инъекция

Когда-нибудь он станет врачом и будет спасать людей. Возвращать им счастье. И даже кое-что лучше счастья: покой. И все будут его уважать. Когда-нибудь.

Чак Паланик — «Удушье»

            К вечеру в детском инфекционном отделении наступает тишина. Чонгук без дела бродит по длинному коридору, который разделен на две половины сестринским постом. Одно крыло предназначено для «тяжелых» деток, но сегодня оно пустует. Во втором же — занято только несколько палат, и Чонгук тихо радуется тому, что его отделение в кои-то веки не переполнено болеющими детьми. Небольшой корпус находится на краю больничной территории, подальше от поликлиники и взрослого стационара. Чонгуку каждый раз приходится делать большой крюк и проходить чуть ли не через весь парк, прилегающий к больнице, только чтобы попасть в отделение. Но ему здесь нравится. Даже если ему порой кажется, что он страдает вместе с каждым и за каждого ребенка, то это ощущение обманчиво. Потому что Чонгук чувствует себя «живым» только в те моменты, когда видит румяные выздоравливающие лица детей и благодарные — их родителей. И поэтому ни капли не жалеет о своем выборе. Может быть, только иногда, когда выдаются слишком плохие дни: в отделении стоят крики, плач и постоянный тяжелый кашель. Вынести такое — то еще удовольствие, но Чонгук каждый раз испытывает только удушающую жалость, потому что все эти громкие капризы — явное проявление болезней. Однако сейчас все спокойно: вечер пятницы оказывается безмятежным. Чонгук успевает попрощаться с коллегами, которые уходят домой после смены, а сам остается на ночное дежурство. Сегодня не его смена, но он поменялся с другим инфекционистом, чтобы освободить себе выходные. Он и Тэхён планировали съездить в мебельный за новым диваном, потому что тот, что стоял у них в гостиной, нагло расцарапал Мур. Чонгук даже сейчас не может злиться на своего кота, а вот Тэхён всю неделю не прекращает бурчать о том, что они завели себе домашнего вредителя. Но это вызывает лишь добрую усмешку, потому что Ким на самом деле очень сильно любит этого рыжего мерзавца. Чонгук заходит в комнату медперсонала, больше похожую на маленькую захудалую кухню, и устало плюхается на кушетку, которая стоит вдоль длинного стола. Со, как называют девчушку все в отделении, сидит на старом затертом диване и вяло ковыряется вилкой в тарелке. Чонгук не понаслышке знает, как за день могут загонять бедных санитарок, так что совсем не удивляется ее подавленному настроению. Она выглядит жутко уставшей, однако все равно настроена решительно. Это проглядывается в каждом ее движении и готовности исполнять любое поручение. Однако не то чтобы санитаркам доверяют что-то важное: это абсолютно неблагодарная работа, на которую соглашаются либо студенты, либо люди в отчаянии. Насколько Чонгук знает, Со относится к первой категории. Она пришла в одно из самых тяжелых отделений, чтобы самой увидеть «лицо» медицины, которое по ошибке считают «изнанкой». Чонгук не уверен в том, что Со пройдет стажировку до конца, поэтому даже не пытается хоть как-то с ней познакомиться или сблизиться. Сегодня их первое совместное дежурство, не считая присутствия медсестры Пак Ари, которая продолжает возиться в процедурной с пересчетом таблеток. День и вправду выдался спокойным, но единственным омрачающим его фактором стала внезапная инвентаризация. Главный врач — Хо Ёну — решил освободить одно из складских помещений в самом отделении, но для этого нужно было перетаскать массивные коробки с лекарствами и средствами первой помощи на нулевой этаж. Абсолютно непрактичное и глупое решение, но никто не стал с этим спорить. Чонгук бы мог, но узнал об этом уже постфактум, когда наткнулся на бедняжку Со, спрятавшуюся за огромной коробкой, которая, казалось, перевешивала ее саму. Поэтому и ему пришлось включиться в общую «перестройку». Теперь же в отделении творится откровенный бардак, потому что перенести все с места на место за день просто невозможно. Коридор заставлен увесистыми ящиками и разной аппаратурой — все условия для «хорошей» работы. Чонгук снимает с себя маску и кроксы и вытягивает обе ноги вдоль кушетки, откидывая голову на подоконник. В таком положении ему открывается обзор на экран телевизора, откуда еле слышно доносится трансляция новостей. Чонгук и не пытается вслушаться в голос диктора, потому что его начинает клонить в сон. Им троим — ему, Ари и Со — еще только предстоит поделить места для ночлега. Однако у него есть негласное преимущество: просторная ординаторская, положенная только врачам. Он как раз и собирается закрыться там и развалиться на сдвинутых креслах, но пока выжидает новые поступления. Ночью людям всегда почему-то становится плохо. Неожиданно раздается звонок, и Со подскакивает на месте. Чонгук виновато косится на нее и опускает руку в карман рабочих штанов, чтобы достать телефон. На экране — недовольное лицо, запихнувшее в рот больше десятка сигарет. Чонгук сделал эту фотографию в самый подходящий момент: когда они с Тэхёном спорили по поводу его страсти к курению. Тогда Ким демонстративно засунул почти всю пачку в рот и всерьез собирался поджечь в знак своего протеста. Воспоминания вызывают слабую улыбку. Именно с таким выражением лица Чонгука и застает Тэхён, смотрящий с той стороны по видеозвонку. Он прищуривает глаза, примечая грязно-бежевые больничные обои, лохматые волосы и сонное выражение лица напротив, и придвигает камеру ближе к себе. — Я думал, ты сегодня дома, — наконец произносит он, на что Чонгук мотает головой, ни капли не стесняясь разговаривать с любимым в присутствии Со, которая тут же навострила ушки. Ей все равно некуда деваться из комнаты, поэтому она продолжает свой поздний ужин, параллельно слушая чужой низкий голос. — Я взял дежурство, чтобы не работать в субботу и воскресенье, — непринужденно отвечает Чонгук, чувствуя, как у него затекает рука, которая на весу держит телефон. — Ты же помнишь, что мы хотели съездить в мебельный?.. Тэхён молча откидывается на спинку рыжего дивана, давая себя разглядеть. Чонгук понимает, что и сам Ким собирается допоздна просидеть в управлении. На них обоих наваливается столько дел, что почти не остается времени друг на друга. Как только Тэхён приходит с работы, Чонгук либо бежит на смену, либо беспробудно спит после «суток». Такой