никогда не смог работать вот так. — Не ты ли должен знать о важности сна для собственного здоровья? — Поостри где-нибудь в другом месте, — тут же скалится Чонгук непонятно на что. — И радуйся, что я не бросил тебя на пороге. Хотя мог. — Я бы просто уехал домой. — Так езжай, — на одном дыхании. Пауза. — Чонгук, — и резкий взгляд вместо ответа. — Ты… обижен? Чонгук ошарашенно смотрит на Тэхёна, и его глаза расширяются в удивлении от сказанной Кимом глупости. С минуту виснет звонкая тишина, пока Чонгук раздумывает над ответом, водя языком по кромке зубов. Каждое слово, собирающееся соскользнуть с острого языка, почему-то проглатывается тяжелым комом, оседающим где-то в груди. Ты обижен? Странно, что нет. Чонгук не чувствует в себе ни единого признака гложущей обиды. Способен ли он вообще на это чувство после всего того, что ему довелось испытать и прожить? Пережить? Сейчас он ощущает лишь смутное раздражение и ужасную усталость, вызванные работой без перерыва. Вряд ли это можно охарактеризовать едким словом «обида». Всего лишь желание, чтобы его оставили в покое и дали несколько дней на уединение с собой и своими мыслями. — Тэхён, — Чонгук обращается к нему вкрадчивым голосом. Ким прищуривает взгляд, сложив руки на груди. — Иди поспи, хорошо? — и намеренно как с ребенком. Тэхён почему-то ведется. — Я закончу с работой и лягу тоже. — Хорошо, — безропотно соглашается Тэхён. Чонгук глядит в ответ с подозрением, потому что знает, что так просто с этим человеком никогда не бывает. Прищуривает взгляд, прикусив нижнюю губу, и пытается понять, где кроется подвох. Тэхён только подходит ближе к столу и, забирая с него свою кружку с остатками кофе, тщательно моет в раковине, после вытирая полотенцем, висящим на крючке. Чонгук немо провожает каждое его действие взглядом, отвлекшись от своего файла, открытого на ноутбуке. И это становится катастрофической ошибкой, потому что Тэхён, насухо вытерев руки, беспардонно становится рядом и одним движением руки хлопает крышкой ноутбука. Чонгук даже не успевает возразить, лишь приоткрыв в возмущении губы и выставив ладонь вперед, чтобы помешать этому. Один черт, экран уже погас. И вся работа Чонгука вместе с ним, видимо, тоже. Однако он не произносит ни слова, обреченно оглядывая распечатки с графиками и таблицами, разбросанные по столу. Тэхён скрупулезно начинает складывать их в единую стопку, скорее всего, путая очередность страниц. Чонгук смотрит на это все с каким-то обречением и смирением во взгляде. — Ненавижу тебя, — тихо произносит, и рука Тэхёна случайно мажет по острому углу листа. Ким шипит, смотря на красную полосу, вмиг расплывшуюся по пальцу. — Там есть автосохранение, — Тэхён прижимает палец к губам, облизывая выступающие капельки крови. — А твои бумажки уже покарали меня за тебя, — демонстрирует свое ранение, на что Чонгук закатывает глаза, шумно вздыхая. — Вечно лезешь, куда тебя не просят, — причитает Чонгук, поднимаясь из-за стола и откладывая на него свои очки. Устало промаргивается, пытаясь сфокусировать взгляд, но с каждым разом это дается все труднее: зрение уже ни к черту, особенно после такой нагрузки. Возможно, где-то внутри Чонгук даже немного благодарен за то, что его работу так беспардонно прервали. Он мог бы и до утра засидеться, лишь бы занять себя хоть чем-нибудь и не думать ни о чем, кроме статистики и сопоставления результатов экспериментов. Работа мечты… Чонгук бросает все как есть и выходит из кухни, направляясь в сторону спальни-гостиной, потому что его квартира больше похожа на небольшую студию, предназначенную для проживания одного человека. Маленькая, но довольно уютная. В шкафу, стоящем возле выхода на балкон, Чонгук находит собранную аптечку — целую коробку, в которой рядами уложены различные пластинки и упаковки, а сбоку пристроены бинты, ножницы, перекись, йод… Тэхён не успевает заглянуть дальше, прежде чем Чонгук отодвигает коробку в сторону и протягивает свою руку ладонью вверх, застыв в ожидании. Тэхён вначале не понимает, что от него требуют, но потом до него доходит. — Я тебе ребенок, что ли? Чонгук насмешливо смотрит в ответ. — А кто? — Что ж, — проговаривает Тэхён, вкладывая свою руку. Цепкие пальцы тут же обхватывают кисть, направляя ближе к свету. — Справедливо. Движения Чонгука уверенные и четкие. Он протирает место вокруг пореза бактерицидной салфеткой, льет перекись, на что Тэхён еле слышно шипит и дергается, теряя всю свою мужественность, а после мажет мазью из какого-то