инъекция

Вам может встретиться очень хороший человек, которому очень тяжело, и вы — сторонний наблюдатель — можете подумать, что это несправедливо, что такой хороший человек так страдает, или же что этот человек расплачивается за чрезвычайно тяжелую карму. Но вы можете ошибаться. Откуда вы знаете, что человек этот терпит боль и страдания не для того, чтобы понять, каким образом можно отвести эти боль и страдания от тех, кто придет вслед за ним? Не думайте, что это всегда расплата за плохую карму. Это может быть накоплением хорошей кармы.

Лобсанг Рампа — Тринадцатая свеча

            — Ты уверен, что мне не нужно там присутствовать? — заботливо спрашивает Чонгук, завязывая строгий черный галстук. Тэхён в ответ только шумно сопит и терпеливо ждет, пока удавка на его шее окончательно затянется, придав ему тем самым серьезности. Василек искренне пытается вылепить из него человека, однако если Ким отродясь не носил костюмов, то и не собирался делать этого в угоду каким-то нормам приличия. Однако надеть на себя темный дорогой пиджак и в тон ему брюки вынудил даже не Чонгук, а сложившиеся обстоятельства. На похороны в рваных джинсах не придешь. На похороны человека, с которым все-таки смог найти общий язык и сработаться, не придешь тем более. Тэхён за несколько лет, проведенных бок о бок со старым следователем, смирился и с его тяжелой сущностью, и с командирским замашками, и даже с невозможным характером. Однако смириться с беспощадной болезнью, которую ненадолго, но все же удалось приостановить благодаря связям Чонгука, оказалось сложно. Тэхён отчего-то продолжал думать, что собирается сейчас не на похороны своего по праву второго наставника, а на очередную встречу с ним же в стенах Южного управления. С Северным Кима теперь мало что связывало — даже Чимин уволился оттуда, с головой погрузившись в работу в Коллегии, основанной Юнги. Тэхён поначалу очень много подшучивал над ними обоими: кресло для Пака было «пригрето» уже очень давно. Юнги постоянно наседал с тем, чтобы Чимин уходил из заведомо гиблого места, однако тот до последнего отказывался, пока этого не сделал сам Тэхён. А больше на прежней работе ничего и не держало — разве что Сокджин, который до последнего отказывал Паку в подписи заявления на увольнение, но позже все-таки сдался. Не в его силах было удержать двух своих по праву лучших сотрудников. Чимин быстренько прыгнул на долго пустовавшее место помощника Юнги, а Тэхён… что ж, все ему прочили только одно. И он, устав от постоянного стресса, беготни, лишенных жизней и опасных людей, принял одно из лучших решений в своей жизни — подался в преподавание. Вначале просто ассистентом на кафедре престижного университета, куда его приняли без лишних вопросов, только лишь увидев его послужной список, а после и полноценным преподавателем. Начинать буквально с нуля было сложно, привыкать взаимодействовать со студентами, когда всю жизнь общался с различными маргиналами, — тем более. Однако Тэхён справился. Он не стал тем справедливым наставником. Не стал и человеком, который горел своим делом и желал поделиться знаниями. Наоборот, он зачастую буквально гнобил тех студентов, которым, по его мнению, было не место в профессии, и добивался их отчисления. Как только ему позволили принимать экзамен — его руки вообще оказались развязаны. Кима откровенно ненавидели: даже не обучающиеся, а преподавательский состав, потому что с его приходом на кафедру изменилось слишком многое… и все прочили ему в неминуемом будущем занять должность заведующего. Но, несмотря на то что Тэхён был весьма радикален на своем новом поприще, нашлись и те, кто искренне им восхищался. Потому что его умение подать информацию, необъяснимая харизма и нажитый опыт с лихвой перекрывали скверный характер и резкий язык, с которыми вполне можно было смириться. Тэхён оказался невыносимым, но выдающимся преподавателем. Однако на этом его деятельность не заканчивалась. Слово, данное Минджо, пришлось сдержать, ведь это напрямую было связано с делом клофелинщицы, которое до сих пор растягивали, продолжив держать