режим не должен был продлиться долго — ровно до тех пор, пока Чону не нашли бы напарника. Но этого все не происходит, и свободное рабочее место продолжает пустовать. Да и сам Тэхён не сидит дома, потому что у оперов как обычно появляются какие-то «срочняки». Однако всем в его управлении известно негласное правило: свои выходные Ким берет только тогда, когда они совпадают с выходными Чонгука. В последнее время — почти никогда. — Помню, — недовольно отвечает Тэхён, пока в мыслях проклинает Мура несколько раз. Он любит этого пушистого засранца, но тот как-то сильно ударил по семейному бюджету. — Мне понравился тот синий диван с темно-зелеными подушками. Мы еще вчера смотрели его. — Я так и знал, — Чонгук довольно растягивает гласные. — Тебе все нравится, если это не «то рыжее убожество», — и давит смешок в ладони, прижимающейся к губам. Тэхён, разлегшийся на дизайнерском решении Чимина, сводит брови к переносице и по-детски показывает язык. — Ты называешь убожеством мое сегодняшнее место ночевки. — Нет, это ты так его называешь, — передразнивает его Чонгук, ловя заинтересованный взгляд Со, ставшей невольной слушательницей их шутливой перепалки. — А могли бы спать дома. Вместе. На большой и удобной кровати, — мечтательно мычит Тэхён, на секунду прикрывая глаза. — Взрослая жизнь, Тэ, — и тихий вздох. — Взрослая, василек. Чонгук невольно улыбается, как делает это каждый раз, когда слышит от Тэхёна это обращение. «Василек» прикрепился еще с первой встречи: когда Чонгук был бунтующим студентом, перекрашивающим свои волосы в самые разные цвета. Тэхён впервые увидел его с синими концами… прозвище так и закрепилось, даже когда самому Чонгуку пришлось оставить свои творческие замашки в прошлом — строгий образ врача не позволял иного. — Во сколько ты завтра приедешь? Тэхён бросает взгляд на висящие в кабинете часы. — В семь утра? — будто спрашивает у самого себя. — У меня в планах завалиться домой и доспать с тобой положенное. — Звучит… заманчиво, — почти мурчит Чонгук, мысленно уже нежась дома в теплой постели. Неожиданно из динамика слышится громкий хлопок двери. Тэхён переводит нахмуренный взгляд куда-то в сторону, а после раздается недовольный голос Чимина: — Блядские опера. Тэхён, еб- Чонгук нервно начинает жать на кнопку уменьшения громкости, однако Со, прячущая смешок в кулаке, явно успела услышать начало диалога. Дальнейшую картинку Чонгук наблюдает с экрана телефона без звука. И это больше походит на какую-то карикатурную зарисовку: Тэхён что-то лепечет Чимину с максимально виноватым видом и при этом бросает косые взгляды в камеру, словно извиняясь перед Чонгуком за прерванный разговор. Чон чуть увеличивает громкость так, чтобы Со не могла различить слов, но гневная тирада Чимина к этому моменту уже заканчивается. Следует еще один хлопок двери, после которого Тэхён тихо выдыхает: — Я не написал отчет, — тяжелое признание. — Чимин… очень огорчен. Чонгук еле сдерживает себя от того, чтобы не засмеяться в голос, но его все равно выдают лукавые глаза. — Смешно тебе, василек? Ты сам-то дневники за сегодня заполнил? — тут же подначивает его Тэхён, обижаясь на то, что его почти прилюдно унизили. Если бы он узнал, что его все это время подслушивала еще и Со, молодая и неопытная девчушка, то это явно задело бы его эго. — У меня целая ночь для этого. — У меня тоже, — Тэхён поудобнее устраивается на диване, подкладывая себе под голову сложенное покрывало. Чонгук и без слов понимает, что Ким явно не собирается приступать к своим отчетам. И стоило ему оставаться в управлении… только чтобы не оставаться одному дома. — Ладно, — и смачный зевок, из-за которого Чонгуку и самому хочется зевнуть. — Спокойной но… — и расширившиеся в ужасе глаза, — …чи. Чонгук глубоко и тяжело вздыхает, и даже Со напрягается, услышав страшное для любого медработника пожелание. — Ким, мать твою, Тэхён, — шипит Чонгук сквозь зубы. Тэхён как-то неловко улыбается на это и чешет лоб. Прекрасно же понимал, что облажался. — Сколько раз я тебя просил, — на надрыве, — ничего не желать мне на смене! Ебучая ты ворона, — и грязное ругательство срывается с языка прежде, чем Чонгук успевает осознать. Он тут же хлопает себя по губам, скосив взгляд на Со, которая непринужденно пожимает плечами в ответ. Она прекрасно понимает его злость — пожелания «удачной смены» или «хорошего дежурства» не сулят ничего хорошего. В прошлый раз, когда ее мама случайно обронила одну из этих фраз, Со довелось увидеть самый настоящий ад — восемь поступлений за ночь. Почти рекорд в отделении. Может, это и глупое суеверие, но оно всегда сбывается. Всегда. Ким Тэхён явно «накаркал» то, что произойдет дальше. И как жаль, что сказанное невозможно забрать обратно. — Прости, василек, — только и говорит Тэхён, прикрывая глаза ладонью. Вторая рука продолжает держать телефон. — Самой неспокойной, неудачной и отвратительной ночи! — Ким умудряется еще и сделать из этого шутку, хотя прекрасно знает, что Чонгук на это очень сильно обижается. Но Тэхён ничего не может с собой поделать: все самые неправильные слова вылетают из его рта быстрее, чем он успевает о них подумать. — Спокойной тебе ночи, Тэ, — тут же скалится Чонгук в ответ. — Пустого изолятора, дописанных отчетов и доброго Чимина. Никаких пьяных драк и вандализма. Выспавшегося Джина с утра! — и с удовольствием наблюдает за тем, как мрачнеет лицо Тэхёна с каждым пожеланием. — Все-все, притормози, — примирительно просит Ким. — Ну чего ты злишься? — пауза. — Я же люблю тебя. Чонгук проглатывает заготовленный язвительный ответ и неловко отводит взгляд. Прошло столько лет, но он все еще не привык к этой обескураживающей искренности Тэхёна. Ким может быть грубым и отвратительным, может не следить за речью и не думать о том, что и кому говорит, может не заботиться о чувствах других, но почему-то неизменно продолжает «ломать» свое самое плохое о Чонгука. — Не расстраивайся из-за моих слов, — искренне произносит Тэхён. — Лучше подумай о том, что завтра мы хорошенько выспимся и наконец-то купим новый диван. Чонгук слабо улыбается на это, но ничего не отвечает. Он спешно прощается с Тэхёном, как только в комнату заходит раздраженная Ари, кидая стопку распечаток на обеденный стол. Чонгук прячет телефон обратно в карман и всматривается в первый лист, где списком