lost soul

Бесконечность. Этому термину можно придать огромное множество значений. Для кого-то данный промежуток вечно тянущегося времени покажется волшебством, нескончаемой сказкой, незыблемой мечтой и длительным счастьем. Но так же будет и тот, кто будет биться в конвульсиях, истекать кровью, тонуть в собственный слезах и думать лишь о том, чтобы это поскорее закончилось. Контраст намертво описанных картин и возможных исходов событий необычен. Но реален. Правда, как показывает статистика, тридцать пять процентов населения планеты относится ко второму типу и они вынуждены день за днём крошится по крупицам без какой- либо возможности быть заново собранными и целыми. Ночные огни ярко светящихся уличных фонарей слегка обжигали глаза. Снежинки проделывали свой очередной хоровод и мягко ложились на холодный сугроб. Заботливо одетая шапка Хосока не спасала от медленно нагнетающей и уничтожающей тоски, которая успела за всё это время пропитаться вечной мерзлотой и серостью. Варежки не грели, истерзанные, руки. Губы больше ничего не чувствовали. Спасение. Оно ощущается. Терпко чувствуется где-то здесь, рядом, совсем близко. Но стоит его хотя бы коснутся, как оно тут же ускользает, испаряется и превращается в одну из иллюзий, что будет преследовать и не давать покоя по ночам. Собственные мысли, кажется, перестали казаться весомыми и имеющими хоть какую-то долю смысла. Я угасал. Осознание того, что мне больше не для кого светить, буквально вырывало почву из-под ног. Желание перестать дышать иногда окутывало сознание, мешало логике и разуму выстраиваться в нужные цепочки и отравляло мозг. Я потерял его. Flashback — Юнги, если ты меня не догонишь, то я лишу тебя поцелуя на ночь, услышал? Лёгкий летний ветер просачивался сквозь тонкую ткань белесной рубашки. Ромашки и алые фиалки украшали собой желто-серые волосы, превращая их тем самым в рай для летающих пчёл, мошек и прочих насекомых, что не упускали возможности осесть на приятно пахнущие бутоны и собрать немного сладкого нектара, опьяняющего разум. Но моим нектаром являлись вовсе не цветы. Моим нектаром являлся юноша, что широко улыбался и протягивал мне очередную охапку из прекрасных водных лилий и ирисов. Его глаза сужались в маленькие щелочки, а волосы ложились не совсем естественным образом из-за усиливающегося ветра, постоянно сменяющего свою траекторию. Таким я его любил. Именно таким я старался его навечно запомнить. Мимо пролетающий ястреб рассекал солнечно-серое небо, выкрикивая при этом невнятные звуки. Вероятно, он сетовал о надвигающейся грозе и предупреждал тех, кто находился на земле, прятаться в укрытия. Кого-то, наверное, и правда это заботило. Но не нас. Мы были слишком увлечены друг другом, слишком пленимы сладостью и горечью момента, слишком ослеплены глубокой и вкрадчивой любовью. Глаза смотрели только в глаза. Губы желали касаться лишь губ напротив. А кожа клялась полыхать лишь от прикосновений давно изученного тела. Сладостный шепот природы о пребывающей опасности был проигнорирован. Мы были не только слепы, но и немы. Казалось, весь мир замер и находился где-то там, вдалеке, а нас окутывал плотно возрастающий прозрачный пузырь, который словно барьер ограждал нас от постороннего мира. Наша вселенная покоилась прямо здесь, в нескольких миллиметрах друг от друга. И мы хранили её. Бережно. Тихо. Безмерно. — А если я тебя всё же догоню, что тогда? — Тогда… Тогда я дам тебе обещание! — Какое обещание? — Я… Я пообещаю быть с тобой целую вечность! — Мало. — Что? — Мне мало вечности с тобой, Чимин. Мне нужна бесконечность. — А в чём разница? Это ведь одно и то же! Взгляд становится мягким. Рука тянется к моей и наносит ей очередной сильный ожог, который потом ещё долго будет напоминать о себе, таясь в глубине недр самой души. Его кожа сияет. Он сверкает, словно солнце, вокруг которого крутится некоторое множество различных планет и нуждается в нём, как в единственном источнике энергии и силы для процветания. — Не совсем так, Чимин-и. Смотри, у вечности есть свои пределы. Возможно, она ограничена какими-то временными рамками и может в любое время завершится. Но это не про бесконечность. Она незрима. Она не имеет конца и края. Она нерушима. Даже в потустороннем мире ничто не будет способно разрушить эту бесконечность длящегося времени и момента рядом с тобой. Мы не ограничены, понимаешь? — Понимаю… Так ты… Получается ты хочешь пробыть со мной целую бесконечность? — Я бы очень этого хотел, Чимин-а. — Тогда, я сдаюсь. Звук сотрясающего раскатного грома где-то поблизости не позволяет отвести глаз от объекта нескончаемой и пылкой любви. Губы по инерции тянутся к бордовым и теряются в страстном, сковывающем поцелуе. Весь мир исчезает. Уходит из-под ног и перестает быть реальным. Отблеск ударившей, по земле, молнии не улавливается. А запах гари и едкого дыма не проходит сквозь стены защитного барьера, оставляя на нём лишь сизый смог и тоскливое напоминание о случившемся. Становится трудно дышать. Становится больно. Становится страшно. The end of the flashback Былой холод и тоска внезапно улетучивается. Скрип деревянной скамьи гласил о том, что блеклому одиночеству пришлось испарится и оставить меня наедине со светом.Хосок рядом. Прямо здесь. Очень близко. — Он перебил три стеклянных стакана за день. Три. Саднящая боль в горле приводит тело в лёгкую дрожь. Это не просто факт, который был бы услышан и в то же время навсегда забыт. Мы оба знали, что это обозначало. И оба молчали. — Знаешь, он постоянно спрашивает меня. Спрашивает о том, почему ты перестал его навещать. Он спрашивает о тебе, Чимин. Дышать становится тяжело. — С какой периодичностью? — Постоянно. Посмотри в окно. Взгляд улавливает еле освещенную тусклую фигуру, но сердце никак не реагирует. Оно словно замерло, окаменело и перестало быть живым. Перестало обливаться кровью и смирилось с реальностью бытия. Оно отказывалось чувствовать. Отказывалось существовать. — Он озверел. Кажется, его подсознание начинает потихоньку бороться. Чимин, у нас ещё есть шанс. Электрическая лампа постепенно гаснет. Шесть часов утра. Время рассвета. В последний раз кинув взгляд на оранжевый горизонт и схватившись за руку психотерапевта, я стараюсь не думать о том, что ждёт меня за стенами психиатрической больницы. Вместо этого я начинаю прислушиваться к хрусту снега под подошвой обуви. Снежинки.