инъекция

Скажи, зачем у крокодила есть слезы?

      — Прости, мне уже надо бежать на смену. Ну, ты знаешь…       — Конечно, беги. Не беспокойся, я не обижусь.             Чонгук резко подрывается с постели, прикладывая руку к груди. Он не совсем понимает, где находится: у себя дома или в том ужасном клубе. Однако под боком тихо сопит Мур, и только это приводит в чувство. Чонгук садится, скрещивая ноги между собой, и упирается локтями в колени. Пальцами трет сонные глаза, давая себе несколько минут на то, чтобы отойти от очередного кошмара, ставшего его жизнью. Взгляд невольно падает на телефон. На часах восемь утра — звонит будильник. Чонгук раздраженно проводит по экрану пальцем, отключая звук, и устало валится на подушку обратно, хотя только проснулся. За ночь нет никаких оповещений, кроме последнего сообщения от Джина, который все пытается привлечь Чона к делу Минджо. На рынке вновь появилось «непростое» вещество… нужен опытный взгляд. Чонгук обещает самому себе, что ответит Сокджину чуть позже. После похорон. Утренние сборы проходят на автомате. Весь день расписан вплоть до минут, но Чонгук уже заведомо знает, что все пойдет не по плану. Настолько не по плану, что он не сможет заехать в цветочный магазин, потому что таксист до обидного грубо откажет ему добавить дополнительный адрес, прекрасно понимая, куда и зачем направляется Чонгук. Настолько не по плану, что он ужасно и непростительно опоздает на церемонию прощания, которая к этому времени начнет подходить к концу. Настолько не по плану, что он пропустит момент, как гроб укладывают в землю, и малодушно этому порадуется: не увидел, а значит, это все — неправда. Чонгук думает, что не сходит с ума, но иногда ему кажется, что Йеджун на самом деле находится где-то поблизости. Как обычно, пытается защитить и уберечь, как обычно, предостерегает и спасает, как обычно, заставляет держаться и не дает упасть. Словно и не исчезал никуда — всего лишь уехал в такое место, куда Чонгук никак не может добраться, как бы этого ни хотел. Вынужденное расставание. Возможно, Чон глупо убеждает самого себя в том, что Йеджун где-то в таинственном «там», далеко, потому что проще смириться с этим, чем принять тот факт, что Йеджуна просто нет. С его смерти прошло не так много времени, а Чонгук уже чертовски сильно по нему скучает. Он не знал никого лучше Йеджуна и не имел большего друга и… почти любимого. В любом случае родного человека. У них двоих как-то сразу возникла особая связь: понимание друг друга с полуслова, говорящие жесты и общие привычки. Со временем их отношения крепли, прошли проверку на прочность, однако к первым светлым ощущениям от общения начали добавляться не самые хорошие. Жизнь расставляла все по своим местам, мешая между собой и хорошее, и плохое. Кошмарных событий в какой-то момент стало больше, и именно Йеджун «схватил» Чонгука тогда, когда никто другой этого не сделал. Отказался даже попытаться. И поэтому Чонгук всегда испытывал по отношению к Йеджуну щемящую изнутри благодарность, которую так и не успел выразить… Йеджун никуда не уезжал. Его убили. …сейчас же чувствует тупую пустоту. В последний раз Чонгук видел его в клубе в день рождения — счастливого, раскрасневшегося, свободного и такого родного, что представить его грудой костей, запрятанной под землю, не просто больно, а невыносимо. Чонгук никогда не страдал недостатком воображения. Он стоит вдалеке, укрывшись под каким-то старым сухим деревом, которое по-хорошему стоило бы уже давно спилить, и тяжелым взглядом наблюдает за тем, как прощаются родители Йеджуна с многочисленными родственниками, друзьями и коллегами, которые пришли выразить свои соболезнования. На кладбище необычайно много людей, и все — за одной душой. Хотел бы Чонгук ее никому и никогда не отдавать… но он даже не смог забрать ее себе. Плохое зрение все равно дает разглядеть серое надгробие и гравировку на нем, несмотря на черные фигуры, норовящие закрыть вид. Чонгук глупо прячется позади, потому что не хочет ни с кем разговаривать. Особенно с Йесоном и его женой, которые прекрасно знают о тех чувствах, что питал их сын по отношению к Чонгуку. О тех, на которые сам Чонгук никогда не отвечал, предпочитал игнорировать, а когда решился принять… их не стало. Как и их обладателя. Йеджун почему-то выбрал Чонгука, хотя заслуживал гораздо большего. Любить кого-то не всегда означает, что он будет стоить этого. И Чон за эту любовь никогда не сможет простить Йеджуна. И еще за то, что его самого так жестоко оставили выживать в одиночестве, когда только понемногу приучили к теплу и ласке. Имеет ли Чонгук право так глупо и нелепо обижаться? Ему сейчас настолько плохо, что он просто устает от этого чувства. Даже его совесть срывает свой голос, замолкая насовсем. Он знает, что ведет себя просто отвратительно, когда собирается молча покинуть кладбище, сливаясь с толпой и так и не найдя в себе сил подойти ближе к надгробию. Однако уже перед самым выходом его за руку перехватывает Йесон, явно желающий услышать хоть что-то. Они не здороваются, и Чонгук только внимательно смотрит в его уставшее, бледное и по-настоящему несчастное лицо, не зная, что может сказать человеку, которому спустя столько времени позволили похоронить единственного сына. Человеку, который неожиданно притягивает Чонгука к себе, сжимая в крепких объятиях. Чон даже не успевает отреагировать и продолжает отстраненно стоять, позволяя обнимать себя так, будто это и вправду может что-то изменить. Будто сейчас на его месте действительно стоит живой и здоровый Йеджун. А ведь правда такова: у Йеджуна действительно не было человека ближе Чонгука. А у самого Чонгука… было, и много. Сейчас же не осталось никого, и он искренне не понимает, зачем все еще продолжает жить в то время, как его близкий человек — гнить изнутри. Или гниет сам Чонгук? — Спасибо, что пришел, — говорит ему Йесон, наконец выпуская из отеческих объятий. — Я знаю, — все-то вы знаете, — как тяжело тебе быть здесь, — и обводит