женщину за решеткой. Тэхён и Чимин после долгих поисков убедительных доказательств преподнесли их на блюдечке с голубой каемочкой, но и этого оказалось недостаточно — следствие велось, стопорилось, затем вновь начиналось и останавливалось… однако те, кто его собственно и начал, оказались в стороне. Дальнейшая бюрократия их не касалась, и они никак не могли на нее повлиять. А потому и Тэхёну, и Чимину оставалось только следить и незаметно для всех остальных переживать… Киму — еще и содействовать в побочной «ветви», которую «распустила» клофелинщица. Потому что по итогу выяснилось, что всеми поставками в больницы и многие аптеки, а также в подпольные лаборатории Вэя занималась одна и та же компания, за поимку которой взялся Минджо: его интересовало все, что так или иначе было связано с китайским наркобароном. Тэхён сдержал свое слово и присоединился. Впоследствии к делу подключился и Намджун, который после того, как засадил Хо Ёну в колонию, решил вести борьбу с наркоторговлей, тем самым неосознанно став преемником Минджо. Буквально его правой рукой. Это дало Тэхёну какое-то ощущение свободы: он по сути больше не был нужен старому следователю, однако тот продолжал держать Кима рядом с собой, надеясь на то, что если сам не успеет довести дело до конца, то это сделают Намджун и Тэхён. И Минджо, к сожалению многих, не успел. — У тебя смена через сорок минут. А я справлюсь сам, — произносит Ким, когда Чонгук отступает на несколько шагов, осматривая его с головы до ног. Сам Василек стоит в домашней футболке и шортах, потому что проснулся не так давно, услышав чужое копошение. А когда увидел, во что одевается Тэхён на чертовы похороны, то и вовсе подорвался с постели в попытке остановить это безобразие. — Я еще вчера предупредил заведующего, что сильно опоздаю, — отвечает Чонгук, удовлетворенно кивнув на внешний вид Кима, которого даже работа преподавателем не научила носить более-менее официальные вещи. Ему ни дресс-код, ни правила, ни нормы не писаны. Чего только стоила его попытка нацепить на себя ту старую кожаную куртку, которая Чонгуку снилась в кошмарных снах. Вещь пережила, наверное, все, что только происходило с Тэхёном, и, соответственно, порядком износилась, однако он отказывался от нее избавляться. И, когда Чонгук, не выдержав, сам отправил ее в мусорку, в ответ получил только чужое недовольное выражение лица и молчаливую забастовку. А на следующий день — ее двойника, такую же коричневую потертую куртку. Благо, что новую. И на этом небольшой конфликт разрешился: Тэхён продолжил щеголять в ней даже в стенах университета, зачастую вызывая осуждение у своих коллег. Сколько ему лет, чтобы так выряжаться? — Ты сегодня до пяти, как обычно? — Чонгук согласно кивает. — Прости, Василек, не смогу тебя забрать, — Тэхён переводит взгляд на зеркало, тоже оценивая свой внешний вид, а после возвращает на стоящего рядом мужчину. — У меня пара с четырех до шести. — Ничего страшного. Доеду на такси, — отвечает Чон, подойдя со спины, чтобы оставить слабый поцелуй на больном плече, из-за чего Тэхён по привычке вздрагивает. Шрам не болит уже много лет, однако что-то в подсознании не дает забыть о нем насовсем. И этому не помогло даже примирение с Хосоком, ставшим «молодым» отцом. На свет появилась действительно золотая девочка, которая принесла ему и Шэр долгожданное счастье, а вместе с тем — и море родительского беспокойства. Тэхён сам прозвал ее «золотой», как только увидел в первый раз, за ее белесые детские волосики, которые достались ей от бабушки со стороны Шэр. А сама женщина, наконец познав, что такое материнство, стала как будто бы мягче и ласковее, чем была раньше. Возможно, именно эти качества и позволяли ей работать в психиатрии, однако теперь они раскрылись еще сильнее. Крошка Ёнми, еще сама того не осознавая, изменила многое в жизни своих родителей и вертела ими, как хотела. Чего таить — даже Тэхён купился на очарование маленькой девочки, позволяя ей все и балуя, когда Хосок и Шэр просили с ней посидеть. На удивление, Чонгук был единственным, кто остался невосприимчив к ее