перечислены препараты-расходники в отделении. Что-то перечеркнуто и замазано, что-то дописано размашистым почерком Ари. Чонгук помнит, что женщина терпеть не может простой еженедельный пересчет таблеток, а тут на ее долю выпала еще и эта инвентаризация. — У Саны в пятой палате поднялась температура, — вместо приветствия говорит Ари, на что Чонгук заторможенно кивает. — Со, — обращаясь к девушке, которая уже доела свой поздний ужин, — там в третьей Хёка тошнит, нужно принести тазик. Со тут же вскакивает с места и скрывается за хлопающими дверьми, оставляя Чонгука наедине с тяжело вздохнувшей женщиной, которая грузно садится на диван. Чонгук уже мысленно настраивается «повеселиться» полночи со рвотой. От досады он резко дергает головой и больно прикладывается ею о край подоконника. Недовольный стон срывается с его губ, и перед глазами начинают бежать мушки. — Последние мозги растеряешь, — чванливо произносит женщина, из-за чего Чонгук хмурится еще больше. Ему не нравится работать с Ари, но коллег не выбирают. И хоть его положение в какой-то степени выше, чем ее, это не мешает ей заправлять чуть ли не всем отделением. Чонгук не пытается перечить ей и предпочитает просто отмалчиваться на каждую ее язвительную фразу. Он не видит смысла в том, чтобы портить себе настроение на и без того нервной работе. — Что там у Саны? — тихо спрашивает, пока наблюдает за Ари, раскладывающей по тарелкам принесенную из дома еду. Чонгуку бы тоже не помешало поужинать, но он предпочитает побыстрее лечь спать. Почему-то в больнице он перестает испытывать чувство голода — так организм реагирует на стресс. Зато потом дома у Чонгука по обыкновению начинается «объедаловка». Тэхён каждый раз ругает его за то, что он не ест во время смены, хотя сам ничем не лучше. — Понаблюдаем, — произносит Ари таким тоном, будто это она здесь врач, а не Чонгук. Он уже давно махнул на это рукой. — Пока тридцать семь и три. Оставшееся время они сидят в тишине. Чонгук достает клубничный йогурт, заботливо всунутый Тэхёном еще с утра. Ким не теряет попыток хоть немного приучить его к сладкому, поэтому постоянно приносит после работы что-то новое: будь то шоколад, печенье или какой-нибудь зефир. Чонгук пробует все, но неизменно кривится, когда ощущает какой-то приторный вкус. Тэхён говорит, что это потому, что он очень грустный человек. Чонгук с ним не соглашается. Сладкая клубника и сейчас неприятно вяжет язык, но Чон зачем-то продолжает давиться йогуртом, все думая о том, чтобы сказать Тэхёну больше никогда его не покупать. Вскоре возвращается Со, незаметно прошмыгивая внутрь комнаты. Девушка заметно опасается Ари, поэтому при дележке мест для ночлега безропотно соглашается на диван у сестринского поста. Чонгук считает, что это какая-то извращенная пытка — спать там, но ему нечего предложить взамен. Ари не уступит комнату медперсонала, а самому Чону нужна ординаторская для того, чтобы за ночь заполнить истории болезни и дневники курации. Однако когда он, наконец, пересекает порог кабинета врачей, закрывая за собой двери на замок, то понимает, что не сможет избежать соблазна прилечь на сдвинутые кресла. Вся работа остается где-то позади. Ненароком появляется мысль перевезти в ординаторскую старый диван из дома. Чонгук искренне пытается придать уюта отделению, но это не всегда поддерживается остальными врачами. Хотя, наверное, никто бы из них не был против удобного дивана, на котором можно коротать дежурства. Все лучше, чем узкие кресла, после сна на которых буквально отваливается спина. Чонгук обещает самому себе, что поговорит об этом с Тэхёном уже утром, и незаметно проваливается в сон. Ему становится то жарко, то холодно, и он зарывается носом в твердую обивку. Где-то на периферии мельтешит мысль, что у него остались незаполненные документы. Но потом… все потом.             Чонгук подрывается с места, больно ударяясь головой о выпирающий угол подлокотника. Стационарный телефон, лежащий под подушкой, во всю надрывается из-за звонка. Слово «приемник» горит на маленьком экране. Чонгук бросает быстрый взгляд на время — всего два часа ночи — прежде чем принять вызов. Заведомо он уже знает, что ему стоит готовиться к поступлению, но каждый раз теряется как в первый. Отойти от тяжелого сна обычно сложно: тот все твердит прилечь обратно. Чонгук проводит ладонью по лицу в попытке согнать с себя это наваждение, пока слушает сбивчивые объяснения врача из приемника. Ребенок, лихорадка, какое-то осложнение… все сливается в единый поток. Чонгук впопыхах надевает халат, ухом прижимая телефон к плечу, и пытается перезагрузить программу на рабочем компьютере, чтобы самому посмотреть историю болезни. А затем громко выругивается, потому что на экране отображается лишь белая страница, неприятно слепящая глаза. Либо приемник не успел ничего заполнить, либо, как обычно, все зависло. Чонгук, тяжело вздыхая, буркает в трубку что-то о том, чтобы ему передали хотя бы распечатанный вариант, и, наконец, выходит из ординаторской. Ему нужно разбудить Ари и Со, но они оказываются уже на ногах — такие же сонные и замученные, как и он сам. Видимо, их тоже потревожил внезапный звонок. Они обе сидят в тишине и начинают суетиться только тогда, когда Чонгук заходит в комнату персонала. — Кофейку? — только и спрашивает у него медсестра, включая электрический чайник. Чон заторможенно кивает головой и садится на край кушетки, готовый подорваться в любую секунду. Самое утомительное — это ожидание поступления, потому что он уже пребывает в режиме «бей или беги». В такие моменты реакция обостряется, а руки машинально делают то, чему их учили всю жизнь. Чонгук как-то поздно вспоминает, что у него нет с собой перчаток, и спешно начинает рыскать по карманам, в которые обычно прячет несколько пар «про запас», чтобы не бегать за ними туда-сюда. Со, заметив его мельтешение, только тихо усмехается и протягивает свои — она тоже заимела привычку хранить все необходимое в бездонных карманах. Ручки, перчатки, маски, какие-то бумажки, зарядка… все при себе, чтобы снизить количество лишних телодвижений. Чонгук терпит приторный вкус кофе, нервно дергая ногой под столом, и постоянно поглядывает на часы. А в мыслях почему-то Тэхён. Тэхён, который может литрами пить это химозное варево и искренне наслаждаться. Тэхён, который остался