взглядом кладбище, намекая на что-то личное, известное только им двоим. Чонгука передергивает, потому что он и вправду раньше клялся, что никогда больше не появится в этом ужасающем сером месте. — И как тяжело… — Поэтому я хотел бы поскорее отсюда уйти, — немного грубо перебивает его Чон. — Простите, — тут же осекается, ловя предостерегающий взгляд. — Я сегодня… не могу разговаривать, — и звучит это глупо, зато честно. Просто Чонгук понимает, что еще немного… еще совсем чуть-чуть… и он горько заплачет. Взахлеб. Весь этот день кажется ему чьей-то жестокой шуткой. На самом деле не день. Вся жизнь. — Зато я могу, — а Йесон умеет давить, когда того хочет. И может это делать, потому что преград для него никаких в действительности нет. Влиятельному дипломату открыты все двери. Кто Чонгук такой, чтобы загораживать проход? — Пройдем со мной в машину, — даже не просьбой, скорее, приказом, скрытым за доброжелательным тоном. — А ваша жена? — Чон даже не пытается сопротивляться, но уточняет на всякий случай. Выдержать одного отца Йеджуна — еще полбеды, но если еще и его мать… Та Чонгука никогда не любила, считая, что он отравлял жизнь ее любимого сына. Возможно, это и было правдой: родителям всегда виднее, что лучше для их детей. Чонгук с ней никогда не спорил. — Уедет на своей. Исчерпывающе. Чонгук вяло перебирает мелкие камни под ногами, уперев взгляд в носки своих теплых ботинок, пока Йесон идет рядом, нервно выкуривая сигарету. Чонгука подташнивает из-за едкого дыма, но он продолжает терпеть, потому что так надо. Потому что только таким образом отец Йеджуна сможет успокоиться и настроить себя на нечто важное, что только собирается произнести вслух. Поэтому до автомобиля они доходят в тишине, и Чонгук послушно садится на переднее сидение, когда перед ним открывают двери, слегка подталкивая в спину. Чон в принципе не тот человек, который начал бы возникать и пререкаться, но и Йесон не оставляет других вариантов, кроме смирения. С такими людьми, как он, не шутят. Особенно в те моменты, когда они наиболее уязвимы. — О чем вы хотели поговорить? — первым начинает Чонгук, когда чувствует, что пауза затягивается. Йесон, все еще что-то обдумывая, только заводит автомобиль, пристегиваясь, и Чон следует его примеру. Про себя же усмехается: ему уже давно нужно получить водительские права, до которых почему-то никогда не доходили руки. Однако каждый раз, когда он видит руль и стрелку спидометра, его пробирает этот навязчивый непроходимый страх. Страх скорости. Он появился относительно недавно, но из-за него Чонгук вряд ли когда-нибудь сможет занять водительское сидение. — Где Ким? — внезапно спрашивает Йесон, вырывая из тревожных мыслей. Чонгук горько усмехается, уперев взгляд в крышку бардачка, пока мужчина испытующе смотрит на него в ожидании ответа. Всегда Тэхён… везде. Когда это закончится? — Я не знаю. Йесон как-то вмиг меняется в лице, до этого строя из себя святую доброту перед человеком, который знавал его и более мерзкие и пугающие стороны. Начальник Йесон куда более плохой, чем отец. Однако свою работу дипломата выполняет «на ура» — Чонгук чувствует это прямо сейчас, потому что ему не оставляют и шанса на избежание этого неприятного для обоих разговора. — Ты? — мужчина имеет наглость спросить. — Почему Ким бросил дело? — и продолжает выпытывать что-то известное только ему одному. — Бросил? — Чонгук вытаращивает глаза, искренне удивляясь. Они с Йесоном как будто играют в сломанный телефон, задавая друг другу глупые и односложные вопросы. Тэхён оставил дело клофелинщика? Звучит как что-то из области фантастики. Чонгук знает, что Ким никогда бы в жизни не бросил расследование на половине пути. Он не делал этого даже тогда, когда ему угрожали смертью… с чего бы сейчас? Какой-то бред. — Чонгук, — с нажимом в голосе произносит Йесон, — либо ты сейчас очень хорошо прикидываешься дурачком, либо правда ничего не знаешь. Мой сын… — Не смейте ничего говорить мне о Йеджуне, — тут же вспыхивает Чонгук, резко поворачивая голову к дипломату, уверенно выезжающему с парковки. И черт знает, куда везет: Чон уже как-то привык, что никто не интересуется окончательным маршрутом. — …мой сын должен быть отомщен, — продолжает Йесон, не поведя и бровью на чужой ядовитый тон. — Ты уже ввязался в его дело. Ты был последним, кто видел Йеджуна живым… На Чонгука это действует как на спусковой крючок. — Я ничего не помню о том дне! Перестаньте меня допрашивать! — он неосознанно повышает голос, в конце срываясь на шипение. Защищается… и такая открытая внезапная реакция поражает Йесона, который сразу же тормозит у обочины, открывая окна машины, чтобы впустить свежий воздух. Чонгук вываливается из автомобиля, чуть ли не зарываясь носом в холодный асфальт, однако его вовремя ловят за шкирку и пытаются поставить ровно на ноги. Йесон, успевший выскочить из машины, чувствует какую-то внутреннюю тревогу, исходящую от человека напротив, и искренне не может понять, чем она вызвана. Чонгук до этого момента казался слишком спокойным и отстраненным. Будто и не на похороны лучшего друга приехал, а так, просто… по работе. — Что произошло? — только и звучит от Йесона, который опирается спиной на дверцу машины и скользит настороженным взглядом по мальчику, напоминающему ему собственного сына. Чонгук, может, и сам этого не замечает, но Йеджун оказал на него большое влияние… отцовские глаза подмечают все. — Тэхён… — разбитым голосом начинает Чонгук, шумно дыша. Промаргивается несколько раз, сдерживая подступающие слезы. — Он привлек меня к делу в качестве свидетеля, — и признается в чем-то по-настоящему болезненном. — Меня затаскали по допросам. Все эти следователи… даже не он, — не появился ни на одной из дачи показаний, — и не Чимин, — невидимкой наблюдавший за непроницаемым стеклом. — Простите, но я устал разговаривать об этом. Последние несколько недель теперь же кажутся адом, потому что Чонгук практически не вылезал из допросной, из раза в раз повторяя одно и то же. Единственной