инъекция

Воспоминания преследуют меня, я знаю, что и тебя тоже,

Но это нормально, ты будешь в порядке,

Детка, всё нормально, ты будешь в порядке.

The Brightside — Lil Peep

            — Вау, — звучит почти с присвистом, — выглядишь максимально хреново. Чонгук, запрокинув голову на спинку больничной лавочки, в очередной раз делает затяжку и выдыхает дым куда-то вверх, не обращая внимания на потревоживших его мнимый покой мужчин. Чонгук только вскользь смотрит на того, кто выглядит намного моложе. Очередной мальчик на побегушках. Растрепанная форма, дергающийся глаз и подавляющее присутствие наставника рядом. Парень совсем еще зеленый, но и его не пожалели и вытянули из постели в эту до безумия холодную ночь. Чонгук чуть приподнимает уголок губ, усмехаясь своим мыслям, и тушит истлевшую сигарету о рядом стоящую урну. Там уже лежит выкуренная пачка — детский доктор совсем немного забылся и потерял счет как времени, так и сигаретам. Люди, которые появились у больничного пруда, пришли ему напомнить, что рано или поздно за все приходится платить. Однако Чонгук все равно не думал увидеть среди них его. Это чья-то злая шутка? Мужчина в какой-то подростковой кожаной куртке, явно не подходящей его солидному возрасту и статусу, что-то шепчет на ухо своему протеже, и тот быстро убегает в сторону приемного отделения, оставляя Чонгука наедине со своим неожиданным палачом. — Это Тэхён номер два? — спрашивает Чон, наблюдая за тем, как участковый присаживается на лавочку рядом с ним. Спасибо, что хотя бы на расстоянии, потому что присутствие этого человека Чонгук не выносит от слова совсем. Тот еле слышно усмехается, дергая подбородком, и выуживает из кармана пачку сигарет, предлагая ее Чонгуку. Он вначале отказывается, кивая на свою, прежде чем понимает, что она уже пустая. И в этот момент в голове Чонгука что-то щелкает, потому что он никогда в жизни столько не курил. За один раз — тем более. Тэхён когда-то научил его, давая стрелять свои дешевые сигареты, и Чонгук по дурости велся на это, потому что для него не было момента лучше, чем стоять со своим оперативником на промерзлом балконе, выдыхая дым друг другу в губы. Чонгук на секунду прикрывает глаза, сильно зажмуриваясь, и громко хрустит шеей, пытаясь избавиться от навязчивых воспоминаний. Затем взгляд невольно падает на мужчину, который за это время не произнес ни слова, не считая каких-то указаний своему напарнику. Ни он, ни Чонгук не стремятся начать разговор, но оба все равно понимают, что когда-нибудь это придется сделать. Чонгук уже предпринял попытку, а Давон… промолчал. Впрочем, это молчание длится недолго. — Рассказывай, что у вас здесь приключилось, — бывший наставник Тэхёна даже не пытается подобрать выражения. Чонгук тяжело сглатывает, вмиг теряясь. Приключилось? Так это теперь называется? — Я убил ребенка. Какой вопрос — такой и ответ. — Вот как, — хмыкает Давон, начиная играться с зажигалкой, зажатой в огрубевших пальцах. — Интересная формулировка. — Кто бы говорил. — Уже сказал Тэхёну? А теперь и воздух пропадает из легких. — Он-то здесь причем? Чонгук внимательно вглядывается в свои еле подрагивающие руки, которые словно до сих пор пытаются бороться за чужую жизнь, и, резко опомнившись, складывает их в замок. Вот только дергаться начинают уже ступни, отбивая равномерный ритм по серому больничному асфальту. Все тело — закаленная пружина — никак не хочет расслабиться. — Странно, что он все еще не здесь. Не грызет за тебя глотки, — скупо ухмыляется Давон, будто припоминает что-то очень хорошее. Тэхён от и до выращен им. Поэтому и к Чонгуку, с которым жизнь сыграла слишком жестокую шутку, участковый испытывает какие-никакие отеческие чувства. Чон ведь сидит совсем потерянный и разбитый. И выглядит так, будто весь мир отвернулся от него и предал. — Видимо, вы слишком плохо знаете Тэхёна, — Чонгук старательно делает вид, будто чужие слова не задели его за живое. Будто не заставили заныть что-то глубоко внутри. — Иначе бы поняли, что он никогда в жизни не стал бы использовать свое служебное положение, чтобы помочь кому-то. Даже мне. Потому что Тэхён лучше посадит десять виновных, чем оправдает одного невиновного. — Поэтому я здесь. Чтобы впоследствии дать этот шанс — оправдать. — Что? — и глаза как два огромных огня в ночной темноте. Чонгук гулко сглатывает, больше не пытаясь скрыть свое потрясение. — Судьба у меня такая… подтирать жопы за своими оборванцами, — Давон слишком острый на язык, а еще на редкость неприятный в общении. Чон уже успел и позабыть, какой это человек, как только Тэхён вырвался из-под его гнета. — Ко мне вы не имеете никакого отношения. — Да правда, что ли? — язвительным тоном. — Посмотрим, какое я буду иметь отношение, когда ты окажешься по ту сторону решетки. Еще не думал о таком раскладе? — Значит, буду сидеть, — огрызается Чонгук вместо того, чтобы действительно показать свой страх. Все его переживания должны быть направлены на Сору и ее нелепую смерть… на семью, которая осталась без дочери… Он просто не может думать о себе. Только не в этой ситуации. Какая, к черту, разница, что будет с ним, если он буквально лишил девочку всего?.. В древности у врачей за ошибки отрубали руки. Чонгук готов положить свою голову — от этой смерти ему не откупиться никогда. — Рот закрой, — грубо перебивает его Давон, хлопая ладонью по лавке так, что она начинает дрожать. Чонгук — вместе с ней. Не переставая. — И послушай меня. Ты сейчас же прекращаешь разводить сопли. Рассказываешь мне все, что произошло. А дальше я думаю, как вытащить тебя из этого дерьма. — Мне не нужна ваша помощь, — продолжает противиться Чонгук, коря себя за то, что на самом деле готов позволить себе проявить это малодушие… и избежать наказания. Особенно когда кто-то так рьяно пытается протянуть руку помощи. Но он не может. Просто не может. Иначе совесть сожрет его раньше, чем тюремный срок, близость которого никогда не казалась настолько реальной. — Зачем вы вообще приехали? Давон смотрит на него так, будто он сморозил самую большую глупость на свете, и еще раз перекручивает зажигалку в руках, прежде чем начать то открывать, то закрывать ее крышку. Чонгук следит за вмиг вспыхивающим и угасающим огоньком, невольно думая о том, что и он абсолютно такой же — затух, еще не успев толком разжечься. Мурашки бегут по коже. От холода или от страха