чарам, а потому казался довольно серьезным и строгим. Просто за прошедшие годы через его руки прошло столько деток, что он изучил все их уловки и перестал вестись на капризы. А вместе с тем неисчезающий отпечаток на нем оставило и то, что произошло с ним в кажущемся далеким прошлом. Оставила и его новая работа. — Сегодня поступлений не будет? — спрашивает Тэхён, потому что в отделении, где теперь работает Чонгук, всегда находятся только плановые больные. — Нет, — тот вяло мотает головой, задумываясь о чем-то своем. В последнее время это его привычное состояние, которое сам Ким не стремится нарушить. Сейчас-то он все понимает. — Но за ночь успело освободиться одно место… это почему-то всегда происходит ночью. — Мне жаль, Василек, — тихо проговаривает Тэхён, кладя свою ладонь поверх той, которая покоится на его плече. Чонгук в ответ сжимает пальцы, собирая складки на строгом пиджаке, и смотрит на своего то ли оперативника, то ли криминалиста, то ли вовсе преподавателя через отражение в зеркале. Ким же поворачивает голову вбок, почти касаясь носом собственной руки, и искоса глядит на Чонгука в ответ. Так и стоят в тишине несколько минут, прежде чем Чон, опомнившись, наконец произносит: — Мне тоже… жаль. Перед уходом Тэхён по привычке ловит провожающего его Чонгука за запястье — то самое, с неизменными браслетами — и притягивает к себе. Василек, будто в первый раз, смущается, но все равно позволяет чужим губам лечь на тоненький белесый шрам, тянущийся вдоль предплечья на несколько сантиметров. Это какой-то своеобразный ритуал, известный только им обоим: Чонгук всегда целует Тэхёна в поврежденное плечо, пытаясь унять боль прошлого, когда сам Тэхён постоянно касается отпечатка чужого горя. Неосознанно, когда он и Чонгук держатся за руки. Или специально, как сейчас, когда предстоит разлучиться на весь день. — Не забудь заехать за цветами, — напоследок говорит Чон, получая смазанный поцелуй и в уголок губ. Тэхён, присев, треплет по шерсти Мура, ослепшего на один глаз из-за старости и соизволившего вылезти из берлоги, чтобы нехотя проводить своего хозяина. А затем кидает обеспокоенный взгляд на Чонгука, замершего на входе в спальню. Василек хоть и не признается, но очень остро переживает неминуемые болезни своего любимца. Мур был с ним и в хорошие, и в плохие времена, а потому Чонгук не может просто его отпустить. Впрочем, этот рыжий мерзавец совершенно не выглядит страдающим: из-за потери части зрения он стал всего лишь чуть более неуклюжим, чем был до. А в остальном чувствует себя хорошо, что подтвердили даже ветеринары, по которым Чон, не жалея денег, затаскал своего кота. — Увидимся вечером, — произносит Тэхён, поднимаясь на ноги, после чего выходит на лестничную клетку, захлопывая за собой дверь. Букета ему приходится купить два — один для Минджо, а второй… для человека, к которому Ким никогда не питал теплых чувств, но все же решил в этот день выказать уважение. Как минимум за то, сколько всего он сделал для Чонгука, будучи тому простым другом. И даже если перед тем, как случилось непоправимое, Василек, устав от одиночества, разрешил им обоим просто попробовать, тот все равно не успел. Клофелинщица оказалась быстрее их всех. Тэхён довольно быстро приезжает к кладбищу, где уже собралась огромная толпа — Минджо был выдающимся следователем и руководителем, а потому на похороны собрался чуть ли не весь город: знакомые, коллеги и даже друзья, которых у того было совсем немного. Ким намеренно обходит это столпотворение стороной, направляясь в совершенно другой конец кладбища. Потому что именно там покоится Йеджун. Его аккуратная могила выглядит чисто и опрятно — Чонгук наведывается сюда каждые три-четыре месяца, убирая весь мусор и следя за сохранностью камня и ограждения. Это же делает и отец Йеджуна, пока мать все еще не находит в себе сил посмотреть на сына. Посмотреть правде в глаза. Тэхён знает это только потому, что сам много раз пересекался с Йесоном. Василек же предпочитает ни о чем не говорить. Если бы не глупое стечение обстоятельств, Ким бы никогда не узнал, что ему