поддержкой оказался Юнги, который переживал все это вместе с ним, не давая возможности дотошным и пытливым следователям обернуть слова Чонгука против него. Чон уже и не вспомнит, сколько раз благодарил Юнги, который полностью отказался брать хоть какие-то деньги за свои услуги, аргументировав это тем, что Тэхён дословно «козел, который в следующий раз будет платить за него в баре». Чонгук тогда тихо рассмеялся из-за этого, стоя в коридоре следствия, но поводов для радости на самом деле было мало. Просто Юнги мог в любой момент найти нужные слова поддержки. И почему-то всегда вовремя оказывался рядом… — Вот как, — просто отвечает Йесон, потирая подбородок. Ему все становится ясно. Он знает Кима и Чона не первый год… даже не удивляется. — Жестоко с его стороны, — Чонгук немо соглашается. Да, жестоко. — Тебя отстранили от прямого участия в деле? — На время, — кратко произносит Чонгук, немного успокоившись. — Как мне сказали, до выяснения всех обстоятельств. Поэтому я не появлялся в управлении недели две… не считая времени допросов. И не знаю, что там происходит, — а между строк: не нашел в себе силы ни поговорить с Тэхёном, ни узнать о том, как продвигается расследование. — С Кимом ты тоже не виделся? — внезапно интересуется мужчина, на что получает резкий взгляд и сведенные к переносице брови. Хмурое выражение лица говорит само за себя. — Да брось, — примирительным тоном. — Для меня это никакой не секрет. Йеджун всегда оставался в стороне из-за него, — а это уже о личном. Они оба знают, как Йеджун страдал за Чонгука и из-за него. Йесон, как любящий родитель, должен испытывать неприязнь по отношению к Чону. Возможно, даже ненависть. Однако не находит в себе ни одно из этих чувств. Только удушающую горькую жалость. Потому что мальчик перед ним абсолютно разбит и несчастен. И уже очень давно — еще до того момента, как чья-то беспощадная рука лишила жизни Йеджуна. — Не говорите так, — сдавленным голосом просит Чонгук. Мимо проезжают машины, покидающие кладбище, и некоторые норовят притормозить, чтобы узнать, не нужна ли помощь, но Йесон только машет каждой рукой. Помощь-то нужна, но не в поломке двигателя… скорее, человека. — Я не прав? — и искреннее удивление на лице. — Ты никогда не давал и шанса моему сыну. — Вы хотите обвинить меня в этом? Ну же. В чем еще? Скажите, и я найду и вашу вину перед Йеджуном. — Совсем нет, — мужчина мотает головой из стороны в сторону, вновь доставая пачку дорогих сигарет, чтобы закурить. Ветер играет на руку и отводит сигаретный дым от Чонгука, позволяя свободно дышать. — Я хочу, чтобы ты вернул Кима обратно в расследование, — и сказано это резко и бескомпромиссно. Чонгук замирает на месте, в изумлении распахнув глаза. Даже для Йесона слишком жестоко просить его о таком. Даже не так — требовать этого. Чонгуку уже искренне плевать на то, кто убийца, он просто хочет, чтобы его самого оставили в покое… чтобы дали по-жи-ть. Это слишком большое желание?.. — Я даже не знал, что Тэхён больше не ведет дело Йеджуна, — а еще Соыль и Давона, но это почему-то не берется в расчет. Йесона интересует только его собственный сын. Дипломат на самом деле полный эгоист, хоть моментами и кажется участливым. — Теперь знаешь. — Тэхён меня никогда не послушает, — продолжает противиться Чонгук, перебирая сухие факты. Они с Тэхёном явно не в тех отношениях, чтобы в действительности что-то значить друг для друга. Что-то хорошее. — Тебя-то? — скептично. Йесон делает последнюю затяжку, выпуская дым в сторону, и бросает окурок, втаптывая его носком ботинка в землю, чтобы затушить. — Да он на тебя слюнями обмазаться готов, — и звучит это настолько пренебрежительно, что Чонгук вмиг кривится, поджимая губы в тонкую полоску. — Однако это не отменяет того факта, что я не имел ни малейшего понятия о том, что Тэхён бросил расследование, — Чонгук возвращается к своему первому аргументу, который кажется весомее всех остальных. — Вы мне сказали об этом. Не он. Чертов Тэхён, продолжающий делать вид, что с ним — и с ними — все в порядке. Йесон прячет руки в карманах дорогого пальто и искоса смотрит на мальчишку, отчего-то сильно уверенного в своей правоте. Взгляд дипломата сужается, выдавая то ли веселый настрой, то ли желание съязвить. Чонгук никогда не мог понять этого человека до конца. — А что делаешь ты, когда у тебя ничего не выходит? А что сделал Тэхён? — Он бы не стал бежать, — Чонгук неосознанно выдает свои потайные мысли: конечно, не стал бы. Это же совсем не в его стиле. Йесон снисходительно улыбается на это. — Правда? — насмешкой. — А как он поступил с тобой, когда– О, нет. Даже не вздумайте произнести это вслух. — Это я ушел. Сам, — и резкий холодный взгляд в ответ. Дипломат сразу же осознает, что надавил туда, куда и вовсе не стоило лезть. Чужая скорлупа покрывается трещинами, и кусок за куском осыпается хрупкая оболочка. Чонгук весь такой — сколоченный наспех из ошибок прошлого и настоящего. Почему-то не имеющий будущего. — Чонгук, пойми… — Йесон смягчается, пытаясь подобрать ключик к вмиг закрывшемуся Чонгуку, больше не настроенному вести диалог. — Я не желаю тебе зла. Мне по-человечески тебя жалко, — и видна чужая дрожь. — Ты уже давно не живешь, — с точным попаданием. — В гробу лежит мой мальчик, а почему-то кажется, что ты. Чонгук рвано выдыхает, отворачиваясь, и Йесону открывается вид только на сгорбленную спину и опущенную голову с тусклыми, успевшими выцвести, рыжими волосами. Кто знает, какие мучения скрывает за собой хорошенькое личико, не пожелавшее показывать слабость. — Я хотел бы, чтобы было наоборот, — еле слышно. Воротник черной куртки заглушает произнесенные слова. — Что? — Не жалейте меня, — уже громче говорит Чонгук, решая не повторяться. Жалость — это последнее, что ему нужно. Особенно от этого человека, который при жизни даже не мог пожалеть собственного сына. Зато упивается скорбью сейчас. Чонгуку тошно из-за того, как все обернулось после смерти Йеджуна. Жизнь казалась более светлой и складной, когда он был рядом. Теперь же все летит к чертям. — Как я могу не? Сдавленный смешок. — Поедем уже? Холодно. Йесон согласно кивает, на секунду прикрывая глаза. Понимает, что облажался, задев за живое, но и он не думал, что этот разговор зайдет настолько далеко. В планах было лишь попросить привлечь Тэхёна обратно к делу, но язвительные и острые слова, внезапно сорвавшиеся с языка, всему помешали, не оставив и шанса. Чонгук очень добрый, но некоторые обиды не проходят и у него. В том числе и обида на самого себя.       — Спасибо… спасибо за все, что ты для меня сделал и делаешь до сих пор. И еще раз с днем рождения. Еще один год прошел, да?       — Да. Еще один. В следующий раз Чонгук просыпается после того, как ненадолго задремал в чужой машине. Его всего трясет, и в первые минуты он в панике бегает глазами по серому салону, ловя обеспокоенный взгляд сидящего сбоку мужчины. Йесон неуверенно протягивает руку, по-отечески желая проверить температуру на влажном лбу, но Чонгук отворачивается, уходя от прикосновения. Тогда ладонь ложится на плечо, крепко сжимая, и Чонгук нехотя переводит опустошенный взгляд на Йесона, почему-то не собирающегося оставить его в покое. — Мы приехали, — тихо говорит дипломат, кивнув в сторону улицы. — Куда? Чонгук озирается по сторонам, а после смотрит в окно, вмиг все понимая. — К тебе домой, — и настолько простой ответ, что вызывает клокочущее внутри раздражение. — Что… — слышится нервный смешок. А за ним еще один. И еще. — Вы издеваетесь надо мной? Думаете, что это смешно? — речь кажется немного заторможенной из-за того, что Чонгук все еще не отошел после тревожной дремоты. — Что именно тебе кажется смешным? — терпеливо спрашивает его Йесон, постукивая пальцем по рулю припаркованного во дворе автомобиля. Ожидал ли он именно такой реакции? Честно, да. Он знает Чонгука еще с тех пор, как Йеджун буквально умолял занять его хоть чем-то, чтобы не дать полностью уйти в себя. И как удачно у Йесона нашлось для него освободившееся место секретаря, потому что Хаюн собиралась уйти в декрет, перед этим обучив Чонгука всему, что нужно было для работы на столь влиятельное лицо. Чонгук был способным и схватывал все на лету, но даже невооруженным взглядом было видно, как его тяготило работать с расчетами, бумагами, назначением встреч и слежением за чужим расписанием. Чонгук проработал на Йесона около полутора лет, прежде чем вернулась Хаюн. Место секретаря было ее по праву, и Чонгук ушел спокойно и даже радостно, а после этого устроился куда-то преподавать, но Йесон не то чтобы этим интересовался… наверное, стоило. Тогда было бы проще подобрать ключик к этому человеку. — Вы привезли меня к Йеджуну, — произносит очевидное Чон, кивнув в сторону многоэтажки. — Именно так. Чонгук устало прикрывает глаза, затылком ударяясь о спинку кресла. Когда же это закончится… когда люди перестанут вести себя с ним так, будто имеют право на все. — Зачем? — вытягивают друг из друга по слову и вопросу. Вот и умелые навыки дипломата, и подвешенный язык самого Чонгука. — Нам не нужна эта квартира… — С чего вы взяли, что она нужна мне? — то место, где буквально все напоминает о живом Йеджуне. Просто невыносимо… Чонгук больше не хочет плакать где-то в одиночестве, он хочет злиться, поддаться ярости и разгромить все вокруг себя. — Да ты живешь впроголодь! Вся твоя зарплата уходит на съем той развалюхи! — все-таки не выдерживает Йесон, прекрасно помня рассказы Йеджуна о чужом состоянии. И с чего его так заботит пассия его сына? — Чонгук! — а все равно пытается образумить. — Ты талантливый, умный мужчина. Тебе же все под силу. Зачем держишься за никчемную работу? Зачем, в конце концов, гробишь себя? Думаешь, Йеджун был бы счастлив увидеть тебя таким? — Вам не понять… — он меня таким и видел. — Чего я о тебе не знаю? — горько усмехается мужчина. — В самом деле… Чонгуку хочется побыстрее выбежать из машины и сделать вид, что этого разговора никогда не было. Он может понять Йесона: у того тоже нервы не железные и стресс дает о себе знать. Похороны собственного ребенка… даже представить страшно. Чонгуку не чуждо сострадание, он ходячий сгусток эмпатии, но сейчас он не может справиться со своими эмоциями, куда ему до чужих… а Йесон так безжалостно вываливает на него все это, считая, что поступает правильно, что имеет право учить жизни, которая с ним самим ни разу до дня смерти сына не обходилась жестоко. — Да что вы можете знать? — ядовито произносит Чонгук, срываясь на шипение. Он всплескивает руками, резко оборачиваясь к такому же раздраженному мужчине, крепко вцепившемуся в кожаный руль. — Я не хочу с вами ругаться… особенно сегодня, — как-то резко сдается, переходя на уговаривающий тон. Чонгук видит по выражению лица Йесона, что ему плохо и больно, и поэтому не хочет усугублять. Этот конфликт им вдвоем ни к чему, потому что оба останутся при своем. — Я тоже не хочу… — соглашается мужчина, зажмуривая глаза, прежде чем перевести обеспокоенный взгляд на Чонгука, выглядящего ничуть не лучше его самого. Скорбь отражается и на его лице. — Но мне не все равно на то, что с тобой происходит. Чонгук шумно вздыхает, не желая принимать чужую навязчивую заботу. Йесон на самом деле не беспокоился так о своем сыне, так с чего бы ему так возиться с самим Чоном? Искупать грехи? Но Чонгук не хочет становиться чьим-то способом прощения. — Вы должны ненавидеть меня, — признается он, складывая руки замком на коленях. — Я так облажался, а Йеджун… — спас меня. — Сильно любил тебя, — продолжает за него Йесон. — Я никогда не мог ответить ему взаимностью. — Он это знал. — Тогда почему?.. — почему не отступил? Почему все время был рядом, а теперь просто исчез? Почему так глупо умер? — Чонгук, — мужчина снисходительно смотрит на него, но за этим не кроется ничего плохого. — Иногда это происходит, понимаешь? Без причины, — «это». Любовь или смерть? Чонгук робко смотрит на Йесона, слегка повернув голову в его сторону. И сильно хочется спросить: вы правда верите