за самого себя? Кто бы знал… — А ты думал, что спокойненько поедешь домой после смены? — язвительно отвечает Давон. — Поразительная тупость для мальчишки Тэхёна. — Не разговаривайте со мной таким тоном, — вмиг огрызается Чонгук, пытаясь сохранить в себе остатки самообладания. Участковый специально выводит на эмоции, а Чонгук и без него слишком расшатан, чтобы адекватно реагировать на каждое слово. И как Тэхён только терпел его столько лет?.. — Лучше расскажи мне, что здесь произошло, — невозмутимо говорит Давон, сузив свои раскосые хитрые глаза. Седая челка прикрывает взгляд, но Чонгук все равно может уловить этот какой-то ужасающий блеск. Давон даже не старается скрыть — ему откровенно весело. — В подробностях, Чон. Что, где, как ты делал. Почему умерла эта девочка, — и беглый взгляд на часы. — Перестань тянуть время. У тебя его нет. Когда-то Тэхён пафосно кричал Давону в лицо о том, что справится со всем без него. И это действительно произошло — его быстрый взлет по карьерной лестнице не удивил и самого Давона, которому приходилось только злобно скалиться на своего бывшего ученика и называть его сопляком каждый раз, когда они пересекались в коридорах управления. После Давон ушел и с тех пор Кима если и видел, то все равно не имел возможности мило побеседовать. Вызов в детскую инфекционку стал неожиданностью. Тэхён справится со всем сам? Вот только сейчас, наблюдая за потерянным видом мальчишки Кима, Давон понимает одну простую истину: если он сейчас не приложит свою руку, то его бывший ученик натворит столько всего… о чем потом будет жалеть до конца жизни. Чонгук всегда делал его размазней, но когда-то и сам Давон был глупо и безрассудно влюблен. И если что-то хорошее и осталось в его черствой и огрубевшей душе, так это понимание, что Тэхён справится со всем не сам, а только если рядом с ним будет Чонгук. Ведь если бы не этот детский врач, сейчас больше похожий на наказанное дитя, то Ким бы в своей жизни никогда бы ничего не достиг. Ему нужен был правильный стимул, который Давон не мог ему дать, но Тэхён нашел его сам… и продолжал вытачивать самого себя только ради него. Давон вновь закуривает. Чонгук открывает рот, чтобы что-то произнести. Потом закрывает, собираясь с мыслями. Делает очередной глубокий вдох, прежде чем, наконец, выдать: — Я… не помню. — Придется вспомнить, — Давон не ведет и бровью. — Иначе я напишу в рапорте, что это полностью твоя вина. И тебя уже ничего не спасет. — Но это и есть моя вина… — Чонгук поднимает на него покрасневший взгляд. — Я назначил ей антибиотики, но они болезненные. Поэтому Ари развела их вместе с анестетиком… — и внезапная догадка, за которой следует быстрое отрицание. — Нет, мы не могли ошибиться в дозировке… это просто невозможно. — Лист назначения остался? — понимающе спрашивает Давон, наталкивая на следующие мысли. — Нет, — вяло бормочет Чонгук, вновь опуская глаза на свои колени. — Я не смог ничего заполнить в нашей программе, потому что она слетела. Но такое часто бывает, я бы просто добавил это потом… Господи, — он прислоняет ладони к лицу и крепко зажмуривает глаза. Ему вмиг становится так страшно, — все было на словах. У него нет ни одного документа, который бы подтвердил, что и когда они с Ари ввели погибшей девочке. Столько лет ему в университете пытались вбить в голову, что одна такая бумажка может спасти его карьеру и жизнь в случае непредвиденных обстоятельств, а теперь он… полностью беззащитен. И, может, это действительно справедливо, потому что остановившееся сердце Соры все равно останется на его совести… но он человек. Слабый, безвольный и глупый. Он так сильно боится и не хочет нести за это ответственность, что просто не знает, как бороться с самим собой. Одна его часть панически кричит о том, что хочет жить, а вторая звучит намного громче — не заслужил. И Чонгук знает, что все его переживания должны быть направлены на девочку и ее семью… но он не может не беспокоиться и о себе. Даже больше, чем о ком-то другом. — Ты же понимаешь, что тебя притянут даже не за неправильное лекарство, а просто за отсутствие документации… — Но оно было правильным! — на нервах перебивает Чонгук. — Я сделал все правильно… это был стандартный случай. Все должно было быть в порядке… Но сейчас я не знаю, что пошло не так, — и воздуха не хватает. — Они посадят меня, да? Давон задумывается и тихо хмыкает. — Нет, — а Чонгук смотрит на него с такой надеждой во взгляде, что даже бывшему оперативнику становится тошно. — Если мы докажем, что твои действия не повлекли за собой смерть. — Она умерла от шока. Экспертиза это подтвердит, — Чонгук вмиг теряется и бледнеет буквально за секунды. На белом лице выделяются только большие черные глаза. — А шок… реакция на анестетик. — Ты спрашивал у ее родителей о наличии аллергии? — Давон сразу же соображает, пытаясь найти выход. — Я не помню, — и еще более потерянный вид. — В смысле, я не общался с родителями, потому что в отделении строгий режим. Но я не помню, уточнил ли это у дежурного врача… и он… он тоже мог забыть спросить. — Поверить не могу, — очередная колкость слетает с языка, — что ты такой безответственный. Чонгук еще больше сжимается и инстинктивно отодвигается к самому краю лавочки. Невольно возникает мысль о том, как Тэхён мог так долго терпеть этого человека и находиться все то время буквально под его гнетом. Становится хуже. Что будет, когда Тэхён обо всем узнает? — История болезни есть? — продолжает Давон как ни в чем не бывало. — Если вы оба с дежурным не идиоты, то там должна быть отметка об аллергиях. — У дежурного тоже зависла программа. Он принес распечатанный шаблон и вписал туда все от руки. Но хоть убейте меня, я не могу вспомнить, что там было написано. Чонгук искренне пытается, но перед глазами стоят только расплывчатые листы. Он никогда не страдал проблемами с памятью, но сейчас она сильно подводит его. В моменте ему казалось, что он все сделал правильно, но чем больше вопросов сейчас задает участковый, тем больше сомнений начинает пробирать изнутри. Откуда взялась эта мнимая уверенность? Ведь девочка все равно умерла. — Идем, — неожиданно произносит Давон, хлопая себя по коленям, прежде чем встать. — Куда? — В отделение, — Чонгука пробирает дрожь, но он все равно покорно поднимается. — Будем собирать хлебные крошки. А откуда берется уверенность у Давона? Тот выглядит