досталась квартира покойного прокурора. И это стало очередным камнем преткновения. Волновал вовсе не денежный или квартирный вопрос, Тэхён не настолько мелочный, чтобы кого-то этим попрекать, тем более — Чонгука. Просто в одну из их нередких ссор тот, словно повторив самый ужасный кошмар, собрал первые попавшиеся вещи и куда-то уехал. На следующий день, когда они оба успели успокоиться, конечно же, вернулся. А Ким после этого впервые обнаружил у себя седые волоски, пробившиеся у висков. И стал тщательно следить за любыми резкими словами, которые грозились сорваться с языка в моменты раздражения. Уже позже Тэхён узнал, что Чонгук из бывшей квартиры Йеджуна устроил такое место, куда мог спокойно уйти. Уйти от самого Тэхёна. Насовсем. Вот уж точно покойный друг… удружил. Впрочем, Ким никогда не настаивал, чтобы Чонгук от этой квартиры избавлялся. Это было совсем не его дело. И теперь он хотя бы знал, откуда всегда возвращать своего Василька. После произошедшего с ними обоими, после того расставания и болезненного воссоединения Тэхён как никогда сильно осознал ценность их отношений, ценность Чонгука в его жизни, ценность любви. А потому не мог позволить бытовым ссорам разрушить то ценное, что им обоим удалось кропотливо выстроить вновь. Как многие годы назад не мог позволить Йеджуну стать для Чонгука кем-то большим. А теперь же — приносит на его могилу букет в благодарность за то, что тот был рядом с Васильком, когда Тэхён по собственной глупости этого не сделал. — Надеюсь, что ты спишь спокойно, — шепчет Ким, смотря на серую плиту, — зная, что он всегда будет помнить о тебе. Потому что скорбь Чонгука, сколько бы времени ни прошло, не утихнет. Он и не дает ей этого сделать, а лишь подпитывает, как бы продолжая наказывать себя за то, что стал катализатором всех смертей, произошедших на самом деле по вине клофелинщицы. В какой-то момент Тэхён перестал бороться с этими его мыслями, потому что неожиданно осознал, что так Васильку просто легче переживать свою боль: забрав часть вещей Йеджуна себе как напоминание и установив в гостиной стенд с принадлежавшими прокурору кассетами и старым проигрывателем. Даже Ким нашел в нем какую-то прелесть, зачастую ставя музыку по вечерам, на что получал полный благодарности взгляд Чонгука. А за него можно было сделать многое, если не все. Тэхён оставляет свежий букет на земле, а затем подбирает прошлый — оставленный Чонгуком — чтобы по дороге выбросить его в урну. В мыслях успевает даже пошутить: как бы не перепутать цветы, купленные специально для Минджо, с теми, которые уже давно увяли. В какой-то степени это было бы даже символично: старый следователь за последние месяцы своей жизни буквально усох, превратившись в скелет, обтянутый кожей. И самое ужасное — он так и не успел закончить все свои дела здесь. Смерть не позволила ему свершить месть за умершего сына. Была ли в этом справедливость? Что Минджо, который отдал всего себя горю, так и умер вместе с ним, не найдя спокойствия? Тэхён вот не знает. Только уверен в том, что свою жизнь за чужое горе отдавать не станет. Поигрался с опытным следователем и жестоким наркобароном — и хватит. Это Намджун — безумец, который собирается продолжить дело Минджо за него. Тэхён же умывает руки. Больше он ничего старику не должен. Именно с этой мыслью он и подходит к его могиле, перед этим пропустив вперед себя с десяток людей просто потому, что не хотел, чтобы ему кто-то помешал попрощаться. Когда-то Ким стоял у надгробия Давона, не чувствуя при этом ничего, даже пустоты, теперь же стоит у Минджо, ощущая откуда-то взявшуюся горечь. И как бы он в сердцах ни проклинал обоих своих наставников, такой судьбы он им никогда не желал. И себе тоже. А потому, когда возле него останавливается вычищенная пара ботинок, заставляя оторваться от могилы, он неожиданно для самого себя вздрагивает. И дает несколько малодушных секунд для того, чтобы поднять голову и встретиться взглядом со стоящим слева Вэем, которого прожитые годы не пощадили так же, как и всех остальных. Это можно заметить по его будто ввалившимся глазам