в то, что говорите? Ваш сын влюбился в меня по глупому стечению обстоятельств? А умер тоже просто так, случайно? Конечно, нет… Иначе зачем прилагать столько усилий для того, чтобы Тэхён вернулся в расследование. Кто-то очень постарался над тем, чтобы испортить им всем жизнь. Йесон неожиданно тянется к бардачку и достает оттуда бумаги. Чонгук уже заведомо знает их содержание и пораженно замирает, немо наблюдая за тем, как мужчина что-то черкает в них ручкой, прежде чем передать в чужие подрагивающие руки. — Это дарственная на квартиру Йеджуна, — спокойно поясняет Йесон, считая вопрос абсолютно закрытым. — Все уже оформлено. Не хватает только твоей подписи. — Я в жизни не поверю, что ваша жена позволила этому произойти, — подмечает Чонгук, быстрым взглядом просматривая напечатанный текст. Он не эксперт в юридических делах, но точно уверен в том, что Йесону нет никакого резона его подставлять. Да и это действительно оказывается… дарственной. — Ты и сам знаешь, что моя жена не питает к тебе теплых чувств, — нехотя признается мужчина. — Но мы уже забрали все то, что хотели, из этой квартиры и… — Просто желаете от нее избавиться, — бесцеремонно продолжает за него Чонгук. — Ладно. Я понял. Но и вы поймите меня, — твердым сухим голосом. — Я не смогу жить там, где все напоминает мне о Йеджуне. Как вы себе это представляете? Я благодарен за такой… подарок. Но это перебор. Пожалейте меня. Пожалуйста, — а сам часом ранее просил не жалеть. Какой непостоянный. Йесон, покраснев из-за напряжения, играет желваками на лице, нервно поджимая губы. У него не находится ответных аргументов на речь Чонгука, но он и вправду хотел как лучше… и хочет до сих пор. Бескомпромиссное решение находится сразу же. — Значит, продашь, — наконец он подводит итог, и Чонгук сдается, покорно ставя свою подпись в нужных бумагах. Сидеть в машине и даром приобретать недвижимость мертвого сына дипломата — это звучит безумно даже для Чонгука, но он не успевает задуматься об абсурдности этой ситуации. Слишком устал за все время, а потому не может найти в себе сил на сопротивление. Легче уже плыть по течению и принимать происходящее как есть… лучше все равно не станет. С Йесоном они прощаются отстраненно и быстро: обоим еще только предстоит подумать о многом… прежде чем решиться на еще одну встречу. Перед тем как Чонгук выходит из машины, мужчина отдает ему ключи от квартиры, и Чон автоматически прокручивает их в руке, пока поднимается на лифте элитного комплекса. Когда Йеджун был жив… Чонгук часто у него гостил и даже оставался ночевать. Это было привычно — просто «завалиться» к другу, немного выпить, обсудить последние новости и отпустить тяготы рабочих будней… Теперь же квартира встречает его спертым воздухом и внезапно остановившейся жизнью. Чонгук замирает на пороге, бездумно смотря в тускло освещенный коридор. Даже так подмечает, что многих вещей Йеджуна нет на месте, но некоторые остались нетронутыми. Видимо, теперь Чонгуку предстоит распоряжаться их судьбой. Он закрывает за собой входную дверь, несколько раз поворачивая ключ, снимает с себя обувь и куртку и по привычке оставляет их в небольшом шифоньере. Йеджун был любителем «старины», и весь его дом заполнен тем, что обычный человек посчитал бы за хлам. Чонгук проходит дальше, внимательно осматривая квартиру, и видит, что Йесон и его жена забрали отсюда всю технику и то, что было более-менее ценным. Для Чонгука же ценностью является старый проигрыватель, который Йеджун приобрел на какой-то барахолке, а после с гордостью показывал другу, обещая, что в будущем соберет много-много кассет. Чонгук останавливается перед большим стендом с личной коллекцией музыки и проводит ладонью по слегка пыльным полкам, на которых в ряд выставлены кассеты, разложенные по именам исполнителей. Чонгук тяжело вздыхает, останавливаясь на букве «J», и, сомневаясь, все же вытягивает любимую группу Йеджуна, вставляя в стоящий рядом проигрыватель. Тот немного жужжит, издавая странные звуки, прежде чем Чонгук нажимает на кнопку включения, и на всю комнату раздается динамичная расслабляющая мелодия, совершенно не вяжущаяся с текстом. Йен Кертис на фоне начинает петь о том, что любовь разорвет всех на куски, пока Чонгук покачивает головой в ритм, проходя в другие комнаты. В спальне засыхают фикусы, и если бы Йеджун увидел это, то был бы в бешенстве. Чонгук выносит самые иссохшие к входной двери, чтобы после выбросить, а сам поливает оставшиеся, надеясь, что их удастся «реанимировать». Шкафы с одеждой оказываются пустыми, и не хватает личного ноутбука и телевизора с приставкой, в которую они с Йеджуном часто любили играть, окунаясь в детство. Песня, раздающаяся в гостиной, начинает звучать по второму кругу. Чонгук специально включил ее, чтобы заглушить эту громкую и невыносимую тишину, которую оставил после себя Йеджун. Чонгук заходит на кухню, сразу же замечая кружку, подаренную им Йеджуну еще очень давно. Та немного надколотая у ручки и местами потертая… ею пользовались очень часто, но продолжали бережно хранить. А потом Чонгук замечает какую-то ткань, сложенную на стуле, и не совсем понимает, что это, пока не берет ее в руки, рассматривая в свете окна. Рубашка. Простая хлопковая рубашка. Йеджун считал ее своей «удачливой» и все самые сложные дела закрывал только тогда, когда она была надета на нем. Чонгук подносит дорогую ткань к лицу, зарываясь носом в воротник… и взахлеб начинает рыдать. Где-то приглушенно раздается голос солиста Joy Division, спрашивающего у невидимого слушателя, почему спальня стала такой холодной. Чонгуку же хочется спросить только одно: почему холодной стала вся его жизнь? Переживания последнего месяца выливаются в бесконтрольные горькие слезы, которые Чонгук оставляет на рубашке своего мертвого друга. И он просто не знает, как жить дальше, пока единственный человек, который имел хоть какое-то значение, похоронен глубоко под землей. Йеджун заслуживал всего, а Чонгук… Чонгук его никогда не заслуживал. И он хотел