так, словно у него все под контролем. Чонгук сомневается в чистоте его намерений, но у него нет другого выбора. Тэхён его не простит, если узнает, от кого он собирается принять помощь… но Тэхёна здесь нет. А звонить ему, чтобы обо всем рассказать… у Чонгука просто не хватит на это ни сил, ни смелости. И самое страшное, что он даже не может предугадать чужую реакцию, будто все заверения в любви вмиг перестанут значить хоть что-то. Будто после этого Тэхён от него откажется, и тогда… вот тогда для Чонгука все закончится. Чонгук уже разрушил несколько жизней своими руками, но он отчаянно не хочет потянуть за ними еще две — Тэхёнову и свою собственную. Поэтому он собирается молчать. Тэхён в любом случае узнает обо всем, но не от него. И это впоследствии станет самой главной ошибкой. Обратный путь до небольшого обветшалого здания занимает не так много времени. Дверь оказывается заперта. Чонгук по заморочке оставил свой магнитный ключ в ординаторской. Ему было не до того… Давон несколько раз нажимает на сломанный звонок, а потом раздраженно тарабанит кулаком по металлической поверхности. Чонгук не выдерживает и делает ему замечание: — Прекратите. Перебудите мне всех детей. Участковый слабо усмехается на это, но все же отступает, изо всех сил сдерживая в себе порывы съязвить насчет чужой забывчивости. Чонгук и так выглядит неадекватно, а у Давона все же где-то внутри находится совесть, которая твердит ему не делать еще хуже. Поэтому он слушает ее и затыкается. Впрочем, двери раскрываются буквально через секунду. На пороге — растрепанная и напуганная девчонка, нервно переминающаяся с ноги на ногу. Давон дарит ей один из своих самых устрашающих взглядов, и та тяжело сглатывает, тут же поворачивая голову в сторону Чонгука, который выглядит более безобидным. Он пытается улыбнуться ей, чтобы успокоить, но Со только больше теряется, видя его таким. Уязвленным. — Все в порядке, — звучит как насмешка над всеми. — Это участковый, — Чонгук кивает в сторону стоящего рядом с ним мужчины. — Ему нужно осмотреть отделение и собрать все документы. — Ладно, — слабо бормочет Со, отходя в сторону, чтобы впустить всех внутрь и затем запереть двери. — Я нужна?.. — Посиди на посту, пожалуйста, — просит Чонгук. — И обязательно позови меня, если кому-нибудь станет плохо. Здесь же все было спокойно, пока я отходил? — Да, — быстрый кивок. — Хёку стало легче, а Сана уже заснула. Остальные дети тоже спят. Давон мысленно поторапливает Чона и его глупые расспросы, но тот и сам замечает чужую нетерпеливость. Забавно… Тэхён ведь абсолютно такой же. Может, только человечнее и мягче. Со тоже не находит себе места, но Чонгук не может не спросить у нее это, потому что ему в любом случае предстоит пройти мимо процедурного кабинета. — Сору уже… забрали? — Забрали. И я все убрала. Там… чисто, — с явной заминкой. — Спасибо. Чонгука не хватает на большее, поэтому он без слов ведет Давона за собой в ординаторскую. Он точно помнит, что оставил историю там на столе вместе со слетевшей на компьютере программой. Так и оказывается, за исключением того, что на белом до этого экране теперь мелькает открывшийся пустой документ. Все заработало… но слишком поздно. Чонгуку нет смысла добавлять ни схему лечения, ни данные Соры, потому что время в любом случае зафиксируется. Девочка мертва уже как несколько часов. И этот факт ничего не сможет изменить. Давон свободно прохаживается по ординаторской с бумажной историей в руках и внимательно вчитывается в то, что там написано корявым почерком дежурного врача. Информации совсем немного, но заветная графа «аллергологический анамнез» оказывается… — Чонгук. — Что? …заполненной. — У нее нет никаких аллергий, — Давон произносит так, будто сам этому не верит. — Что? Нет, — Чонгук тут же подходит к нему, бесцеремонно забирая распечатку из его рук, но и сам видит выведенное чужой рукой «Реакции на введение сывороток, вакцин, лекарственных препаратов родители отрицают». — Этого не может быть, — а глаза вновь и вновь перечитывают эту строку. — В любом случае… это был анафилактический шок. Плевать, что здесь написано, — Чонгук мотает головой из стороны в сторону, боясь поверить. — Ее родители могли просто не знать. — Как и ты. — Это не снимает с меня ответственности. — Это делает тебя невиновным, — Давон вскидывает рукой, как только видит, что Чонгук собирается сказать что-то против. Тот послушно замолкает. — В рамках закона, — а не твоей морали и совести между слов. — Сейчас эти каракули могут спасти твою жизнь. Ты же назначил то же самое лечение, что и врач до тебя? — кивок в ответ. — Ее родители начали его и почти сразу же бросили. И никаких реакций не было? — еще один кивок. — Тогда в чем ты себя винишь? Ты не мог этого предотвратить. Чонгук прижимает историю болезни к своей груди, обхватывая распечатки одной рукой, и безвольно смотрит на Давона, который, кажется, говорит нужные вещи, но они совсем не отпечатываются в сознании самого Чона. Он не прожженный жизнью мужчина, видевший сотни ужасных преступлений и человеческую жестокость. Он — всего лишь детский врач, не сумевший спасти маленькую девочку. И даже если технически вина лежит не на нем… эта смерть всегда будет рядом с ним. — Я мог, — и взгляд куда-то в начищенный пол ординаторской. — В этом весь смысл. Я мог ее спасти. Но я не смог. Глупая игра слов застревает где-то в глотке. Если дело уже даже не в том, что он ошибся в лекарствах… у него были все шансы реанимировать Сору. Сделать так, чтобы ее давление перестало падать, а она сама вновь начала дышать. Чонгук просто все проебал. Еще ни одна ошибка не обходилась ему так дорого. — Ты не Бог, — недовольно хмыкает Давон, одной фразой перебивая все его мучительные мысли. — Я врач, — Чонгук пронзительно смотрит в его глаза. — А это куда сильнее. Потому что если бы я спас девочку, то ее родители благодарили бы Бога, а не меня. В ее смерти же виноват только я. Это не божья воля. Это врачебное проклятие. Давон издевательски усмехается, но молчит, смакуя чужие слова на языке. И если вначале ему показалось, что в мальчишке Тэхёна нет никакого стержня, из-за чего и сам Ким превращается в мямлю, то сейчас он готов забрать эти мысли обратно. Красная мордашка, грязный костюм и кислый запах рвоты, смешанный с дымом от сигарет, — это не то, что он ожидал увидеть от избранника своего почти что сына. Этот