тюбика, заклеивая специальным пластырем. Благо, что обычным: Тэхёну не хватало еще появиться в управлении с какими-нибудь тигрятами на пальце на потеху Чимину. — Я бы от такого не умер, конечно, — и не может же нормально выразить свою благодарность. — Но спасибо, — тихо произносит Тэхён, когда Чонгук отстраняется, ставя чемоданчик «первой помощи» обратно в шкаф. Это был простой жест заботы, но Тэхён, сидя на краю постели Чонгука, завороженно пялится на обернутый вокруг пальца пластырь. — Не за что, — просто отвечает Чон, пожав плечами. — А умереть можно от всего, — добавляет, совершенно не думая. — Можно, — соглашается Тэхён, поднимаясь с места. — Но лучше не стоит, — и медленно подходит со спины, кладя свою голову поверх плеча Чонгука. Тот вздрагивает, но не отстраняется в ожидании следующих действий. Слабый алкогольный аромат вперемешку с кофе и сигаретами щекочет нос, но, на удивление, не вызывает отторжения. — Пойдем уже спать, — Тэхён мажет губами по чужой шее, разгоняя собравшиеся мурашки. Чонгук кладет свои руки поверх тех, которые обернуты вокруг его талии, и откидывает голову назад, желая поймать взгляд Тэхёна. — Как ты это делаешь? — спрашивает шепотом. — Что? — Тэхён нежничает осторожно, но ластится словно кот. Прямо как Мурчалкин, который уже видит десятый сон, свернувшись клубком на своей лежанке под батареей. — Это, — будто что-то проясняет. — Смешиваешь меня с дерьмом, а потом ведешь себя так, будто ничего не произошло. — Ты сказал, что не обижен, — хмурится Тэхён. — Я этого не говорил. И действительно, не говорил. Тэхён задумчиво трется подбородком о чужое плечо, и Чонгук, сопротивляясь до последнего, все же ведет ладонью наверх, чтобы погладить мужчину по взъерошенным кудрявым волосам. Тэхён млеет от этой ласки, не совсем понимая, чем мог заслужить этот жест доброй воли, ведь совсем недавно пытался обвинить этого человека в убийстве. С Чонгуком хорошо и спокойно, но с ним же и вяжет что-то неприятное внутри, что Тэхён отчаянно пытается заглушить. Собственные сомнения. Чонгук видится ему падшим ангелом, и пока этот мираж не рассеется… все останется на своих местах. Они оба заваливаются на постель. Тэхён ложится ближе к выходу на балкон, потому что ночью его часто тянет покурить, а после алкоголя — в особенности. Чонгук по своей природе мерзляк, поэтому не противится этому расположению, только укрывается сильнее, поворачиваясь к Тэхёну спиной. Тот мальчик умный и сам достает из комода еще одно одеяло, накрывая им себя и немного Чонгука, потому что знает, что тот любит спать под двумя. И обязательно две подушки, одной из которых пришлось поделиться с Тэхёном. Сам же Ким в этом плане непривередлив: если придется, то он заснет и на том ярко-рыжем диване в управлении, уже после начав жаловаться на отваливающуюся спину и больные ноги. Однако в этой постели спать приятнее. Даже лучше, чем в собственной квартире. Может быть, поэтому что-то дрогнуло внутри и заставило продиктовать таксисту совершенно другой адрес уже на середине пути. Тэхён же был уверен в том, что его не прогонят. А даже если и так, то он остался бы стоять под дверью, потому что домой… не хотелось. В эти унылые три комнаты, пустые до безобразия, но при этом переполненные горестными переживаниями о прошлом. Тэхён ничего с того времени не поменял и точно не собирается делать это в будущем. Квартира же Чонгука кажется ему уютной, но какой-то необжитой, будто ее хозяин здесь практически не появляется, хоть и заметен отпечаток его руки, приложенной к обстановке. Все здесь, начиная от коллекции чашек и одной зубной щетки и заканчивая несколькими одеялами и кучей подушек, говорит о том, что это — Чонгука. Его жизнь — уединенная и отдаленная от всех остальных. Наверное, его устраивает и такая. Немного отшельническая, но не лишенная своей прелести. Тэхён, наоборот, привык крутиться возле людей, в основном ему неприятных, но только это продолжает держать его на плаву. А Чонгуку слишком хорошо в своей самодостаточности. Ему ничего не стоит впустить в свой дом человека, без особых оснований винящего его в преступлении. Человека, который наговорил ему много всего и даже не попросил прощения. Это не говорит о том, что Чонгук — слабохарактерный и всепрощающий. Просто ему ничего это не стоит — вот такой вот он. Отчасти мягкий и ранимый в тех местах, где можно пробить, отчасти кремень, где этого сделать невозможно. Весь какой-то сделанный наспех и собранный по кусочкам себя прошлого и себя