бы оплакивать чужую несправедливую смерть, но в глубине души плачет по собственной несложившейся жизни. Внезапно раздается звонок, и Чонгук поднимает замыленный взгляд на экран, проводя пальцем по нему. Рубашка, на которой расползаются мокрые пятна, остается висеть на спинке стула, пока сам Чон садится на него, опираясь локтями о стол. — Ты как, Гу? — без приветствия раздается встревоженный женский голос в трубке, и Чонгук сглатывает тяжелый ком, пытаясь убедить самого себя в том, что уже успокоился. Однако эти вопросы «Что случилось?», «Почему плачешь?», «Все в порядке?» всегда делают только хуже, вновь заставляя вспомнить о причине слез. Чонгук шумно шмыгает носом, пока на той стороне терпеливо ждут его ответа, и несколько раз промаргивается, прогоняя соленые капли. — Плохо, — только и отвечает, потому что не может выразить свое состояние по-другому. — Очень плохо, Шэр. — Хочешь поговорить об этом? — Чонгук мотает головой из стороны в сторону, после понимая, что собеседница не может его увидеть. — Гу? — когда пауза затягивается. — Ты не против, если я приеду к тебе через полчаса? Ты сегодня в клинике? — Конечно, приезжай, — теплый мелодичный голос привычно приглушает тревогу. — Я дома весь день… — А Хосок?.. — На работе, — и голос Шэр звучит как-то вымученно, но Чонгук заведомо знает, что у нее по лицу все равно скользит натянутая улыбка. Возможно, в чем-то они и похожи. — У тебя там что-то играет на фоне? — внезапно спрашивает женщина, и Чонгук косится в сторону гостиной, где непрерывно прокручивается любимая кассета Йеджуна. — Да… одна песня, — на выдохе соглашается он, нервно закусывая губу. — Скоро буду. До встречи, — и тут же отключает звонок, пока внимательная Шэр не начала выпытывать у него подробности. Она хорошая подруга, но еще лучший психиатр. Они познакомились друг с другом благодаря Хосоку, но общаться близко начали только тогда, когда Чонгук впервые попал к ней на прием, полностью осознавая свое нестабильное состояние. Вначале это не выходило за рамки «врач-пациент», но Шэр была очень доброй и чувствительной и быстро привязывалась к людям. Чонгук как-то спросил у нее, не мешало ли ей это работать — проблемы каждого человека «пропускать» через себя. Шэр тогда на это только мягко улыбнулась и сказала, что не смогла бы помогать людям, если бы не воспринимала их проблемы как свои собственные. Чонгук, услышав это, внутренне ужаснулся и промолчал. Спустя столько времени он так и пришел ни к какому решению, но одно знал точно: если врач будет так глубоко проникаться чужими жизнями, то от своей у него ничего не останется. Однако если поставит на первое место себя, то и врачом называться не имеет права. «Золотой» середины попросту не существует. Либо ты отдаешь все, либо уходишь из профессии. Перед глазами все еще стоит захудалый актовый зал его университета с потертыми креслами, пыльными мятыми шторами и деревянной сценой, на которой так любил выступать декан. А поверх — широкое растянутое серое полотно со страшными красными словами: «Светя другим — сгораю сам». Чонгук не знает, почему вспоминает об этом плакате сейчас, сидя в такси и направляясь домой к Шэр. Но, видимо, сегодня просто день тоски по тому, что оказывается безвозвратно утраченным. Шэр встречает его на пороге крепкими объятиями и такими же красными от слез глазами. Все без слов понимает. Она бы и не позвонила сама, если бы не знала, что утром были похороны Йеджуна, а после них Чонгук явно нуждался в поддержке, о которой не стал бы просить. Чонгук слегка отстраняется от нее, чтобы снять с себя верхнюю одежду, а сам мельком осматривает женщину, у которой на лбу собраны мелкие-мелкие морщинки — признаки не старости, а испытанного горя. Своего или чужого? Чонгук думает, что Шэр и сама уже запуталась. Она улыбчивая и воздушная, такая «хохотушка» и самая настоящая душа компании. Чонгук не удивлен, что именно на нее пал суровый взгляд Хосока. Он-то заметил гораздо большее… что на дне ее сверкающих глаз лежит что-то темное и зыбкое. Это его и привлекло. Ее работа — видеть души, работа Хосока — внутренности, а вместе с тем они оба смотрят на человеческую жестокость. — Тебе, как обычно, воду? — спрашивает Шэр, как только Чонгук появляется на просторной кухне, отделанной в бежевом цвете. Он даже не может вспомнить, сколько ссор было между Шэр и Хосоком по поводу обстановки, прежде чем Хосок пошел на уступки… а Шэр все равно сделала все по-своему и выбрала совершенно другой цвет, который по итогу понравился им обоим. Сейчас становится как-то грустно об этом думать. Хосок здесь практически не появляется. — Если есть лимон, то можно и его, — отвечает Чонгук, садясь за стол с матовой поверхностью. Самое непрактичное, по его мнению, решение, но и не ему здесь жить. — Кисло как-то, — Шэр ставит чайник, начинающий кипеть на фоне. — Как ты вообще это пьешь? Они сейчас точно о лимоне говорят? — Мне нравится, — Чонгук пожимает плечами, складывая руки замком на столе. — На вкус и цвет, нет? Шэр прищуривает глаза, опираясь поясницей на кухонную стойку. — Можно и подсластить. — Можно и привыкнуть ко вкусу и перестать его ощущать. — А потом все выблевывать? — Шэр, — Чонгук закатывает глаза, раздраженно вздыхая, — просто налей мне чертов стакан воды. — Налью чай, — она продолжает упрямо спорить, шаря по полочкам в поисках коллекции чая Хосока, потому что сама же редко пьет что-то, кроме кофе. — Я не люблю чай, — Чонгук при большом желании может быть таким же упертым. — А химозное варево?.. Чонгук прислоняет пальцы к переносице, крепко зажмуривая глаза. А Шэр не чувствует себя виноватой в том, что поднимает не самую приятную тему. Сейчас Чонгук не ее пациент, а просто друг, с которым можно и пререкаться, и лезть туда, куда не просили. Просто женщина искренне хочет помочь… ее жизнь с Хосоком разрушилась на глазах, и она не желает такой участи кому-то еще. Особенно этим двоим. — Я не хочу думать о Тэхёне в день похорон Йеджуна, — остро отвечает Чонгук. — Я и не говорила