и грубым морщинам, по желтушной коже и сильно дрожащей руке, пытающейся удержать вульгарный букет ярко-красных роз. Тэхён хмыкает про себя, ненароком думая о том, что Минджо, вполне возможно, не успел совсем немного. И это было злой насмешкой судьбы — в конце концов, обоих мужчин подкосил не их враг, а собственное тело. Гао Вэй первым протягивает руку в качестве приветствия, и его хватка удивительно ощущается все такой же сильной, как и при последней встрече: когда Ким приходил к нему узнать о клубе «Нуар», который Намджуну спустя время все-таки удалось прикрыть. Тэхён сжимает ладонь в ответ, ни капли не уступая, но не пытается начать диалог. Ведь это всегда делает сам Вэй, расплывшийся в дружелюбном оскале. У Кима из-за выражения его лица сводит все нутро, но он не подает вида. — Тэхён! — восклицает наркобарон, не постыдившийся прийти поплясать на костях своего врага. И букет, который он принес, — яркое тому подтверждение. Как насмешка среди остальных — спокойных и блеклых. — Приятно встретить тебя вновь спустя столько лет! Жаль, конечно, что при таких обстоятельствах… — И мне… — случайно запинается Ким. — Тоже приятно. Жизнь удивительно продолжает сталкивать нас лбами. И все же надеюсь, что это — последний раз. Гао, продолжающий держаться за чужую руку, кривит губы, а после опускает глаза на то, что его заинтересовало больше, чем невыразительное лицо бывшего оперативника. Тэхён прослеживает за его взглядом, тут же вынимая ладонь из цепких пальцев наркобарона, и прячет ее в карман пиджака, в котором уже лежит ингалятор. Благодаря лечению Киму удалось сократить приступы астмы до минимума, но Чонгук продолжает за него следить за тем, чтобы под рукой всегда было спасительное средство, о котором сам Тэхён зачастую забывает. Василек… нехорошо, что Вэй заметил его кольцо. — Могу поздравить? — звучит с нескрываемым намеком в голосе, потому что Гао прекрасно осведомлен о том, кто уже долгие годы владеет сердцем неприступного оперативника. Самому даже смешно становится — когда-то давно он хотел отдать Киму свою дочь. Какой бы несчастной тогда стала его девочка. — Не можете, — Тэхён пресекает его издевку. — Жаль, — уголки губ наркобарона наигранно опускаются, чтобы затем подняться вновь. — Что ж, тогда позволь мне выразить свою скорбь. Мы с Минджо знали друг друга большую часть жизни. Это такая трагедия!.. Тэхён, не сдержавшись, кривится, смерив такого же старика, каким был Минджо, презрительным взглядом, и торопится отойти, чтобы закурить где-нибудь в стороне. А еще желательно найти Намджуна, который затерялся в толпе, хотя Ким несколько раз ловил его, ходившего туда-сюда и спорившего с кем-то по рабочему телефону. Однако преемник Минджо находится сам. И не один — в опасной компании оперативной группы. Тэхён даже отойти не успевает, как его намеренно отталкивают в сторону, не позволяя влезть, пока он ошарашенно смотрит то на блеск наручников, то на резкие действия оперативников, один из которых на всякий случай достает оружие, наведя пистолет на охранников наркобарона. Гао Вэй же в абсолютном спокойствии протягивает руки, позволяя закрепить на запястьях металлические браслеты, пока ему зачитывают многочисленные обвинения. Будто это все и было задумано им изначально. Никто бы не удивился, окажись это правдой. Намджун становится рядом с застывшим Тэхёном и довольно улыбается, следя за подозрительно послушным наркобароном, который, поймав его взгляд на себе, также скалит зубы, принимая переданную Минджо эстафету. И только один Ким, в этот момент осознающий, что заранее спланированная операция прошла мимо него, буквально разрушается где-то внутри себя. Блядский Намджун. Ничего не сказал. Потому что Тэхён был бы против и явно попытался бы помешать. Слишком рискованно было начинать игру против Вэя, когда тело Минджо не успело остыть. Намджун не побоялся даже за собравшихся на похороны людей, которых ненароком могло задеть, если бы Гао решил оказать сопротивление, как делал это всегда. Но не в этот раз. Ким только и успевает пересечься взглядом с улыбающимся наркобароном и по губам