Чонгук не имеет ничего общего с тем, о котором постоянно говорил Тэхён. Давон еще раз обводит мужскую фигуру взглядом и останавливается на точеном лице. Упрямо поджатые губы, вздернутый подбородок и вселенская вина на плечах — вот это уже больше похоже на правду. — Если бы Бог действительно существовал, мы бы с тобой здесь не стояли, — саркастично произносит Давон. — Ты хороший человек, Чонгук, — и неожиданное признание, — но тебе нужно поменьше брать на себя. В этом ты и Тэхён даже слишком похожи. — Оставьте свои советы при себе, — вмиг огрызается Чонгук. Даже его может довести постоянное упоминание Кима, хотя мысленно он понимает, что участковый делает это специально — просто чтобы позлить. Такова его сущность. — Лучше займись оформлением истории, — Давон оставляет его выпад без внимания. — Где листы назначений? — и переводит тему. — Ты должен вписать туда хотя бы от руки то, что вкололи девочке. Затем я подтвержу, что все и так было написано до моего прихода. — Что? — Чонгук только крепче прижимает историю, отказываясь ее отдавать. — Нет. Это фальсификация. Я не стану это делать. — Станешь, — твердо повторяет участковый. — Речь идет о твоей свободе. Каждая вот такая бумажка может сыграть в твою пользу. — Я понесу ответственность в полной мере за то, что сделал не так, — а у самого колени буквально дрожат при мысли о том, что вся его жизнь пойдет под откос вслед за смертью Соры. — К черту вас. Но Чонгук продолжает храбриться и делать вид, что он ни капли не боится. Что он действительно заслужил этого. Потому что так будет правильнее. Потому что после всего произошедшего он все равно не сможет жить так, как раньше. Может, любой другой бы человек воспринял это все иначе. Не так остро и болезненно. Не стал бы ставить на себе крест. Не стал бы себя ни в чем винить. Как тот же Минсу, у которого за плечами есть личное кладбище с могилами всех тех, кого ему не удалось спасти. Но Чонгук просто… не такой. У него всегда была уверенность в себе, своих силах и своем будущем. Он знал, что и как он делал, он знал зачем. Но это все разрушилось как-то слишком быстро. Пять минут — это много или мало? За пять минут умерла Сора. — Сопляк. За пять минут он понял, что готов отправиться за ней. — Вожусь с тобой, как с мелким ублюдком, чуть ли не сопли утираю. Очнись! Это жизнь! А не ебаная сказка со счастливым концом! За пять минут, оказывается, так много всего может произойти. — Это же нонсенс! Детский врач убил ребенка! Наверное, мне изначально стоило размазать тебя по стенке и отдать в руки прокурора. А не подтирать жопу мальчишке, который от меня еще и нос воротит. Давон почти что рычит, подходя так близко к Чонгуку, что ему приходится задрать голову, чтобы встретиться глазами с озлобленным мужчиной. — Так сделайте это. Зачем вам мои сопли? — горделиво произносит Чонгук, готовясь отпихнуть от себя участкового. Он чувствует его дыхание, слегка приправленное алкоголем, и рефлекторно морщит нос. Впрочем, собственные курево и рвота тоже не вызывают приятных ощущений. — Потому что Тэхёну они будут не нужны. — Закройте рот. — Листы назначений, — Давон нависает еще сильнее, заставляя Чона отступить на несколько шагов назад и упереться поясницей в стол. Чонгук прячет историю болезни за спиной, отпихивая ее подальше от себя. — Заполнишь их как миленький. Еще и граммовочку пересчитаешь на правильную, даже если вы ввели другую. — Медсестра знает, что я дал все указания на словах, — продолжает противиться Чонгук. — Это бред. И идеи ваши бредовые. Засуньте свою помощь себе в… Давон неожиданно обхватывает его за щеки, заставляя замолкнуть. Чонгук тяжело сглатывает и кладет обе свои руки на его, чтобы отцепить от себя, но у него не выходит. Хватка становится железной. Еще немного — и у Чонгука на лице проявятся мелкие синяки от того, как сильно пальцы Давона впиваются в тонкую кожу. — Тебя спасает только то, что я очень люблю Тэхёна, — шипит он в самые губы. Глаза Чонгука округляются в испуге и неверии. — А чему ты удивляешься? Это я научил его всему, — смешок. — И знаешь что? Тэхён бы никогда не сделал этого, — взгляд падает куда-то за спину в сторону документов. Фальсификацию. — Даже ради тебя. Он слишком правильный для такого. Может, он бы как-то и извернулся, чтобы помочь тебе. Он же все-таки любит тебя. Но Тэхёна здесь нет. И времени на его моральщину тоже. — Чонгук шумно дышит и дрожит в чужой хватке. Все его попытки убрать от себя эти мерзкие руки проваливаются, пока Давон продолжает давить на него. — Так что ты либо прекращаешь истерить и принимаешь мою помощь, — с явным намеком в голосе, — либо завтра же оказываешься в суде. И поверь, тогда я сделаю все для того, чтобы выставить тебя виноватым. — И на добивку: — Ты же не хочешь по-хорошему. Чонгук безвольно смотрит в эти жестокие глаза, хозяин которых предлагает не менее жестокую помощь. Это должен быть спасательный круг, но Чонгук почему-то идет все глубже ко дну. — Тэхён мне этого никогда не простит, — почти мольбой. — Он не поймет. — А мы ему ничего и не скажем, — Давон отпускает его так же резко, как и схватил. Чонгук отшатывается и тут же прислоняет холодные ладони к своему разгоряченному лицу. Воспаленный взгляд обращается к ангелу смерти. Давон выглядит полубезумно, но вся правда в том, что по-другому убедить Чона он бы просто не смог. Тот ведь оказался упрямее даже Тэхёна. Два сапога пара. Давон оставляет Чонгука в ординаторской, чтобы он наконец-то заполнил историю болезни и от руки, и электронно. В любом случае все свалится на неисправность программы. А вот с листом назначений будет сложнее… он также заполняется в печатном формате, но без его наличия ни Чонгук, ни его медсестра не имели права ничего делать. Давон не особый спец в медицинских разбирательствах, но даже ему хватает ума понять, что каждая такая бумага в первую очередь защищает самого врача. И Чонгук слишком глупо оставил себя без «брони». Но даже так — если удастся хотя бы ручкой написать то, что было введено умершей девочке, то Давон пойдет на ложь и скажет, что своими глазами видел назначение. И приложит его к делу в качестве доказательства. Как и историю болезни, в которой точно написано рукой дежурного врача, что никаких аллергий у девочки не было. Это решающий фактор. Давон невольно думает о том, что ему также нужно будет изъять те ампулу и шприц, с помощью