о Тэ… — Шэр! — слегка прикрикивает на нее Чонгук, начиная заводиться. — Сегодня все только о нем и говорят. Я не могу уже. Мне плохо из-за смерти Йеджуна, а не из-за него, понимаешь? — произносит он как на духу, пока женщина внимательно за ним наблюдает, смерив оценивающим настороженным взглядом. Чонгук чувствует себя перед ней голым, и вмиг становится неуютно, хотя Шэр ничего и не делает. — Но ты обижен на Тэ, — подмечает женщина. Пара светлых локонов выбивается из ее прически, собранной сзади большой красивой заколкой. Подарок Хосока. — Конечно, блять, я на него обижен, — уже сухо проговаривает Чонгук, не стесняясь в выражениях. — Ты должна была слышать от Хосока, что он мне устроил. — Мы почти не разговариваем, — нехотя признает Шэр, обнимая себя руками. Чонгук тоже умеет копаться в чужих жизнях и делает это ничуть не хуже нее. Просто решает не давить. — Но я знаю, да. Тэхён поступил очень… нехорошо, — она запинается, пытаясь подобрать нужное слово. Чонгук горько усмехается. «Жестоко», «нехорошо»? Детский сад. — Не хочу ничего о нем слышать… — Хосок сказал, что ему поставили астму, — внезапно произносит Шэр. Чонгук поднимает на нее полные ужаса глаза. — Что?.. Вся обоснованная злость оседает где-то в ногах, сменяясь тревогой. — Нервно-психический вариант. — Официально такой астмы не существует. — Но Хосок сказал, что диагноз точный, поэтому Тэхёну придется… — Оставить работу в управлении, — продолжает за Шэр Чонгук дрожащим голосом. Он, как никто другой, понимает весь масштаб начавшейся катастрофы. — Как Тэхён? И приходится спрашивать об этом у совершенно постороннего человека… — Ни с кем не разговаривает, конечно. Вы в этом плане с ним очень похожи, — оба предпочитаете молчать о своих проблемах, пока не станет слишком поздно. — Чертов придурок, — ругается на него Чонгук, нервно перебирая пальцами по столу. — Я должен злиться, Шэр, — и признается в чем-то постыдном. — Я так должен быть зол, потому что Тэхён каждый раз делает мне больно, но я.. почему я не могу? — Ты любишь его. Любить кого-то не всегда означает, что он будет стоить этого. — Даже сейчас… мне должно быть плохо из-за смерти Йеджуна, а я, блять, теперь только и думаю о том, что Тэ где-то там… один, — неосознанно срываясь на ласковое обращение. — Я ненавижу себя. Шэр поджимает пухлые губы, раздумывая над ответом, но ее прерывает звонок с телефона Чонгука, который, только завидев имя, сразу же нажимает на принятие вызова и с каким-то обреченным выражением лица слушает то, что говорят ему на том конце, задумчиво кивая головой. До Шэр доносятся лишь отрывки, и она не совсем может понять, кому принадлежит отдаленно знакомый звонкий голос, заставляющий Чонгука подорваться с места и без объяснений начать собираться куда-то еще. Шэр не имеет права останавливать Чонгука, но они не договорили и тот слегка… в нестабильном состоянии. Отпускать его просто так — чистой воды безумие. — Что случилось? — испытующе спрашивает она, становясь в небольшой прихожей. Чонгук виновато пожимает плечами, набрасывая на себя куртку. — Звонил Джин, — Шэр уже не нравится начало, потому что в лучшие годы Сокджин «отравлял» жизнь и ее мужу, подкидывая новые сложные дела. — Им удалось раздобыть то вещество, которое толкали в «Нуаре», — женщина смутно припоминает, как Чонгук рассказывал ей об этом еще раньше. — Срочно нужно заглянуть к нему на получение разрешения и потом сразу на экспертизу. — Чонгук… это не звучит хорошо. Почему ты вообще в это влезаешь? У них других людей, что ли, нет? — Иначе влезет Хосок, — Шэр смотрит на него испуганными глазами. — Просто оставь это, — и искренне просит не совершать ошибку. Она по горькому опыту знает, каково это — связываться с преступниками и участвовать в расследовании, которое к тебе никакого отношения не должно иметь. Все тому свидетели: они с Хосоком после той аварии так и не оправились. Их семья трещит по швам, держась только на терпении и твердой воле Хосока. Шэр бы уже давно упорхнула и погибла на свободе. Чонгук ничего не отвечает и только на прощание целует в щеку, обещая в следующий раз либо зайти на подольше, либо попасть уже на прием. Шэр никак не может его остановить, как не могла сделать этого и со своим мужем, и вновь чувствует себя беспомощной. Ей остается только помолиться о том, чтобы ее тревожные мысли не нашли своего подтверждения… но обычно она никогда не «промахивается». И из-за этого становится только хуже. На проходной Чонгука встречает скучающий Джо, что-то усиленно пытающийся вычитать в своем маленьком планшете. Суматоха последних дней успевает улечься, поэтому охранник, как и все остальные, сполна пользуется минутами отдыха. Что невозможно отрицать: клофелинщик действительно умеет поднять всех на ноги. Ни одно другое дело не вызывает столько ажиотажа у людей, даже непричастных к расследованию. Однако убийство Давона все равно что-то задело внутри тех, кто не только знал его, но и работал с ним. Такое никогда не проходит бесследно… Чонгук был знаком с этим человеком лишь вскользь, и только единожды они пересеклись напрямую… о чем он предпочел бы забыть навсегда. Дело набирает обороты, и творится что-то совершенно ужасное и необъяснимое. А тот единственный, кто может с ним разобраться, пропадает куда-то, бросая как расследование, так и своего друга-коллегу на произвол судьбы… Чонгук может понять, почему все взволнованы и почему Тэхён предпочел отсидеться в стороне. Чон слабо улыбается на приветствие Джо, кивнув головой, и проходит через открывшийся турникет, про себя думая о том, чтобы попросить Джина выделить настоящий пропуск… в управление теперь только как к себе домой. Возможно, здесь Чонгук появляется даже чаще, чем в собственной квартире. А учитывая тот факт, что он собирается присоединиться к расследованию Минджо, пора бы уже получить хоть какую-то должность, а не простое «консультант», существующее лишь на словах. Впрочем, именно за этим Джин и пригласил его к себе — им срочно требуется проверенный временем