произнести: — Я ничего не знал, — получая в ответ простой кивок. А затем Вэя, смачно сплюнувшего на чужую могилу, уводят под руки, усаживая в специальную машину. Больше Тэхён его не встретит: сам же сказал — в последний раз. — Не смей оправдываться перед ним, — рявкает Намджун, заметив эту сцену. — Иначе я перестану тебя уважать. Трясешься, как трус… — Ты совершил ошибку, — повернув голову в сторону собеседника, отвечает Тэхён, все еще не отошедший шока. — Вы все ее совершили. — Тогда радуйся, что ты больше не с нами. Намджун опускает взгляд на могилу, возле которой это все и произошло, и присаживается перед ней на колени, пачкая черные брюки в грязи. После чего складывает руки в молящемся жесте и прислоняет их ко лбу, прикрывая глаза. Тэхён не мешает минуте его откровения, понимая, что Намджун отдает должное человеку, с которым проработал долгие годы. Еще как только юнцом устроился в Южное управление, где и заседало все руководство во главе с Минджо, тот сразу понял, что впоследствии займет его место. На эту должность прочили многих людей: Тэхёна и Сокджина в том числе. Однако только Намджун смог подобраться ближе всех, пообещав и Минджо, и самому себе, что расквитается с Вэем за все совершенное. А потому Тэхён не может его осуждать. — Я просто хочу, чтобы эта вражда оказалась захоронена вместе с Минджо. Ведь каждый из них борется за свои идеалы. — Окажется, — твердо произносит Намджун. И они оба еще даже не догадываются о том, что спустя годы длительного судебного разбирательства истощенный Гао Вэй все же окажется за решеткой, успев передать все свои дела глупцу-сыну. Но ненадолго. Потому что буквально через неделю его найдут в камере избитым до смерти. Кто это сделал? Зачем?.. Намджун в этот день займет долгожданную должность, полученную за раскрытие дела фармкомпании, а Тэхён… Узнает обо всем из новостей. Потому что это его больше не будет касаться.             Зато касаться его станет Василек, с которым он, в конце концов, останется вместе. И даже в этот изматывающий день Тэхён найдет силы и время, чтобы позвонить ему за несколько часов до окончания смены и узнать о планах на вечер. А заодно — рассказать интересную сплетню об общих знакомых. С кем ему это еще обсуждать, как не с Чонгуком? — …захожу я в управление к Джину, чтобы передать ему документы, — рассказывает Ким, параллельно просматривая меню доставки, чтобы заказать что-то на ужин. — И Джо с порога ошарашивает меня новостью: его дочь собралась замуж за Вонхо!.. Мы, кстати, оба приглашены на свадьбу. — Этого стоило ожидать, — вяло улыбается Чонгук, прислонив телефон к уху, пока сам заполняет на рабочем компьютере истории болезни. — Они начали встречаться практически сразу же, как Мэлло переехала к отцу. Вонхо свое не упустит. — И то верно, — задумчиво произносит Тэхён, отвлекаясь на выбор блюд и пытаясь соотнести их с ценником. — Как у тебя дела сегодня?.. — и осторожно спрашивает, потому что каждый раз, как задает вопрос, чувствует себя словно на пороховой бочке. Даже Ким не способен предугадать, в каком настроении Василек вернется домой после того, как сдаст смену. Это угнетает их обоих, однако Тэхёну все равно не удается убедить Чонгука уйти в другое место. Тот сразу же пресекает разговор, стоит только поднять тему, и продолжает твердить, что его все устраивает. — Очень тихо, — Чонгук отвечает слегка заторможенно, будто боится произнести это вслух. В таком отделении всегда тихо. Даже несмотря на то, что здесь лежат дети. — Утром ездили с заведующим в онкологический центр, чтобы посмотреть… кого можно забрать. — Много? — Один. Три года. Ему ничего не помогло. — А родители?.. — Ты бы смог ухаживать за своим ребенком, зная, что он умирает? — резко произносит Чонгук, тут же прислоняя ладонь ко рту, надеясь, что его никто не услышал. Но дверь ординаторской оказывается закрыта, а потому он продолжает говорить чуть спокойнее. — Не все родители могут себе это позволить. Ни физически, ни морально. А у нас есть все оборудование… — Остановись, — Тэхён тихо его перебивает, выдыхая в трубу. — Не нужно их оправдывать