которых ставилась инъекция. Экспертиза в любом случае будет все проверять. Участковый проходится по отделению, мимолетом заглядывая в палаты, из которых слышится тихое сопение. Его отчасти забавит это обманчивое умиротворение: все дети крепко спят, даже не подозревая о том, какая трагедия случилась рядом с ними. Может, это даже и к лучшему. Вот только один ребенок все равно привлекает его внимание. Девчушка, сидящая на посту. На вид ей всего лет восемнадцать. Давон мог бы ей посочувствовать, потому что стать свидетельницей чьей-то смерти в таком возрасте — это ужасно, но правда в том, что ему эту санитарочку совсем не жалко. Чонгука, впрочем, тоже не жалко. Они оба должны были знать, куда шли работать. И это только их вина в том, что они оказались не готовы. Со замечает его сразу же, как только он выходит в коридор, но старательно делает вид, что увлечена заполнением учетных журналов. Давон останавливается возле высокой стойки поста и какое-то время смотрит на нее сверху вниз, явно оценивая. Насколько тонка у нее кишка. — Где медсестра? Девчушка вздрагивает, роняя ручку, которая с глухим стуком укатывается куда-то под стол. — Ари убирает что-то в процедурной, — Со решается поднять на него взгляд, но весь ее вид кричит о том, как сильно она боится этого мужчину. — Вот как, — Давону совсем не нравится эта «уборка», но сейчас его интересует более важная вещь. — Мне нужны ваши листы назначений. На каждого пациента. Ты знаешь, где они? Со кивает и спешно начинает перебирать какие-то папки на посту, прежде чем вытягивает скрепленные степлером бумаги. В ровных колонках пронумерованы имена и фамилии пациентов, а также то, что им капали или кололи в то или иное время. Давон довольно забирает ценный документ из дрожащих рук и, прищелкивая языком, произносит роковое: — Ты должна кое-что сделать. Со смотрит на него с подозрением, сведя свои тонкие брови к переносице, и молча ждет продолжения. — Ты же хочешь помочь Чонгуку? — Как? Давон щурит хитрые глаза, забрасывая уловку. — Когда тебя вызовут в суд, — Со в мгновение белеет и теряется, но участковый не обращает на ее страхи никакого внимания, — ты скажешь, что лично видела, как Чонгук выписывал сюда, — Давон трясет листами, — назначение. Потому что ваша программа, увы и ах, была сломана. Ну как, не сложно? — Вы сказали про суд, — девчушка гулко сглатывает, растягивая слова. — Какой суд? Я всего лишь санитарка. Я даже не устроена сюда официально. У меня только стажировка. Давон и сам понимает, что ее могут и не тронуть, потому что на ней никакой ответственности нет, но все равно хочет подстраховаться. Любое слово «за» Чонгука может стать решающим в скором жестоком медицинском разбирательстве. Потому что врачи — самый беззащитный слой населения в отношении закона. — С боевым крещением, — язвительно произносит Давон, но девушка его шутку явно не оценивает. — Мне все равно, что там у тебя. Если тебя вызовут в качестве свидетеля, то ты расскажешь им то, что видела. А ты видела Чонгука, который заполнял всю документацию. Ты меня поняла? — и тон настолько угрожающий, что у Со просто нет выбора, кроме как согласиться. — Поняла. Она тихо радуется тому, что мужчина сразу же поворачивается к ней спиной, собираясь уходить, но он напоследок кидает… — Ну, и как тебе медицина? Благородную профессию выбрала? …и совершенно не ждет ответа, которого у Со все равно не находится. Давон идет за своей следующей жертвой. Дверь процедурной оказывается приоткрытой, и участковый вначале тихо останавливается возле нее, пытаясь всмотреться в щель, но ему все равно ничего не видно. Из комнаты раздается какой-то суетливый шорох. Давон может услышать чужое нервное мельтешение, и это настораживает и его самого. Он без предупреждения распахивает двери, заставляя медсестру застыть на месте так, будто ее поймали с поличным. Тяжелый взгляд сканирует процедурную, но не может подметить ничего существенного. Только застывает на подрагивающей руке медсестры. Синяя перчатка оказывается разрезанной, а из чужого пальца стремительно хлещет кровь. Глубокий порез. Давон смотрит за спину медсестры, но не видит на столешнице ни вскрытой ампулы, ни готового шприца. Он тут же подходит к полупустому мусорному ведру, обернутому в желтый пакет, и с громким кряхтением садится перед ним. Участковый без брезгливости и всякой опаски роется там, пока не находит то, что ему нужно. А медсестра замирает где-то позади, внимательно вглядываясь в напряженную спину. Она забывает о своем только что полученном порезе и прислоняется руками к белоснежной столешнице, тут же пачкая ее красными каплями. По-хорошему кровь стоит остановить, но не в присутствии этого мужчины, который уже слишком долго сидит перед ведром. Он все понял?.. Но Давон только складывает использованные ампулы в заранее заготовленные пакеты и грузно поднимается. На изъятых им ампулах — названия тех препаратов, которые вкололи девочке, и их сроки годности. — Где коробки? Ари не сразу понимает, что хочет участковый, однако сразу же бледнеет, как только до нее доходит. Она вытаскивает упаковку из-под анестетика и вторую — от антибиотика. Только что вскрытую. Давон сверяет обе с ампулами и удовлетворенно хмыкает самому себе. — Это я тоже заберу с собой, — ему и не нужно чужое позволение, но Ари все равно кивает, боясь произнести что-то вслух. Мужчина с каким-то прищуром смотрит то на пакетики с кровяными разводами, то на руку медсестры, пытаясь понять, порезалась ли она в моменте — когда только вводила препараты — или сейчас?.. — Когда успела? — вопрос без конкретики, но Давон слишком выразительно смотрит на руку медсестры, которую она тут же прячет куда-то себе за спину. — Когда раскрывала антибиотик, — незамедлительный ответ. — Просто сейчас повторно начало кровить, — Ари вся подбирается на месте, но продолжает смотреть прямо в глаза участкового, будто ей и в самом деле нечего скрывать. — Бывает, — Давон понимающе хмыкает, хоть все его нутро и кричит о том, что что-то в этом всем не так. — Надо быть осторожнее. Он не может сообразить, что именно, однако он привык доверять самому себе. Он прекрасно видит, что эта женщина, которая в любом случае пойдет вслед за Чонгуком, будет бороться за саму себя до самого конца. Участковый чувствует, что она попытается спихнуть всю вину на врача. Что она — подневольный человек, а на нем лежит вся