сегодня в управлении, чтобы не ощущать холод одинокой постели. Тэхён, который так глупо пожелал спокойной ночи, хотя прекрасно знал о суевериях врачей. Чонгук почему-то всегда думает о нем, когда чувствует, что должно произойти что-то плохое. Кто-то начинает колотить в запертую изнутри дверь. Еще с утра в отделении сломался замок, и это приносило кучу неудобств, потому что весь день нужно было переносить коробки с препаратами и материалами на нулевой этаж. Инвентаризация — очередное издевательство от главврача, не иначе. Чонгук первым подрывается с места и спешит ко входу, впуская двух санитаров, которые везут каталку с хнычущим на ней ребенком. Маленькая девочка. Она то обхватывает себя за плечи, словно чего-то боится, то сжимает кулаки, пытаясь ударить своих «похитителей», которые так нагло забрали ее от родителей. Ее синяя пижама вся вымокла, а русые волосы неприятно прилипают ко лбу. История болезни лежит в ее ногах, укрытых белой простыней, и Чонгук одной рукой забирает распечатки, а кистью второй прижимается к горячему лбу. Ари мельтешит вокруг, как обычно, теряясь в подобных ситуациях, а Со остается стоять в стороне в ожидании каких-то указаний. Пока что она чувствует себя абсолютно бесполезной. Чонгук быстро пробегается взглядом по первой странице. Девочку зовут Сора, и ей вот-вот должно исполниться пять лет. А ее родители… полные идиоты. Конечно, в приемнике такое не напишут, но Чонгук делает этот вывод сам: Сора уже около месяца «лечится» дома, и никто не додумался обратиться в больницу раньше. Родители пичкали ее всем, чем придется, но раз она оказалась здесь — это не особо помогло. Чонгук ласково приглаживает ей растрепанные волосы, а затем обращается к санитарам и подоспевшему дежурному врачу. Тот задержался, потому что успокаивал буйных родителей, которые не желали отдавать дочь в стационар. Наконец звучат стандартные вопросы: общее состояние, первые симптомы, лечение и наличие аллергий. Сора все это время продолжает плакать и звать маму, отвлекая от разговора, и Чонгук хотел бы отдать все свое внимание ей, но ему нужно выяснить все детали, чтобы понять, как действовать дальше. Вместе с этим он успевает дать первые указания: Со должна подготовить постель и найти хоть какую-то емкость для мокроты, которую девочка глотает вместе со слезами, а Ари — принести градусник. — У нее родители… во, — тихо говорит дежурный врач, покрутив пальцем у виска. — Они в начале болезни обращались в другую больницу, там выписали антибиотики, но кто бы их принимал… вот и довели ребенка. Чонгук согласно хмыкает, принимая из рук медсестры термометр, отдающий запахом спирта. Он ловким движением засовывает его под руку взвизгнувшей девочки, и этот боязливый выкрик отзывается тупой болью и в нем самом. С детьми всегда трудно выйти на контакт, но у него получается. — Иди ко мне, котенок, — осторожно произносит он, касаясь трясущегося плеча. Сора вскидывает на него боязливый взгляд, но все же протягивает влажную ладошку, показывая свое доверие. Чонгук, вопреки всем правилам, поднимает девочку на руки, прижимая к себе. Ее пышные распущенные волосы щекочут его нос, спрятанный под медицинской маской. — Вот так, — ласковым тоном. — Сейчас мы тебя подлечим. Дежурный врач и санитары остаются где-то позади, а Ари уже ждет в процедурной. Чонгук усаживает девочку на кушетку и вновь переводит взгляд на успевшую помяться в его руках историю болезни. В приемнике успели подкрепить анализы, сделанные еще при первом обращении в больницу, и выписку другого врача. Чон не сомневается в диагнозе, но внутреннее чутье кричит ему… что-то. Просто кричит. За годы работы он успел повидать своих маленьких пациентов в самых разных состояниях. Чонгук уверен в том, что Сора не относится к «тяжелым», даже несмотря на то, что родители явно запустили ее болезнь. Однако со всем можно справиться. Главное — чтобы девочке за ночь стало хоть немного легче. — Ари, — обращается он к медсестре. Женщина окидывает его вопросительным взглядом, успев разложить все нужные пробирки. Годы работы и опыт все же что-то значили, раз она так быстро взяла себя в руки. — Давай как обычно: общий и биохимию. Со уже собрала мокроту, ее отвезем в лабораторию утром. Пока начнем с простого. Чонгук становится прямо перед подрагивающей девочкой, чтобы не дать ей увидеть страшные иголки раньше времени. Он отвлекает ее внимание, но Сора почему-то все равно доверяет его добрым глазам. Остальное же его лицо скрыто маской, а на голове красуется шапочка с зелеными бегемотами — это веселит девочку сильнее всего. Чонгук мягко улыбается ей все то время, пока проводит осмотр. Просит покашлять, вертит ее голову из стороны в сторону, поднимает ее ручки и ножки. Термометр показывает почти сорок градусов, а в фонендоскопе слышатся какие-то опасные шумы. Несмотря на свое состояние, девочка даже не пугается укола — Ари все делает быстро и безболезненно, наполняя пробирки кровью, чтобы после Со отнесла их в лабораторию в соседний корпус. Сору всю трясет и выкручивает из-за жара, и она тихо мычит, через раз реагируя на вопросы Чонгука. Сколько ей лет, с кем она дружит, какие любимые игрушки — все это сливается в ее сознании. Ей очень сильно хочется к родителям. Но врач, у которого под глазами собираются мелкие морщинки каждый раз, когда он дарит теплую, но вымученную улыбку, тоже ей нравится. Сора почему-то уверена, что он не сделает ей больно, в отличие от той же медсестры, которая кажется девочке какой-то неприятной. Но что может понимать ослабленный детский разум? Чонгук, закончив осмотр, подходит к столу, чтобы от руки заполнить графы в истории. Ари дает девочке несколько таблеток, чтобы сбить температуру, и укладывает ее на неудобной кушетке, опасаясь пока что переводить в палату. А Чонгук уже заведомо знает, что делать, чтобы облегчить состояние Соры. Начинать нужно с малого, но действенного. Ари спокойно выслушивает его указания, на все кивая головой, а после резво начинает рыскать по ящикам процедурной в поисках нужных препаратов. Чонгук же мысленно в очередной раз проклинает инвентаризацию вместе с Хо Ёну. Все отделение заставлено коробками с лекарствами, которым только предстоит пройти переучет и оказаться на нижнем этаже. Остается только надеяться, что самое необходимое на первое время все же есть под