передо мной. Я все понимаю. Просто не хочу, чтобы это отразилось на тебе. — Все в порядке, — Чонгук кивает самому себе. — Лучше закажи мне… И не успевает договорить, потому что слева от него загорается одна из тревожных кнопок, установленных возле каждой постели. Ему приходится подскочить с места и кинуть телефон на стол, чтобы найти по карманам перчатки и маску, которые он снял, еще как только вошел в ординаторскую, ошибочно посчитав, что его смена скоро закончится. — Я перезвоню. Позже. Тэхён ничего не отвечает, да и попросту не может выдавить из себя хотя бы слово, а потому молча сбрасывает звонок. Уже однажды его пожелание «удачи и хорошей смены» сыграло с ними обоими плохую шутку. И даже если это — глупое суеверие, Ким слепо следует ему, потому что так делает и Василек. Никаких добрых слов — врачу они не помогут. А Чонгук тем временем в мгновение заходит в палату, откуда и пошел сигнал, замечая скрючившегося на кровати мальчишку. Худого, бледного и всего переломанного. С редчайшим заболеванием, а потому — изначально обреченного. Самое страшное, когда такие детки осознают свое состояние, потому что каким-то чудом им удалось пережить детство. И зачастую не удается застать подростковые годы. Так и этот мальчик — которого Чонгук пытается уложить на середину смятой кровати, чтобы тот не свалился, — прекрасно все понимает. И потому терпит до последнего, отказываясь вызывать врача, работа которого заключается в его досмотре. В детском паллиативном отделении всегда побеждает только смерть. Как, собственно, и во взрослом — просто следить за умирающим ребенком всегда страшнее. Хотя Чонгуку больше не страшно. За несколько лет он успел похоронить стольких, что в какой-то момент это превратилось в его рутину. И все равно каждый раз, как кому-то из детей становится хуже, его сердце замирает вместе с ними. А им неизменно становится хуже. Чонгук неизменно превращается в ангела то ли спасения, то ли смерти, когда, не выдерживая чужой боли и слез, назначает наркотические анальгетики. Ему не всегда приходится это делать. Кто-то уходит очень тихо: просто засыпает и не просыпается. А кто-то — как этот мальчик, мычание которого Чонгук пытается перебить громким зовом медсестры, — уходит так, что об этом будут знать все. И страдать наравне с ним. Чонгук даже в сердцах никогда не обвинял этих детей, хотя его коллеги, относящиеся к своей работе с большим цинизмом, могли для красного словца сказать, как им все это надоело. У каждого из них свое понимание морали. И каждый из них справляется с ежедневным кошмаром по-своему. Чонгук, например, закрывается в себе и своих мыслях, изредка обсуждая это с Тэхёном, просто чтобы отвести душу. Врач, которому он будет сдавать смену с этим мальчишкой, обычно прибегает к алкоголю. Чонгук постоянно хочет спросить его о том, почему он не уходит из этого гиблого места, но все никак не решается. Наверное, потому что и сам в глубине души понимает. Кто-то же должен этим заниматься. Вот такое оно предназначение — гореть ради других, пока эти «другие» сгорают в собственной агонии. Мальчик перестает быть спустя полтора часа. Чонгук возвращается домой глубокой ночью, совсем позабыв о том, что обещал Тэхёну перезвонить. Обещал и совместный ужин. В какой-то момент, когда нужно было заняться всеми документами и вызвать санитаров из морга, это все стало неважным и пустым. Чонгуку, по правде, стыдно. Он прекрасно видит, как мучается Тэхён из-за его работы, и при этом мучается сам. Получается, тянет своего любимого за собой. Только куда?.. И все равно не собирается ничего менять. Даже клофелинщица не смогла его наказать так, как он сам себя. И Тэхёна заодно. Они ведь теперь вместе. Делят и крышу над головой, и еду, и одно дыхание на двоих. Делят и радости, и самые горькие моменты, которых спустя годы совсем не стало меньше. Наверное, даже наоборот. Просто справляться с ними теперь будто бы легче, когда есть, к кому обратиться. И кого обнять. Потому что Тэхён без слов прижимает его к себе прямо на пороге, зарываясь носом в холодные после улицы волосы. И Чонгук, сдержав