ответственность. Однако тут еще надо поспорить, кто из них двоих ошибся сильнее. Даже Давон, совершенно далекий от медицины, знает, что медсестра должна была, не дожидаясь Чонгука, начать реанимационные мероприятия. Но начала ли она?.. В любом случае он не может сейчас на нее надавить — эта женщина выглядит куда опаснее той санитарки-стажерки. И впоследствии она может принести куда больше проблем. Листы назначений, которые он забрал с поста, теперь неожиданно тяготят его сумку. Чтобы обелить себя, Ари начнет говорить, что четких документированных указаний от врача у нее не было. Давон на секунду хмурится, обдумывая, как поступить, и кидает еще один напряженный взгляд на стоящую напротив женщину. Черт с ней. У Чонгука в любом случае будут все бумажки. Что значит ее слово против слова участкового, которому и предстоит завести это дело? Давон уходит так же молча, как и пришел, слыша за собой облегченный выдох. Это заметно его веселит, потому что бояться его должны только преступники, а не две женщины, случайно оказавшиеся на работе в эту страшную ночь. — Вы долго, — говорит Чонгук, как только участковый переступает порог ординаторской, запирая за собой дверь на ключ. Давон невозмутимо проходит вглубь комнаты, останавливаясь перед столом, за которым сидит врач, и удовлетворенно смотрит на заполненную как электронно, так и вручную историю болезни. Чонгук может быть послушным, когда того хочет. Участковый кладет свою сумку на рядом стоящий стул и вальяжно достает листы назначений, протягивая Чону, который нехотя, но все же принимает их из чужих жестоких рук. Слышится смешок. — Сделай лицо попроще. Чонгук только сильнее раздражается и с громким хлопком кидает стопку перед экраном компьютера. В глазах немного троится, а ручка, занесенная над пустой колонкой, подрагивает в пальцах. Давон, словно змей-искуситель, становится чуть позади и выглядывает из-за левого плеча, напрягая своим присутствием. Чонгук под его внимательным взглядом расписывает все то, что он и Ари ввели девочке, изредка сверяясь с правильным написанием препаратов на компьютере. Это не занимает много времени, но Чонгуку кажется, что проходит вечность, прежде чем Давон нагло отбирает у него все бумаги, складывая их в свою рабочую сумку. — Ари все равно скажет, что не видела никаких назначений, — твердо произносит Чон, уверенный в своей правоте, — и все станет только хуже. — Плевать на нее, — тут же отвечает Давон, поворачивая голову к недовольному врачу. Тот хоть и успел взять себя в руки за время небольшой передышки, но все равно выглядит слишком нервным и перевозбужденным. Однако участковый не может помочь ему еще и с этим — его и самого уже пресытило общение с вечно скалящимся и огрызающимся щенком. Давон еще никогда так не унижался перед каким-то сопляком, убеждая его в том, что хочет помочь. Если бы не Тэхён, он бы и пальцем не пошевелил ради его мальчишки. И от детского врача тогда бы ничего не осталось. А осталось ли сейчас? — Что дальше? Чонгук спрашивает это с каким-то нескрываемым отчаянием в голосе. Давон, может, и хотел бы ему соврать и заверить о том, что все в любом случае будет хорошо, но они оба понимают, что это не так. Что эта ночь разделила жизнь Чонгука на пресловутые «до» и «после». И что «после» еще никогда не казалось настолько темным. — Ты приводишь себя в порядок, — Давон с мимолетным отвращением смотрит на разводы на чужом халате и рабочем костюме. Ему хватило выдержки не сказать об этом раньше. — Заканчиваешь смену и едешь домой. Потом будем решать по мере поступления проблем. — И, немного подумав, добавляет: — Адвокат есть? Чонгук хочет замотать головой в отрицании, но вовремя вспоминает о том, что у него есть Юнги, который вряд ли откажет в помощи. Чону кажется постыдным втягивать в это своего близкого друга, но он прекрасно понимает, что любого другого адвоката просто не потянет. С Юнги хотя бы будет возможность расплатиться позже. Да и сомневаться в его профессионализме нет смысла. — Найду, — неопределенно отвечает Чонгук, не желая выдавать Давону все карты. Еще точно неизвестно, согласится ли Мин. — Уж будь добр, — участковый не может не оставить последнее едкое слово за собой. Чонгук смотрит ему в спину, когда он собирается уходить, и, стоит ему повернуть ключ в замке, неожиданно выпаливает, пугаясь собственного вопроса: — А Тэхён?.. Давон медленно оборачивается к нему, склоняя голову набок, и о чем-то недолго думает, даря Чонгуку какой-то тяжелый хитрый прищур, из-за которого у врача пробегают невольные мурашки. — Он больше не моя ответственность. Чонгуку хочется спросить: «А я? Я ваша ответственность?» — но он продолжает сохранять молчание до тех пор, пока за Давоном не захлопывается дверь, и только тогда позволяет себе пораженно выдохнуть. Все произошедшее в эту ночь кажется ему чем-то нереальным — будто он всего лишь сторонний наблюдатель за трагедией, в которой невольно стал главным героем. Оставшееся время до конца смены он просто без дела болтается по коридору, ловя косые взгляды Со, продолжающей сидеть на посту. Ари не видно, но Чонгук и не хочет с ней пересекаться. Он одинаково винит и себя, и ее в том, что произошло. Потому что если бы не ее медлительность, то, возможно, у них бы получилось спасти Сору. Или он просто хочет свалить ответственность на кого-то другого, а Ари — лучший на это претендент. Чонгук заглядывает в палату к Хёку, которому нездоровилось еще вечером, и слабо улыбается, когда видит, что мальчик крепко спит, прижавшись личиком к мягкой подушке. Это умиротворение захватывает и самого Чонгука, который подходит к сопящему ребенку и приглаживает его по волосам, чувствуя небольшую влагу у корней. Хёк все-таки успел вспотеть за ночь, поэтому нужно будет сказать Со, чтобы она помогла ему переодеться, но Чонгук оставляет это на потом. Он заходит и к Сане, которая температурила всю ночь, и склоняется над ней, прикладывая ладонь к пышущему жаром лбу. Ему это не нравится, особенно когда девочка раскрывает свои глаза и, слабо приподнимаясь на локтях, тянется к холодному прикосновению. Чонгук замечает забытые на прикроватной тумбочке таблетки и еле сдерживает себя от того, чтобы не выругаться, — это была обязанность Ари проследить за тем, чтобы все дети выпили свои лекарства. Но теперь выбора нет: он сам дает Сане таблетку, заставляя запить целым стаканом воды, и