рукой. Чонгук уже собирается выйти из процедурной, но прежде ловит слезливый взгляд Соры. Девочка совсем не хочет, чтобы добрый врач оставлял ее наедине с вредной медсестрой. Чонгук только ласково усмехается на ее умоляющее личико и напоследок подмигивает ей, без слов уверяя, что все будет хорошо. Все будет хорошо. В ординаторской компьютер все еще не смог прогрузить историю болезни. Чонгук чертыхается, когда понимает, что эта рухлядь в очередной раз подводит его, но продолжает терпеливо ждать чуда. Ему совсем не хочется вызванивать посреди ночи мастеров, которые вновь будут проклинать и его самого, и его отделение. Кто же знал, что компьютеры, приобретенные еще задолго до того, как сам Чонгук начал здесь работать, не смогут потянуть новейшее программное обеспечение, на которое больница потратила баснословные деньги. Это была идея Хо Ёну — перенести всю документацию в электронный формат — но он явно где-то просчитался. Чонгук уважает его как своего наставника и по-настоящему профессионала своего дела, но как руководитель он… не совсем состоялся. Впрочем, не Чону об этом судить, ведь он сам никогда не метил куда-то выше рядового врача. Его не интересует ни больничная иерархия, ни новые должности, ни более выгодные места. Он доволен своим — на отшибе в маленьком, но очень важном отделении. Может, именно поэтому они с Хо Ёну и перестали общаться. Может, главврач все-таки понял, что из Чонгука не выйдет его «преемника». Потому что он слишком приземленный и слишком довольный тем, что у него и так есть. Когда-то давно он сильно горел желанием выбраться из бедноты, в которой жила его семья, но время будто бы все погасило. Или же это сделал Тэхён, который научил ценить малое. И вот они вдвоем — оба инициативные и перспективные, но постоянно упускающие эту самую перспективу, потому что она им не нужна. Чонгук раздраженно пинает жужжащий системный блок и опирается руками о рабочий стол, пытаясь успокоиться. В ночной тишине ординаторской раздается только шумное дыхание, перебиваемое выжимающим из себя невозможное компьютером. В крайнем случае Чонгук может заполнить все от руки. Нет смысла так раздражаться и трепать самому себе нервы — ситуацию это все равно не исправит. Чонгук с опаской поглядывает на часы. Ари уже давно должна была зайти к нему, чтобы отчитаться о состоянии Соры. Острое чувство тревоги начинает пожирать изнутри с каждой уходящей минутой. Я же все правильно ей сказал?.. Или мне стоило написать от руки, раз не было возможности напечатать лист назначения? Может, я ошибся в диагнозе? Нет, все должно быть в порядке. Ари просто забыла. У нее такое бывает. Или решила последить за Сорой сама. Я просто накручиваю себя. Чонгук резко вынимает шнур от компьютера из розетки и вновь подключает его, надеясь, что это поможет. Желание накатать жалобу Хо Ёну растет в геометрической прогрессии — в таких условиях просто невозможно нормально работать. Он должен быть рядом с больной девочкой, а не сидеть в ординаторской, занимаясь этой никому не нужной документацией. И в тот момент, когда Чонгук решает плюнуть на все и расписать хотя бы от руки диагноз и лист назначения, в ординаторскую врывается Ари. Ее безумный взгляд блуждает по комнате, а грудная клетка ходит ходуном, пока она пытается выдавить из себя хоть слово. Чонгук медленно отрывает взгляд от горящего в ночном полумраке экрана и переводит на медсестру. Что-то внутри тут же взрывается. И, возможно, ему бы стоило понять все сразу, а не ждать объяснений от потрясенной женщины, выглядящей так, будто только что впервые встретилась со смертью. Секунда. Умирание не длится лишь секунду, иначе у врачей не было бы и шанса вырвать человека из ее костлявых пальцев. — Там… Со… Сора, — все же произносит женщина, заикаясь, и Чонгук вначале думает об их санитарке — невинной девчушке, которой только предстоит потерять свою наивность — прежде чем до него доходит. Как же созвучны их имена. Со… Чонгук пинает ногой зависший компьютер и, забыв об оставшейся на столе маске, изо всех сил бежит в процедурную. Он еще не знает, что успело произойти, но та тревога, которая нагнетала, пока он сидел в ординаторской, наконец нашла свой выход. Девочку начинает рвать сразу же, как только он замирает на пороге. Чонгук совсем не брезгует, отключая в себе все посторонние чувства, которые могли бы помешать его работе. А работа ли это или нечто большее? Он тут же подскакивает к Соре и поворачивает ее голову вбок, чтобы она не захлебнулась в собственной рвоте. Ари остается стоять где-то позади, но Чон спиной ощущает ее панику и вместе с этим омерзение от происходящего. Его бы и самого стошнило, если бы в моменте он осознал, в чем испачканы его руки. Сора страшно кашляет, срываясь на звучные хрипы, и мечется по кушетке. Чонгуку приходится с силой уложить ее, прижав к кушетке за плечи, но буквально через несколько секунд она обмякает сама. Он переворачивает ее набок так, чтобы она не задохнулась при повторном приступе рвоты. — Котенок, смотри на меня. Чонгук слабо хлопает ее по щеке, пока второй рукой пытается нащупать ее пульс на сонной артерии. Нитевидный — прямо как нить жизни этой девочки. Почему-то оказалось слишком легко ее оборвать. — Сора, милая, смотри на меня, — просит Чонгук еще раз. — Считай бегемотиков на моей шапочке. Давай, один… Ари застывает в оцепенении, совершенно не зная, что делать. Будто все годы сестринской практики в одночасье исчезли в никуда. Она только чувствует, как нервно выкручиваются ее руки, и мысленно пытается бороться со внезапно возникшим ощущением. Это — начало конца. — Один, — еле слышно повторяет Сора вслед за Чонгуком, и он радостно ей улыбается. Правда, радость выходит какой-то поломанной, потому что уголки губ сами по себе опускаются вниз, а взгляд выдает то, что ни в коем случае нельзя показывать ребенку. Отчаяние. Процедурная заполняется едким запахом рвоты. Окна плотно закрыты, и только кондиционер, поддерживающий низкую температуру, дает хоть немного дышать. Перед глазами все расплывается, кажется, будто время замедляется в несколько раз. Однако за какие-то секунды Сора успела заметно побледнеть, а затем покрыться красноватыми пятнами, будто ее и без того опухшее личико вмиг оказалось усыпано мелкими ранками. Ари даже не успела понять, что произошло. Она просто развела препарат и