lost soul

Глубокий вдох. Выдох. Иногда душевная боль может нанести куда больший урон по сравнению с физической. Крушение. Опустошение. Непринятие. Отрицание. Весь спектр эмоций и чувств, который не всегда бывает возможным утихомирить или унять. Ты проживаешь это снова и снова. День за днём. Год за годом. Падаешь, встаёшь и падаешь вновь. Теряешь веру, не находишь опоры, но снова поднимаешься с колен и стараешься устоять. Выстоять и пройти через те трудности, что подбрасывает тебе жизнь. Иногда это кажется невозможным. Просто невыполнимым. Но ты продолжаешь уверенно повторять одно и то же действие. И надеешься. Надеешься на то, что это вскоре прекратится. Надеешься на своё освобождение. Но оно так и не наступает. Вкус жжёного пепла во рту заставляет всё тело задрожать. Кажется, я начинаю сгорать изнутри. Организм просто отказывается выполнять дальнейшие функции для поддержания жизни и, вероятно, сдаётся. Удары сердца больше не отдаются звоном в ушах. Они стихли. Стали едва слышимыми. И если бы не бьющийся пульс, то моё состояние вполне было бы сопоставимо с состоянием мёртвого. Зима. Холод. Теперь он поселился не только в душе, но ещё и снаружи. Маленькие невесомые снежинки проделывают своё путешествие начиная с плотных серых облаков и заканчивая мягким падением на землю. Красиво. Хоть что-то являлось утешением и доставляло какую-то радость для страдающего сердца. Грусть. Она никуда и не уходила. Всегда была рядом, являясь верным и никогда не покидающим спутником по жизни. Юнги перестал бороться. Если раньше в подкорках его сознания начинали срабатывать обратные механизмы и являть собой лик любимого, то сейчас безжизненное лицо не выражало никаких эмоций. Он по-прежнему рисовал, но перестал подпускать к себе Хосока. Начал воспринимать его за врага. Не угрожал. Нет. Просто взглядом давал понять, что подходить к нему сейчас не стоит. Видимо, настоящий Юнги всё же сохранил в памяти его светлый образ и запрещал ему причинять психотерапевту вред. Я так думал. Мы с Хосоком так думали. В этот солнечный снежный день что-то изменилось. Спустя два месяца терапии в ореховых глазах стали заметны яркие озорные огоньки, которые когда-то появлялись, стоило мне лишь появиться в его поле зрения в прошлом. Обычно, этот взгляд выражал любовь, но на данный момент он был похож на безумство. На его бледных щеках начал появляться еле заметный румянец. Я всё сильнее оттягивал рукава свитера вниз, когда он отвлёкся от еды и посмотрел в мою сторону. — Чимин, что там? Страх. Страх, что он может заметить те многочисленные багровые ссадины, которые были нанесены им самим же. Но и не им вовсе. До сих пор сильная и преданная любовь не желала боли для человека, который когда-то стал всем. Всем до беспамятства. Он не должен был этого видеть. Не должен был винить себя за содеянное. — Ничего. Юнги, там ничего нет. — Тогда почему ты прячешь свои руки? Потому что люблю тебя и не хочу, чтобы ты ещё сильнее пострадал. Потому что боюсь. До боли боюсь тебя потерять. Потому что не хочу, чтобы тебе стало хуже. Потому что… — Холодно. Громкий скрежет стула и звонкий лязг отодвинутой посуды. Мгновенье. Было достаточно лишь мгновенья для того, чтобы он оказался рядом. Холодные ладони накрывают мои запястья и резко отодвигают свисающие рукава. — Кто это сделал? Иногда в жизни случаются моменты, когда ты забываешь, как нужно правильно дышать. Теряешь концентрацию. Перестаёшь логически мыслить. Входишь в состояние шока. Тревоги. Лёгкой апатии. И именно в такие моменты бывает нужен человек, который научит как нужно делать это вновь. Но что, если его рядом не окажется? Что, если он и сам забудет о процессе поддержания своей жизнедеятельности? Что с ними произойдёт? Погибнут оба. — Юнги, пожалуйста… — Я спрашиваю тебя в последний раз. Молчание и резкая, тупая, боль, которая заставляет в мгновенье осесть на колени и уставиться в одну точку. Воздух становится тяжёлым. Металлическим. — Помнишь, ты задал мне вопрос? Сил для того, чтобы говорить, не остаётся. Но сознание выбрасывает из пучины нескончаемых мыслей лишь один единственный вопрос. Важный вопрос. — Ты спросил… Спросил меня тогда, какого цвета кулон я бы хотел от тебя в день нашей первой годовщины… И я ответил… — Красный. Помнит. До сих пор помнит. — Да… А ты сказал, что ненавидишь этот цвет, но всё равно подарил мне его… Знаешь… Знаешь почему… Почему я его выбрал? — Почему? Он смотрит в пол и пытается скрыть свои эмоции. Я их не вижу. Но чувствую. Всем телом чувствую. — Потому что этот цвет обозначает твоя имя… Юнги… — Не называй меня так. Очередная, но более сильная пощёчина заставляет меня на секунду ослепнуть. Перед глазами начинает расстилаться зыбучая пелена мошек. Во рту появляется уже столь привычный привкус железа. Но теперь он не пугает. Теперь он помогает понять, что я всё ещё здесь. Всё ещё жив. Жив. — Юнги… Посмотри на меня, прошу тебя … Я люблю тебя… Ты меня слышишь? Я знаю, что слышишь… Я прошу тебя, не сдавайся… Ради меня, ради нас… Юнги… Последняя фраза растворяется в комнате больничного здания. Взгляд сталкивается с его. Холодным. Непроницаемым. Чужим. Взор улавливает за прямоугольным стеклом знакомый образ. Пару санитаров, стоящих за его спиной делают попытку и шагают в сторону закрытой двери. Хосок жестом их останавливает и продолжает наблюдать. Продолжает смотреть. Он был здесь с самого начала. Он видел. Всё видел. — Чимин?