человек. Хосок и его команда вряд ли возьмутся за такое, занятые собственными делами, а остальные просто не компетентны настолько, чтобы в рамках экспертизы провести исследование тех веществ, которые активно продаются в клубе. Чонгук прекрасно понимает, почему выбор пал на него и почему Джина не остановил даже тот факт, что сам Чон ограничен рамками то ли свидетеля, то ли подозреваемого… Его «мозги» явно пригодятся, а Минджо не тот, кто станет разбрасываться умными людьми. Поэтому Чонгук сейчас здесь и направляется в сторону кабинета Джина, собираясь загрузить себя новой работой. Что угодно, лишь бы не оставаться наедине с собой и своими не самыми светлыми мыслями. А так голова будет забита совсем другим… убийствами, например. Чонгук резко замирает посреди коридора. Дверь на противоположном конце распахивается, выпуская иссохшую фигуру, совершенно несмотрящую по сторонам. Тэхён напоследок что-то говорит Джину севшим голосом, а после оборачивается… и также застывает. Будто его самого застали на месте преступления. Чонгук смотрит на него болезненным взглядом, и столько всего в нем… так много всего. Тэхён судорожно пытается нащупать ингалятор в кармане куртки, не отрывая ответного взора. Кажется, что время останавливается вместе с ними. На фоне будто затихают все голоса и прекращается работа. Тэхён невовремя вспоминает о своем недавно приобретенном «синдроме Ундины». Врачи так называют проблему апноэ, и это название пошло от древней легенды о русалке Ундине и рыцаре, который перед ней у алтаря произнес: «Просыпаюсь — дышу, а значит — люблю». Красивые слова, в конце концов, за собой не несли никакого смысла, потому что очень скоро рыцарь предал русалку, которая пожертвовала всем ради него. И тогда она наслала на него проклятие: «Дышишь, пока не спишь! Как только уснешь, перестанешь дышать и умрешь!». Злостное, разгневанное и сокрушительное… ведь нет никого сильнее человека, который пережил предательство и уход любимого. Тэхён сейчас не спит, но чувствует, что перестает дышать. Умирает. Кто и за что проклял его? Взгляд Чонгука пробирает изнутри и заставляет что-то неумолимо ломаться. Тэхён чувствует, что трещит по швам и весь его этот непробиваемый каркас падает к ногам человека, стоящего перед ним. Человека, который, как в той глупой легенде, пережил предательство и уход любимого. И который все равно находит в себе силы произнести еле слышное: — Иди ко мне. Тэхён как никогда остро ощущает свою беспомощность перед ним. Потому что в свое время не смог простить того, кто никогда и ни в чем не был виноват. Чонгук только слегка протягивает руки, сомневаясь до последнего, а Тэхён, не оставляя себе ни минуты на сомнения, твердым шагом пересекает длинный коридор, чтобы влететь в его объятия. Он крепко сцепляет ладони на спине и зарывается носом в воротник чужой рубашки, пахнущей только порошком. В горле оседает ком. Должны быть цитрусы… Чонгук слабо поглаживает его по лопаткам, а после и по волосам. Словно успокаивает маленького мальчика, впервые столкнувшегося с жестокостью и несправедливостью взрослого мира, где нет никакого права на ошибку. И Чонгук сожалеет… ему так жаль, что это все произошло с ним самим, а теперь — и с Тэхёном. Остаться без дела всей жизни… для них обоих это был главный страх, вдруг ставший явью. Остаться без любимого человека? А это вовсе не страх, это — кошмар, тоже воплотившийся в жизнь. — Ты уже все знаешь? — шепчет Тэхён на ухо, сильнее смыкая руки за спиной, будто боится отпустить и еще раз потерять. Чонгук может почувствовать чужую дрожь, передающуюся и ему самому. Тэхёна всего трясет в его руках. — Знаю. — Я не хотел… — бормочет Тэхён, ведя носом по открытому участку шеи. Чужая кожа отдает теплотой, которой в последние дни Киму сильно не хватало. — Мне так страшно. Ты по-ни-ма-ешь меня? — по слогам. Это становится каким-то кодовым словом в моменты уязвимости. — Понимаю, — конечно, Чонгук по-ни-ма-ет. Кто, если не он? — И почему ты такой?.. — неприкрытое восхищение. Тэхён пробирается руками под куртку и гладит его по лопаткам. Взгляд устремлен куда-то в стену, и Ким совершенно не замечает, как за их небольшим представлением наблюдают все кому не лень, оторвавшись от своей работы. Не каждый день можно увидеть Ким Тэхёна… в таком состоянии. Чонгук не совсем понимает, почему чужой тихий голос отдает нотками какого-то безумного преклонения. — Какой? — и поэтому переспрашивает, желая убедиться в собственных догадках. Мягкотелый, разбитый, беспомощный, серый, безвольный, усталый, нездоровый, уязвимый, бесхребетный, слабый… — …добрый. Почему ты такой добрый? У Чонгука перед глазами Джин в другом конце коридора, неодобрительно качающий головой и смотрящий как-то устало. Видимо, разговор с Тэхёном вывел и его из равновесия. Чонгук без слов умоляет не вмешиваться, и Джин только машет рукой, позволяя. Но перед этим демонстрирует часы, как бы намекая, что все еще ждет Чонгука у себя, а после скрывается за дверью своего кабинета, успевая шикнуть на всех остальных, чтобы возвращались к работе. — Я не добрый. Тэхён слабо улыбается, потираясь носом об отросшие рыжие кудри, и перебирается на щеку, оставляя еле ощутимый поцелуй, из-за которого Чонгук жмурится, пытаясь сбросить это ужасное наваждение. А Тэхён опаляет дыханием кожу и смотрит полубезумно. Полувлюбленно. — Ты добрый, потому что никто никогда не был добр к тебе. — Но ты был, — говорит о своей боли Чонгук. Голос надрывается в конце. — Ты, черт возьми, был. Тэхён только сильнее прижимается, стискивая в объятиях. — И я так облажался… Чонгук немо соглашается с ним. «Облажался»… хорошее слово. Сломанного нельзя сломать еще раз, но Тэхён умудряется делать это с завидной частотой. Чонгук даже не может вспомнить, сколько раз Ким причинял ему боль и сколько раз получал прощение. Наверное, много. Потому что любить кого-то не всегда означает, что он будет стоить этого… но Чонгук все равно любит.       — Напишешь мне, как доедешь?       — Напишу. Тебе хорошо повеселиться.