привычно вколола его девочке. Буквально через минуту все пошло не так, как должно было. — Чонгук, у нее шок, — поражает неожиданная догадка. Инъекция. — У нее анафилактический шок, — повторяет женщина, будто Чон не понял это с самого начала. Он отрывает свои руки от щек Соры, с которых безуспешно пытался оттереть рвоту, и ошарашенно смотрит на застывшую в оцепенении Ари. Чужая глупость не должна поражать его, но он наивно думал, что женщина все это время разводила адреналин. Ему почему-то показалось, что он слышал ее копошение. Или все перебивали хрипы задыхавшейся в его руках девочки и громкий стук его сердца? — Почему ты, блять, стоишь?! — рявкает он, прикрывая ладонями уши Соры. — Готовь адреналин! И ищи маску с кислородом! Ари! — Женщина откликается только на свое имя, и в ее взгляде наконец-то появляется осознание. — Она сейчас задохнется, ты, блять, понимаешь?! Ари зачем-то кивает, тратя секунды на совершенно ненужные действия. Чонгук мог бы и сам оказать неотложную помощь, но из-за этой инвентаризации он не знает, что где лежит. У него нет времени на поиски. — Со, малышка, пять бегемотиков. У него вообще нет времени. В его силах только освободить Сору от одежды и распахнуть окна, чтобы в процедурную начал поступать свежий воздух. Чонгука внутренне трясет, когда он возвращается к девочке и садится перед ней на корточки, приподнимая ее тоненькие ножки, чтобы обеспечить приток крови. На маленьком чистом лбу уже выступили первые капли холодного пота. Чонгук кладет ладонь, вытирая их, и пытается поймать блуждающий взгляд девочки. — Мне страшно, — с трудом выдыхает Сора, умещая весь свой ужас в эти два коротких слова. Мне тоже страшно, котенок. — Со, звони в реанимацию! — вместо этого кричит Чонгук, надеясь, что санитарка, все это время стоящая за порогом процедурной, его услышит. Девушка, несмотря на внутренний ступор, находит в себе силы подбежать к Чонгуку, чтобы достать из кармана его халата стационарный телефон. Она наизусть выучила номера всех отделений и впервые в жизни по-настоящему могла похвалить себя. Потому что это наконец-то пригодилось. Однако реанимация не берет трубку. Злой рок?.. Со начинает накрывать истерика с каждым пропущенным звонком. Чонгук впервые в жизни хочет кого-то убить. В первую очередь — все отделение, которое должно быть всегда наготове для таких ситуаций. Во вторую — Ари, которая зачем-то пытается нащупать вену на худеньком локте девочки. Это заведомо проигрышная идея. — Дай сюда! — он грубо вырывает шприц из дрожащей руки Ари. — Со, беги в реанимацию. Буди всех. Потом в приемник. Дежурный тоже должен быть здесь, — Чонгук говорит четко и по порядку. Ему кажется, будто он единственный в этой комнате сохранил здравый рассудок. Ему кажется. Девушка, только услышав его указания, изо всех сил срывается в реанимацию. Чонгук резко вгоняет шприц в верхнюю треть бедра, не заботясь о возможных синяках. Он чувствует, как игла проходит через ткани, и позволяет себе выдохнуть, прежде чем начать вводить препарат. У него откуда-то берется мнимая уверенность, что все закончится хорошо: адреналин подействует, Ари принесет кислород, потом разведет преднизолон и поставит капельницу с физраствором, и они потянут время до прихода реанимационной группы. Но на третьей минуте тупого ожидания, когда Чонгук хочет ввести адреналин еще раз, Сора заметно затихает. В какой-то момент ее грудная клетка перестает двигаться, а глаза — реагировать на свет. — Она не дышит. Боже, она не дышит. Чонгук, все это время держащий руку на ее груди, тихо взвывает. Он поднимается с колен, на которых сидел перед кушеткой, и чуть не поскальзывается на рвоте. Ему чудом удается удержаться на ногах. Возможно, его бы и самого стошнило, если бы он почувствовал вонь или увидел жуткие пятна на своем халате и хирургичке. Но все его внимание обращено к Соре — это и спасение, и наказание одновременно. — Нет-нет-нет-нет-нет, — в панике повторяет он, хлопая ее по щекам и пытаясь раскрыть ее глаза. — Со, милая, давай посчитаем бегемотиков… Ари, черт, где маска? Ты издеваешься надо мной?! Только если это — злое издевательство судьбы. Чонгук не совсем понимает, что собирается делать, но тело ведет его само. Он запрыгивает на кушетку и прижимает сложенные ладони к хрупкой грудной клетке. Шумный вдох. Тридцать нажатий на грудь, два «рот ко рту», и по кругу. До тех пор, пока не получится. Сильно нельзя, но и слабо — тоже. Не прекращать, только не прекращать. Дождаться Со и реанимацию. Потянуть время. Пять-десять-пятнадцать. Потянуть. А сколько секунд прошло? Минут? Почему она не дышит? Двадцать. Пульса нет. Почему его нет?! Что не так? Тридцать. Кисло. Самому не хватает воздуха. Бегемотики. Нужно, чтобы она их посчитала. Десять-двадцать. Нажатий или бегемотиков? Почему не выходит? Почему?! Ну же.! Ну же. Ладонь ничего не чувствует. Это что-то со мной, а не с тобой. Сора, милая. Еще чуть-чуть, котенок… я смогу, еще чуть-чуть. Мне нужно совсем немного. Давай. Давай… Давай! Кто-то за шиворот оттаскивает Чонгука от неподвижно лежащей девочки. Перенапряженные руки тут же сводит судорогой, и он громко вскрикивает, прежде чем упасть на колени на краю кушетки. Он прижимает выкручивающиеся кисти к себе и шумно дышит. В глазах прыгают черные кляксы, но взгляд подмечает и Со, застывшую в ужасе, и реанимационную группу, которая почему-то ничего не делает, и Ари, из пальцев которой стекает кровь. Видимо, на нервах успела порезаться. Чонгук видит все, но не главное. Он проводит языком по высохшим губам и сквозь белый шум в ушах различает кем-то брошенное: — Прекрати, — нет. — Она умерла, — нет-нет-нет. — Чонгук! Он только сейчас понимает, что изо всех сил продолжает тянуться к девочке, даже несмотря на то, что грузный реаниматолог пытается оттащить его обратно. Чонгук сопротивляется и отталкивает от себя его руки. От Соры его отделяют какие-то жалкие сантиметры. Еще чуть-чуть. А потом он видит ее лицо. Такое хорошенькое и миловидное. Убаюканное мерным счетом бегемотиков на смешной шапочке, которую Чонгук неверяще стаскивает с себя. Шапочка падает куда-то вниз. Чонгук ощущает вкус детской смерти на своих губах. И его тут же рвет. Мужчина, до этого крепко держащий его, успевает отскочить, но сам Чонгук оказывается весь измазанным в кислом содержимом. Спокойной ночи. Ужасно