настоящего, которые почему-то не хотят складываться в единый пазл. Жизнь вообще вещь, которую мы до конца не понимаем. Просто знаем какие-то фрагменты мозаики, а собрать эту мозаику целиком не можем. Не только потому, что она сложна — у нас еще и кусочков не хватает. Так и получается: Тэхён все бьется в закрытые двери, воссоздавая какой-то известный и привычный себе образ, а Чонгук ведь совсем не такой. Уже давно не такой… — Прости, — тихо шепчет Тэхён уже поздно-поздно ночью, смотря в повернутый к нему затылок. Руку так и манит прикоснуться и погладить даже в темноте заметные рыжие прядки, но Ким удерживает себя, чтобы случайно не лишить Чонгука долгожданного и выстраданного сна. Ему ли не знать, как тяжело дается работа сверх меры, а Чонгук к тому же себя совсем не бережет, все хватаясь за какие-то новые дела и заботы, лишь бы занять себя хоть чем-то. А в итоге лишь загоняет. Потому и Тэхён лежит сейчас, почти не шевелясь, дышит тихо и боится придвинуться ближе. Чужой покой сейчас превыше всего, хотя самому не спится от слова совсем: подремал лишь несколько часов, окончательно протрезвев, а потом сон как рукой сняло, зато в сознании круговоротом вертятся терзающие мысли. И Тэхён, может, и хотел бы их заглушить, но у него никак не получается. Странно, что он при этом совершенно не думает о деле клофелинщика, хотя раньше часто любил предаваться размышлениям о том, как и почему поступил преступник и каковы его дальнейшие шаги. А сейчас не совсем спокойствие, но все же за собственными проблемами забывается то, что ждет его на рабочем месте. Если бы только можно было от этого абстрагироваться и не пропускать через себя… Тэхён совершенно не научился этому и потому искренне завидует Юнги, который четко для самого себя разделил то, что может и должно его задеть, а что нет. Специфика их профессий, безусловно, разная, но все же до смешного похожая. Разница лишь в том, что Тэхён придумывает, как обвинить, а Юнги — как простить. Возможно, поэтому они и не понимают друг друга, но все же продолжают эту отчасти странную дружбу. Просто Тэхён в один момент отчаянно хочет научиться делать так, как Юнги, и отбрасывать всякие сомнения по поводу чужих судеб, а в другой — думает о том, что именно это и делает его человеком. Живым. Умеющим не просто сочувствовать, но и переживать это вместе. Чонгук дергается во сне, начав что-то неразборчиво бормотать, и Тэхён уже привычным движением начинает гладить его по волосам, пытаясь успокоить. За те ночи, которые они успели провести вместе, Тэхён заметил чужой совсем неважный сон, будто у самого был лучше. Просто если сам Ким засыпал, то спал как убитый, а у Чонгука совсем другая ситуация: сон неспокойный и тревожный, не позволяющий отдохнуть и без того измученному сознанию. И кто его знает, какие страшные картинки сейчас Чонгук видит перед глазами, но хочется, чтобы не видел… Ночную тишину с еле слышным сопением прерывает неожиданный звонок. Тэхён чувствует вибрацию под подушкой, тут же нащупывая телефон рукой, и подрывается с постели, пытаясь не разбудить вздрогнувшего и что-то недовольно промычавшего Чонгука. Тот ежится, сворачиваясь клубком из-за отсутствия тепла сбоку. Тэхён совсем забыл о том, что оставил балкон открытым, поэтому уходит туда, крепко закрыв за собой двери, чтобы холодный воздух не успел добраться до спящего Чонгука. Он ожидает увидеть на экране имя Чимина, ведь только он может так настойчиво и долго звонить в такое время, но номер не определен. Только по последним цифрам Тэхён узнает, что звонок идет со стороны Бюро, и тут же принимает вызов, мысленно уже понимая, что ему скажут на той стороне. Собираться, конечно же. Произошло что-то страшное — это единственное, что он понимает из чужой обрывистой речи полусонного оператора, которого, видимо, неожиданно подняли во время ночного дежурства. Информации по минимуму, и Тэхён даже не уверен, стоит ли ему ехать, потому что по первому впечатлению складывается, что обнаруженный труп никак не связан с тем делом, которое они ведут с Чимином, но раз сказали быть на месте, значит, нужно. И все играет против него, потому что его машина с личным «обмундированием» за три черта отсюда, да и он выпил накануне. Тратить время и деньги на такси туда-сюда не имеет смысла, и остается только просить оператора подождать его прибытия, чтобы взять все необходимое для проведения экспертизы прямо из Бюро. Благо у них всегда имеются запасные вещи и чемоданчики, набитые криминалистическим