помогает девочке улечься обратно на подушку. — Сейчас тебе станет полегче, — приговаривает он, уже собираясь уйти, чтобы не перебудить в палате остальных маленьких пациентов, но тихий голосок девочки останавливает его прямо на пороге. — А вы посидите со мной, пока я не засну? И Чонгук не может отказать ей. — Конечно. Он пододвигает к себе стул, ставя его сбоку от чужой постели, и садится следом, тут же начиная поправлять спавшее одеяло. Только потом Сана обхватывает его за ладонь и, наконец, успокаивается. Вскоре раздается ее шумное из-за заложенного носа сопение, но даже во сне она не выпускает руки врача, который и сам не спешит никуда уходить. Он косо смотрит на настенные часы, понимая, что уже через несколько часов ему предстоит сдать смену своему напарнику, и это приводит его в тихий ужас. Возвращаться домой после всего произошедшего кажется чем-то невозможным. Спокойно смотреть в глаза Тэхёну — еще более нереальным. Тот ведь сразу поймет, что с Чонгуком что-то не так. Чон и сам не замечает, как с этими мыслями проваливается в легкую дремоту прямо возле постели Саны. Девочка за это время даже не шевелится, боясь отпустить его ладонь. И непонятно, кому из них это нужнее — Чонгуку, который теперь в каждом ребенке будет видеть погибшую Сору, или самой Сане, которой всего лишь не хватает родительского тепла. Чонгук обещает самому себе, что только прикроет уставшие глаза, но тело начинает заметно затекать. А затем кто-то резко выдергивает его из этой дремы, кладя свою руку на его плечо, и он испуганно вздрагивает, прежде чем раскрыть веки и сонным взглядом уставиться на Со, которая пришла его разбудить. — Вам пора домой, — еле слышно произносит она, и Чонгук запоздало замечает, что она уже не в рабочей одежде, а в своей — простой рубашке и джинсах. — Заведующий отделением уже здесь? — вяло спрашивает ее Чон и осторожно убирает свою руку с постели спящей девочки, которая тут же поворачивается к нему спиной. Он поднимается, громко хрустя шеей, и недовольно морщится, как только чувствует, что голову простреливает тупая боль. — Мне сказали, что его сегодня не будет. — Ладно. Спасибо. Со кивает ему и в мгновение покидает палату, а затем Чонгук слышит и хлопок внешней двери. Санитарка оказывается права — ему тоже пора домой. Сборы проходят в каком-то тумане. Чонгук на автомате умывается прямо в комнате персонала и там же переодевается, так никого и не встретив. Ему ненароком кажется, что в отделении никого нет, но на самом деле здесь уже во всю бурлит жизнь — просто он оказался от нее отрезан. Эта мысль словно наотмашь бьет его. Он не видел ни Ари, ни своего сменщика, ни заведующего, ни еще одну санитарку, будто все куда-то испарились, оставив его в больничных стенах совсем одного. Может, так оно и есть. Поэтому он и сам хочет поскорее уйти отсюда. Такси приезжает настолько быстро, что Чонгук не успевает даже выйти из своего отделения, когда замечает иконку ожидания на экране телефона. Это заставляет его поторопиться. Он мог бы сократить дорогу и просто пролезть через широкие прутья ограждения, но предпочитает обойти чуть ли не всю территорию больницы, чтобы нормально пройти через главные ворота. Сумка с вещами оттягивает его плечо, и он скидывает ее сразу же, как только садится на заднее сиденье машины. Водитель как-то недобро смотрит на него, когда он здоровается, и только тихо хмыкает. Впрочем, Чонгук и сам не расположен на разговоры, поэтому чужую грубость воспринимает более чем спокойно. Пока тот, не выдержав, все же не раскрывает рот. — Все утро вожу медиков туда-сюда, — звучит с каким-то недовольством. Чонгук продолжает молчать, но окидывает водителя внимательным взглядом, готовясь выслушать то, что ему скажут. Ему не сложно это сделать, потому что он все-таки хочет добраться до дома. Ко всему прочему, ему сейчас не хватает только вступить в конфликт с таксистом. Но тот, видимо, только на это и нарывается. — Машина превращается в какую-то бомжевозку. Водитель смотрит прямо на Чонгука через лобовое зеркало с явным намеком во взгляде, и Чону в мгновение становится стыдно. Он запоздало понимает, что выглядит по меньшей мере отвратительно, а его сумка, в которой лежит испачканная в рвоте форма, явно не благоухает цветами. Почему-то появляется навязчивая идея оправдаться перед каким-то таксистом, что он не какой-то алкоголик и не наркоман, просто… просто у него была худшая в жизни ночь. Но слова застревают в глотке, и он отводит смущенный взгляд, желая провалиться под землю. Он не такой… — Вообще-то я тоже врач. И еду домой после смены, — Чонгук находит в себе силы произнести хотя бы это, а в ответ слышит только смешок и едкое: — О чем я и говорю. Бомжевозка. Возмущение затапливает с головой, но у Чона больше не находится слов. Его только что облили помоями, и вместо того, чтобы ответить таксисту, что тот представляет из себя, Чонгук смиренно затыкается и отводит взгляд в окно, мысленно молясь о быстром конце поездки. А на душе лишь поганое чувство. Так ощущается унижение. Какой-то блядский водитель спустил годы его обучения и работы одной только своей фразой. И Чонгуку совершенно нечего на это ответить. Уже в подъезде он малодушно ставит одну звезду таксисту в приложении, но это не может помочь его задетой гордости. Ключ еле слышно поворачивается в замке. Чонгук ожидает увидеть Тэхёна, который по обычаю выходит встречать его после смены, но дома никого не оказывается. В квартире стоит давящая тишина, и Чон пораженно выдыхает, тут же выпуская рабочую сумку из рук. Она с громким стуком валится на пол, а он — следом за ней. Голова ложится на острые колени. Ступни упираются в мягкий коврик. Тяжелая металлическая дверь подпирает спину. Чонгук не помнит, закрылся ли он на замок, прежде чем зайтись в истерике, поэтому на ощупь ищет защелку и несколько раз поворачивает ее вправо. Так хотя бы будет возможность успеть скрыться в ванной, когда Тэхён вернется домой. А пока Чонгук позволяет себе эту маленькую слабость — одну из немногих — уязвленно посидеть под дверью, не находя в себе сил подняться обратно. Он совсем чуть-чуть побудет так… а потом обязательно приведет себя в порядок. Тэхён ведь будет совсем не рад случайно зашибить его прямо на входе. Чонгук судорожно всхлипывает, размазывая сопли по ткани джинсов. И такие горькие слезы катятся по его лицу, что он даже не находит в