начинает вонять клубникой. И сладким кофе… Чертов Тэхён… — Со, умой его, пожалуйста, — слышит Чонгук где-то на периферии, и девчушка, которая никогда в жизни не должна была видеть этого, осторожно приближается к нему. Она заметно опасается, потому что уверенный и спокойный до этого врач находится не в себе. Никто не знает, чего от него ожидать, но Чонгук больше не сопротивляется. Он послушно позволяет отвести себя к раковине и сам окунает голову под струю холодной воды, пока мягкая девичья рука пытается отмыть его от остатков позднего ужина. Его начинает заметно колотить: поначалу легкое дрожание рук переходит на все тело. В какой-то момент вода забивается в нос, и Чонгук страшно закашливается, ударяясь головой о выступающий кран. Со пытается оттащить его, взрослого мужчину, но ей не удается, потому что он отпихивает ее от себя, не желая принимать чужую помощь. В носу остается раздражающее покалывающее ощущение. Глотку сводит спазмом. Чонгук сильно жмурится и прижимает пальцы к своей шее, растирая ее до красных полос. Шум в ушах не прекращается ни на минуту, будто кто-то все это время тихо плачет у него в голове. Чонгук опирается ладонями о выступающий край столешницы и пытается привести дыхание в норму. — Ты как? — Чья-то тяжелая ладонь ложится на его плечо, и он вздрагивает, еле удержав себя от того, чтобы не закричать. — Я в порядке. Пока не вижу того, что происходит у меня за спиной. Реаниматолог понимающе хмыкает. В процедурной начинает вонять хлоркой. Чонгук слышит копошение где-то позади себя, но опасается поворачиваться. Он даже не может сделать и шага в сторону, чтобы выйти отсюда. Ноги подкашиваются сами по себе, и только крепкая столешница не дает распластаться по полу. Чонгук уже достаточно на сегодня опозорился. Минсу становится сбоку от него, бедром прижимаясь к холодильнику с препаратами, и только внимательно смотрит на то, как с каждой уходящей секундой Чонгук что-то неотвратимо теряет внутри себя. И если бы Минсу не очерствел за годы собственной работы, то, может быть, и нашел бы в себе слова утешения. Взгляд невольно падает на девочку, по голову укрытую белой простыней. Нелепейшая смерть. Минсу закуривает прямо в процедурной, в которой они с Чонгуком остались наедине. Он предлагает пачку и ему, но Чон только вяло отмахивается и мотает головой. Реаниматолог выдыхает удушливый дым. К черту, все равно в этой комнате произошло слишком многое, чтобы думать о санитарии. Со только минут десять назад закончила намывать полы от рвоты, пока рядом на кушетке лежала мертвая девочка. Какая травма после этого появилась у новенькой санитарки — остается только гадать. — Нам нужно будет сказать об этом ее родителям. — Я не смогу. Минсу вновь понимающе мычит, в очередной раз делая затяжку. — Брось, ты сделал все правильно. — Она умерла от шока, блять, — Чонгук наконец поднимает на него свой взгляд, и реаниматолог невольно вздрагивает, тут же беря себя в руки. — Ты в этом не виноват, — пожимает плечами Минсу. Чужая трагедия не трогает его только потому, что он сам неоднократно встречался с тем же, и его врачебное «кладбище» уже давно разрослось настолько, что невозможно рассмотреть его границ. Ему только немного жаль Чонгука, который впервые прочувствовал ускользающую жизнь на себе. И теперь маленькая детская могилка всегда будет мелькать перед его глазами. — Где Ари? — невпопад спрашивает Чонгук. — Сидит в вашей комнате. Пытается успокоиться. Зачем она тебе? — А маска?.. — Какая маска? — Минсу смеряет его настороженным взглядом, не в силах понять, что происходит в голове детского врача прямо сейчас. — Кислород. — Не знаю. — Чонгук, услышав это, начинает чему-то улыбаться. — Не нашла, может? У вас тут такой срач в отделении… Минсу даже не успевает договорить, потому что Чон неожиданно прижимает руку к своему животу и сгибается пополам. Можно подумать, что ему стало плохо, но на самом деле он заходится беззвучным смехом. Тело теряет опору, и Чонгук оседает на пол, продолжая истерично сотрясаться. Минсу ничего не пытается сделать — просто немо наблюдает за чужим падением. — У нас срач? У нас? — голос срывается на конце. — А где вы были? Где было, блять, твое отделение, когда Со звонила вам с десяток раз. Где ты был?! — Откачивал своего пациента, Чонгук. Прибежал сюда, как только смог, — спокойно отвечает Минсу, туша сигарету в раковине. — Давай только без громких обвинений. Тебе сегодня просто не повезло. Чонгук неверяще мотает головой из стороны в сторону. Не повезло. — Вставай, Чонгук, — требовательно произносит Минсу, хватая его за предплечье. — Вставай же, ну! Нам нужно выйти к ее родителям. — Я не хочу. — Да мне насрать, — грубо отвечает реаниматолог, вздергивая Чонгука, словно тряпичную куклу. Тот послушно поднимается и вроде как даже ровно стоит, но при этом боится повернуть голову чуть в сторону, потому что даже на периферии видит белую смертельную простыню. — Ладно, — все же смягчается Минсу, принимая как данность чужое состояние. — Я скажу сам, хорошо? Но ты должен стоять рядом, — вялый кивок в ответ. — Это твоя ответственность, Чонгук. Возьми себя в руки. Чонгук искренне хочет, но не может. Один нечаянно брошенный взгляд на кушетку заставляет все его внутренности свернуться. На языке вновь появляется кислый привкус, а в носу стоит удушающий запах клубники и кофе, теперь же смешанный с едкой хлоркой, которой пытались отмыть процедурную. Даже распахнутые окна не помогают справиться с нехваткой воздуха, и Чонгук с силой заставляет себя выйти в коридор и больше не оборачиваться. Не смотреть на то, что сотворил. А в отделении все еще стоит ночная тишина. Если пройтись мимо палат, то можно услышать детское сопение, изредка прерываемое чьим-то кашлем. Так спокойно, будто ничего и не произошло. Переполох, случившийся в процедурной, не смог никого разбудить и поднять панику. Чонгук неожиданно для самого себя понимает, что на нем все еще висит ответственность и за жизни мирно спящих детей. Кому-то из них может тоже стать плохо, а он будет не в состоянии помочь. Минсу прав — ему нужно взять себя в руки. Он смотрит на свои ладони, пока послушно идет за реаниматологом в строну приемного отделения, где в ожидании сидят родители Соры. Чонгук сжимает и разжимает пальцы, на которых навсегда отпечаталось ощущение хрупкой грудной