в себе все невыплаканные слезы, позволяет ему это, безвольно опустив руки по швам. Хочет спросить, как прошел его день, правда хочет, но не может выдавить из себя ни слова. Тэхёну ведь сегодня тоже пришлось нелегко, учитывая, что все новости только и трубят о том, что Минджо мертв, а Гао Вэй попал под следствие. Чонгук прекрасно понимает, что не только ему одному безумно больно и горько, а потому молча кладет ладони на чужие лопатки и целует выглядывающий из-под ворота футболки шрам. Тэхён в ответ судорожно вздыхает, принимая все невысказанное. Они поговорят позже, когда в голове и в душе уляжется минувший день. А пока им хватает и этой тишины, к которой они оба успели привыкнуть. Еще давно она стала причиной их разлуки, а теперь же помогает оставаться вместе. Тэхён слегка отстраняется, чтобы заглянуть в стеклянные глаза своего Василька и поцеловать его уже в губы. Руки будто сами по себе ложатся на чужие бледные щеки, которые Ким за последние месяцы полюбил гладить. А Чонгук тоже от него не отстает — его пальцы пробегаются по выпирающим позвонкам Тэхёна то вверх, то вниз и замирают в области поясницы, где футболка оголяет кожу. Ким отрывается от любимых губ, тут же облизывая свои, и прислоняется лбом ко лбу Василька, прикрывая глаза. Чонгук повторяет следом, чувствуя, как чужое дыхание будто обжигает кожу лица, и так и замирает, позволяя Тэхёну собраться с мыслями, чтобы тот наконец произнес: — Ты такой молодец. — И Василек на это слабо вздрагивает, пытаясь возразить. — Ты даже не представляешь, как сильно я горжусь тобой, когда ты каждый день приходишь туда. И помогаешь. Помогаешь, Чонгук. Не в твоих силах спасти их, но ты можешь облегчить их путь, — выпаливает Тэхён, тычась поцелуем в чужой уголок губ. — Но еще больше я буду гордиться тобой, когда ты выберешь себя. Тебе сложно это сделать, потому что ты очень добрый. Не отрицай! — просит мужчина, замечая отдающий снисхождением взгляд. — Наверное, первее всего я полюбил именно твою доброту. Веришь? — Нет, — Чонгук умудряется выдавить из себя печальную улыбку. — Вначале ты полюбил мои ярко-голубые волосы. — Что ж, — тянет Тэхён в ответ. — На это мне нечего возразить. — Я понимаю, к чему ты ведешь, — серьезно произносит Чонгук, переместив руки с поясницы Кима на его плечи. — Ты хочешь, чтобы я поменял отделение, — и это не звучит как вопрос. — Но я.. как будто на своем месте. Да, это больно и тяжело, но ты прав в том, что я помогаю. Этим деткам. — Тэхён видит, как темные глаза напротив начинают блестеть. — Как не смог помочь Соре. Позволь мне… нет, — Чонгук мотает головой. — Это моя попытка простить самого себя. — Василек… — Нет, молчи, — перебивает его Чон, сведя брови. — Я знаю, что моей вины во всем произошедшем нет. Я знаю. Но оно как будто… всегда будет во мне. Ты по-ни-ма-ешь меня? — Конечно, понимаю, — слабо выдыхает Тэхён и на секунду зажмуривается. — Но не могу перестать волноваться. Ты же тоже по-ни-ма-ешь, как остро я воспринимаю все, что связано с тобой? Чонгук сам тянется за поцелуем, тычась в чужие губы и без слов прося Тэхёна приоткрыть рот. А Ким уже давно не может ему ни в чем отказать. Потому что как глупец упал в голубые волосы и безграничную доброту. Где-то внизу Мур пытается оторвать кусок от брюк. Любимый рыжий ревнивец тут же вышел, заслышав, как оба хозяина милуются друг с другом без него. Вот только на него все равно никто не обращает внимания, потому что Тэхён воспринимает этот порыв Василька за ответ. Молчаливый и робкий, но все же ответ. И за обещание позаботиться о себе. Пусть так, как умеет: с бесконечным чувством вины, засевшим настолько крепко, что от него оказалось невозможным избавиться даже спустя столько времени. Тэхён постарается это сделать. Пусть так, как умеет: продолжая работать в пропахшем смертью отделении и воспринимая чужую боль как свою. Тэхён разделит ее вместе с ним. Пусть так, как умеет: со шрамами на руке и сердце, которые все никак не могут исчезнуть. Тэхён зацелует каждый. Потому что, в конце концов, Чонгук его и для него. И этого уже никому не под силу изменить.