себе сил их утереть. Ему слишком жалко самого себя, хотя он прекрасно понимает, что не имеет права на эту жалость. И поэтому его порочный круг замыкается на том, что он начинает винить себя не только за то, что убил ребенка, но и за то, что чувствует недостаточно угрызений совести из-за этого. Будто всех его мучений и внутренних терзаний мало для того, чтобы показать, как он на самом деле сожалеет. Как ему горько, страшно и стыдно, потому что он подвел маленькую девочку. И эту ошибку ему никогда не исправить — только принять то, что произошло. А как принять?.. Как принять то, что ее сердце остановилось прямо под его руками? Как принять то, что он позволил ей задохнуться? И этот огромный ком из всех переживаний скапливался всю ночь только ради того, чтобы найти выход в это самое мгновение — в безудержных слезах и щемящих всхлипах. Чонгук плачет и не может остановиться, и даже Мур, который поначалу радостно встречал своего хозяина, теперь растерянно мяукает рядом с ним. Чон тянет к нему руку, начиная гладить густую рыжую шерстку, но даже это не может принести ему успокоения. Он теряет счет времени, прежде чем слышит внезапный поворот дверного замка. И это в мгновение приводит его в чувство. Чонгук вскакивает на ноги, в спешке пытаясь стереть с красного лица ненужные соленые капли, и подрывается в ванную, тут же запираясь изнутри. Словно вор в собственном же доме. Он замирает, вслушиваясь в то, что происходит снаружи, и слышит только копошение Тэхёна и его теплое приветствие Мура. Ким играется с котом и только потом замечает брошенную на пол неразобранную сумку. Он думает о том, что Чонгук обычно всегда закидывает свою форму в стирку, не терпя грязных вещей, но сегодня, видимо, забыл это сделать. Тэхён подхватывает ее сам, собираясь отнести в ванную, и дергает за ручку, запоздало понимая, что дверь оказывается заперта. И это вызывает у него искреннее недоумение. — Василек, ты там? Чонгук прислоняет ладонь ко рту, чтобы сдержать всхлип. — У тебя… все хорошо? Но он все равно вырывается наружу. Чонгук спешно включает кран с водой на полную мощность, чтобы заглушить свой плач, и судорожно пытается умыться, заведомо понимая, что ему это все равно ничем не поможет. Настолько покрасневшее лицо скрыть от Тэхёна не получится, особенно когда он продолжает ждать под дверью и не собирается никуда уходить. Нельзя еще больше тянуть с ответом. — Все нормально. Снаружи слышится только тяжелый вдох. Чонгук знает, что ему не поверили. — Хорошо, — произносит Тэхён так громко, чтобы перекричать шум воды. — Тогда ты откроешь мне?.. — Нет! — тут же вырывается изо рта, и Чонгук опять прислоняет ладонь, испугавшись собственного выкрика. — Тэ, я… — не хочу, чтобы ты видел меня таким, — я… — Ладно, — Тэхён ощутимо прикладывается кулаком по двери, из-за чего Чонгук вздрагивает, опасливо косясь на замок, который прямо сейчас является его единственным спасением. — Я подожду тебя в спальне. Голос звучит слишком глухо, чтобы Чонгук смог различить хоть какую-то интонацию, но он и без этого может понять, что Ким напряжен. Тэхён далеко не дурак и самого Чонгука чувствует слишком сильно. Это заставляет его испытывать заметное беспокойство. Его Василек ведет себя как минимум подозрительно. Чонгук слабо выдыхает, слыша удаляющиеся шаги, и позволяет себе хоть немного расслабиться. Вскоре его взгляд падает на душевую кабинку. Однозначно стоит смыть с себя всю эту ночь, хотя Чонгуку кажется, что Тэхён почувствует запах смерти на нем сразу же, как только он ляжет в постель. Однако ничем, кроме отдушки от геля и мыла, на самом деле не пахнет, несмотря на выдумки воспаленного сознания. Чонгук надевает на влажное тело домашние вещи и, немного поколебавшись, боязливо приоткрывает двери, проверяя дорогу. Шум доносится со стороны кухни — Тэхён явно сейчас кормит Мура, и это дает Чонгуку фору. Он прошмыгивает через коридор и за несколько секунд оказывается в спальне, готовясь нырнуть в постель, но на пороге неожиданно возникает Тэхён. Чонгук испуганно вскрикивает, подскакивая на месте, и кладет руку на грудь, пытаясь отдышаться. Смотреть в глаза Кима все еще невозможно, но тот делает это сам, в два шага преодолевая расстояние до своего Василька и обхватывая его опущенный подбородок. Чужой загнанный взгляд вызывает смутную тревогу. — Что случилось? — шепотом. Чонгук мотает головой из стороны в сторону, отказываясь говорить. И это впервые на памяти обоих. Тэхён видит его дрожащие губы и тут же прижимается своими. Это не поцелуй — простое прикосновение — но даже так Ким может ощутить, как Чонгука буквально колотит изнутри. — Василек… — и не находится ни одного слова, чтобы выразить свое потрясение. Потому что Тэхён видел его любым, но только не таким. — Не спрашивай ничего, Тэ, — заполошно шепчет Чонгук, пытаясь вжаться щекой в чужую холодную ладонь. — Я прошу тебя. Просто помолчи. Таким потерянным. Тэхён гладит нежную кожу, обдумывая, как поступить. Он никогда не мог отказать Чонгуку, но только не в таком состоянии. Однако что-то подсказывает ему, что нужно отступить. Потому что если он надавит хоть немного… случится что-то плохое. — Что мне сделать для тебя? По затравленному взгляду напротив становится понятно, что то самое плохое уже произошло. — Обними меня, пожалуйста. Даже если это будет в последний раз. — Сильно обнять? Чонгук судорожно и как-то спешно кивает, прекращая это делать только тогда, когда Тэхён крепко прижимает его к себе, кладя ладони на выступающие лопатки. Голова умещается на чужом плече, и Чонгук позволяет себе по-глупому расплакаться, в мгновение обмякая в родных руках. Тэхён шепчет ему на ухо что-то утешительное и до безумия нежное, но он не слышит ни слова из-за собственных всхлипов. Ему казалось, что он успел успокоиться, пока принимал душ, но теперь, когда Тэхён так отчаянно ловит его от падения, он позволяет всем эмоциям захлестнуть себя еще раз. Ким гладит его по спине, продолжая говорить-говорить-говорить, хотя сам теряется. Впервые в своей жизни по-настоящему теряется, совершенно не зная, что делать. С каждым уязвленным всхлипом что-то надламывается и в нем самом, и он не может ничего с этим сделать. Все, что ему остается, — это только сильнее обнимать Чонгука и постараться не думать о том, чем вызваны эти тяжелые слезы. Как и просил Чонгук. А Тэхён никогда и ни в чем не может ему отказать.