инструментарием. Когда Тэхён, успев порядком замерзнуть, возвращается в спальню, Чонгук уже сидит на кровати, поджав под себя голые ноги, и устало протирает слипающиеся глаза, пытаясь окончательно проснуться. Переводит встревоженный взгляд на Тэхёна, по внешнему виду которого становится понятно, что эта ночь и последующие несколько дней явно пройдут в каком-то сумасшедшем режиме. — Что случилось? — тихо спрашивает, пока Тэхён проходит дальше по комнате, забирая свои вещи с комода, чтобы переодеться. Ким намеренно игнорирует вопрос Чонгука, потому что знает, что тот подорвется следом. Шило же в одном месте. — Тэхён?.. — но Чонгук не сдается, уже поднимаясь на ноги, по которым тут же пробегают мурашки из-за холодного пола. Отопление в этой квартире не справляется от слова совсем. — Объявился наш клофелинщик? Тэхён, успевший за несколько минут переодеться, только приглаживает мятые после сна волосы, не находя времени на расческу и на то, чтобы привести себя в более приемлемый вид. Затем подходит ближе к Чонгуку, сложившему руки на груди, прикасается холодными после балкона пальцами к щекам и оставляет спешный поцелуй на лбу. Чонгук только сильнее хмурится на это, перехватывая чужую кисть, держащую его за край подбородка. — Я поеду с тобой, — говорит твердым тоном, хотя внутри все кричит о том, чтобы остаться дома и забыть о происходящем, как о кошмарном сне. Забыться в таком же кошмаре, преследующем по ночам. — Ты остаешься здесь и ложишься спать, — с такой же интонацией произносит Тэхён, заглядывая во все еще сонные глаза. На чужой щеке остался след от подушки, и он мягко проводит по нему указательным пальцем, чувствуя тепло кожи. — Это внутренние дела. Джин привлечет тебя позже, если потребуется, — объясняет как маленькому капризному ребенку. — Не клофелинщик? — тихо уточняет Чонгук. Тэхён отводит взгляд в сторону, толком и не зная, что сказать. Соврать? Чуйка так и вопит о том, что этот труп напрямую связан с делом клофелинщика, но пока все равно ничего не ясно. Да и Ким просто не хочет брать Чонгука с собой, потому что там, черт возьми, место преступления, и не каждый разум сможет это вынести. У Тэхёна у самого иногда не получается. Особенно когда он приезжает в какой-то ад, как, например, тот проселок, где обнаружили Соыль. Нет, Чонгуку на месте убийства точно нечего делать. — Не он. Это другое дело, — убеждает Тэхён, на что Чонгук согласно кивает. — Ложись спать обратно. Я постараюсь приехать уже утром, но сам знаешь… — Меня уже не будет дома, — Чонгук сильно зевает, прикрыв рот ладонью и садясь обратно на взворошенную постель. — Работа, — кивает в сторону кухни, где остался его ноутбук и гора неразобранных бумажек, которые только предстоит довести до ума. Тэхён смотрит на него недовольно, но у него нет времени на то, чтобы отчитать, да он и сам не лучше — подрывается с постели посреди ночи и едет за три черта от дома, потому что долг зовет. Просто это — его осознанный выбор, а Чонгук, по его мнению, играется со своим здоровьем и намеренно доводит себя до состояния крайней усталости. С какой целью? Тэхёну не узнать, что творится в этой голове, даже несмотря на собственную эмпатию по отношению к убийцам и всякого рода отморозкам. — Тогда занимайся работой, — он подводит итог, выходя в прихожую. — А потом отдыхай. Если будет что-то важное, я тебе позвоню. — Ты? — усмехается Чонгук, поднимаясь следом, чтобы проводить и закрыть за ним двери. Звучит как что-то новенькое, потому что, была бы воля Тэхёна, он бы не допустил того, чтобы Чонгук влез в дело клофелинщика. — Не веришь? Чонгук ничего не отвечает, устало помотав головой из стороны в сторону, и Тэхён понимает, что их разговор на этом окончен. Однако он все равно внаглую берет запасную связку ключей, лежащую на полочке в прихожей, и демонстративно кладет ту в карман куртки, как бы обозначая, что теперь может вернуться в не свою квартиру в любой момент. И ему на это даже не требуется разрешения. Впрочем, Чонгук и не выказывает недовольства, смиренно принимая чужой скверный характер и желание сделать все по-своему. Ребячество, но Чонгуку больше смешно из-за этого. Никакого раздражения. Тэхён уходит, негромко хлопнув дверью, и Чонгук остается в квартире один. О ногу настойчиво трется Мур, недовольный тем, что его разбудили шумные люди. Чонгук подхватывает тяжелую тушу на руки и несет в спальню, укладывая Мура на нагретое место Тэхёна. Взгляд невольно падает на окно. На улице еще даже и не думает светать.