клетки. Руки вновь начинают еле заметно подрагивать. Чонгук прячет их в карманы. В приемник они с Минсу попадают через внутренние крытые ходы, хотя Чон не был бы против пройтись по улице. Во всей больнице стоит мрачный полумрак, а кафельные, местами побитые стены напоминают сцены из ужастика. Чонгук упирает взгляд в пол и смотрит только на свои шаркающие ноги, мерно отсчитывая в голове шаги. Еще несколько — и за поворотом покажутся двери приемника. А перед ними — лавочка, на которой, он точно знает, будут сидеть родители Соры. Он слишком ярко может представить эту картину, потому что не единожды выходил так к родственникам, говоря, что с ребенком все в порядке. Все хорошо. Завидев врачей, мать Соры подскакивает с места, тут же зовя по имени своего мужа. Чонгук этого не слышит, потому что в голове вновь начинает кто-то истошно кричать, перебивая все остальные звуки. Он сильно жмурится, мотая головой, и плечом опирается о холодную стену. Грузная спина реаниматолога скрывает его от родителей Соры, и Чонгук малодушно позволяет этому произойти. Минсу прав — это его ответственность. Но он пока что не готов ее принять. И только потом он понимает, что истошный крик в его голове — настоящий. — Убийцы!.. Убийцы-убийцы-убийцы! Мою девочку! Мою Со… — Нам очень жаль, — холодно произносит Минсу, кивая стоящему позади обезумевших родителей дежурному врачу, который зашел с другого входа и застал неприятную сцену. — Мы приносим наши соболезнования. Доктор Чон- — Ты! Чонгук не успевает понять, в какой момент разъяренная женщина отталкивает Минсу — этого большого и сильного реаниматолога — и подлетает к нему. Он только чувствует оглушающую пощечину и вмиг заболевшую губу. Проводит по ней языком, и привкус металла оседает во рту. А дальше все происходит в какие-то секунды, потому что мать Соры хватает его за грудки и впечатывает в стену, начиная что-то истошно орать прямо в лицо. Чонгук ее не слышит и податливо обмякает, позволяя ей творить с собой все что угодно. Потому что часом ранее она позволила ему распоряжаться жизнью своей дочери. Они оба очень сильно ошиблись. — Что ты молчишь? Почему ты молчишь?! — взывает женщина, на что Чонгук вяло дергается, вновь тупя взгляд в пол. — Ответь мне хоть что-нибудь! — Простите… Мать Соры теряется лишь на секунду, прежде чем кинуться еще более дико и яростно. Но к этому моменту между ней и Чонгуком становится реаниматолог, пока дежурный врач и собственный муж пытаются оттащить ее в сторону. Что происходит дальше — Чонгук уже не видит, потому что Минсу насильно уводит его за собой куда-то вглубь больничных коридоров. Чон знает этот путь — это выход к закрытому парку на территории больницы, пока что недоступному для остальных пациентов. Хо Ёну задумался о создании искусственного пруда еще в прошлом году. Что за нелепость… Сообщил ли ему уже кто-то о том, как сильно проебался один из лучших его учеников? — Чонгук, я не могу возиться с тобой всю свою смену, — раздраженно произносит Минсу, когда они наконец выходят наружу. — Я понимаю, что тебе тяжело. Что это ребенок. Но тебе нужно как минимум доработать. Как максимум — вспомнить о себе, — Чонгук только тихо усмехается от этого, продолжая языком расковыривать ранку на лопнувшей губе. — Скоро сюда слетятся все инспекции мира. Лучше подумай о том, что будешь им говорить. Тебя могут уволить, ты понимаешь? И это будет лучшим исходом. Молись, чтобы не посадили. — Какая мне разница уже?.. — Ну, тогда ты еще больший идиот, чем я думал, — Минсу поджигает сигарету, вновь нервно закуривая. — Ты слишком жестокий. — Потому что если я не буду жестоким — эта работа убьет меня, — скалится реаниматолог. — Посмотри, что она сделала с тобой за сегодня. — Плевать, — Чонгук передергивает плечами из-за холода, пробирающегося сквозь тонкую ткань хирургического костюма. — Я убил ребенка. Мне плевать на все, что будет дальше. Я из этого, может, и смогу выбраться. А девочка с того света уже не вернется. — Ты не виноват, — Чонгук машет головой из стороны в сторону. Минсу вновь затягивается и медленно выдыхает дым. — Ты не мог знать, что это произойдет. Это все тупое стечение обстоятельств. Сейчас ты не соображаешь, но потом поймешь, что все сделал правильно. Просто не вышло… И они все поймут. А даже если нет, то и пошли к черту, — со смешком. — Они на нашем месте никогда не были. Первые после Бога? Первые перед Дьяволом, Чонгук, — Минсу улыбается своему же сравнению, но потом его лицо вмиг мрачнеет. — Если что, в суде я буду на твоей стороне. — В суде?.. Реаниматолог ничего не отвечает и докуривает сигарету, кидая бычок прямо на землю. Потом несколько раз хлопает Чонгука по спине, будто поддерживая, и собирается уходить. Хватит ему уже — нанянчился с детским врачом. Но тот останавливает его тихим обращением: — Минсу?.. — Реаниматолог оборачивается с немым вопросом во взгляде. — Дашь прикурить? — и расплывается в какой-то грустной улыбке. Он достает пачку из кармана и кладет ее в чужую ладонь вместе с зажигалкой. — Спасибо. Чонгук остается возле пруда в одиночестве. Он бредет к ближайшей лавочке и устало валится на нее, запрокидывая голову на спинку. Перед глазами расплывается темное небо, на котором не видно ни единой звезды. Чонгук переводит взгляд на зажигалку в своей руке, несколько раз перекручивает ее в пальцах и только потом достает свою первую сигарету из заботливо одолженной пачки. Слабый огонек рассекает ночную темноту, и Чонгук на пробу затягивается. Поначалу он совсем ничего не чувствует. К кислому привкусу собственной рвоты и металлическому — крови — примешивается еще один от курева. Чонгука снова начинает подташнивать, но он упрямо продолжает курить, совсем не следя за временем. Как там его отделение? Отнесли ли тело Соры в морг? Не стало ли никому из детей плохо? Телефон в кармане продолжает надрываться то звонками, то сообщениями. Чонгук знает, что ему никуда от этого не деться, но он хочет еще потянуть время. Потянуть так, как не смог сделать этого с Сорой. Совсем немного… еще чуть-чуть. Пепел от сигареты опасно падает рядом с рабочими штанами. Чонгук не видит, куда стряхивает его, потому что его взгляд вновь прикован к темному небу. Очередная сигарета дрожит в руке. Надо же, сам ругался с Тэхёном по этому поводу… а теперь ничем не лучше его. Может, теперь даже хуже.