lost soul

Люди готовы пойти на что угодно, лишь бы заставить своё сердце биться быстрее и работать на износ. Многие прибегают к курению сигарет, распитию алкоголя, наркотическим веществам, сексу или того хуже — к любви. Этот химический процесс не уступает тому же мефедрону по увеличению ритмических ударов, согласитесь? Правда, намного проще пережить остаточное состояние неудовлетворённости после ударной дозы порошка, нежели чем в который раз залечивать душевные раны после разрыва с близким человеком. Тогда почему такое огромное количество людей прибегает именно к данному чувству? Руки инстинктивно сжимают и разжимают мятый хлопок белого матраса. Глаза заливаются ледяной жидкостью, сосуды переплетаются между собой красными нитями, образуя ряд различных узоров, что изредка разрываются под наплывом диких эмоций. Тяжелая медная кровь медленно растекается под кожей, принося жгучую и нереальную боль. От неё хочется укрыться, сбежать, сброситься с этажа самого высокого здания, лишь бы больше никогда в жизни её не чувствовать. Морозный воздух пробирается сквозь рамки приоткрытого окна и обжигает спину, руки и ноги. Взлохмаченные волосы, растекшиеся по подушке, образуют хаос, который сопоставим с душевными ранами, что стали проявляться только сейчас. Чимин не дышит. Попросту не может. Всё тело жутко ноет и болит, а от каждого движения хочется свести зубы или прокусить губу вплоть до крови. Он никогда раньше такого не испытывал. Это ощущение ни с чем не сопоставимо. Ещё никогда в жизни ему не хотелось настолько сильно исчезнуть. Словно его нет и никогда не было. Словно не было ничего. Ни его самого, ни Юнги. Юнги. Внутри начинает шевеление что-то тёплое, оно ударяется об грудную клетку и просит своего носителя проделать несколько движений ртом и носом, заставляя кислород попасть в организм и запустить дыхательный механизм. Всё тело прошибает разрядом электрического тока. Тёплая рука касается плеча. Боль медленно отступает. Глаза улавливают знакомый облик. В голове проносится тысяча мыслей в секунду, но сказать ничего не получается. Это больше похоже на мычание, но фигура, стоящая рядом всё улавливает и, кажется, садится рядом. — Как мы докатились до такого, Чимин? Горячий язык успевает проникнуть в чужой рот быстрее, прежде чем тот сумеет что либо выговорить. Глухой стон слетает с холодных губ. Эйфория накатывает неожиданно. Тело начинает светиться жёлто-оранжевым изнутри. И вот оно сгорает. Потому что Юнги рядом. Потому что Юнги ожил. Потому что дал жизнь. Чужие пальцы обжигают почти прозрачную тонкую кожу. Внутри что-то с треском ломается. — Наверное, для этого мы и были рождены. Для вечного страдания друг с другом. За окном вновь завывает ноябрьский ветер. Хочется укрыться и хотя бы на секунду спрятаться из этого страшного мира. Жестокого мира. Без счастья и тепла. Без улыбок и смеха. Без радости в глазах того, кого любишь. Шёл сто тридцать пятый день и, кажется, он был точно таким же, как и в тот вечер, когда Чимин решился посетить палату того, кого так терпко и сильно любил. Юнги обычно укладывался на второй половине кровати и обнимал его со спины. Их хотели разделить. Им нельзя было находиться в одной палате. Хосок переживал, что с Чимином может что-то случиться, но, увидев отблески горькой мольбы в его шоколадных глазах понял, что разлучать их вновь будет сопоставимо с убийством. Это он распорядился о том, чтобы санитары притащили в палату вторую кровать. А затем Юнги сам придвинул её к койке Чимина. Первые снежинки медленно укладывались на старые оконные рамы. Чимин часто любил смотреть на них и с нетерпением ждал наступления зимы. Ему нравилось осознавать, что там, снаружи, холодно, а здесь ему тепло. Тогда Юнги крепче прижимал Чимина к себе и целовал в лоб. Они подолгу молчали. Иногда и вовсе обходились без слов. Но у них было то, что было сильнее разговоров. Они говорили движениями. Легкими поглаживаниями по спине, когда грусть накатывала неизменно, едва уловимыми касаниями волос, в период созерцания друг друга, робкими поцелуями, когда тело обоих жаждало тепла и физического сплетения. Каждое утро Юнги кормил Чимина завтраком. Он аккуратно подносил ложечку с кашей к его губам и гладил того по щеке, когда тот смаковал приготовленную больничными поварами, еду. Чимин любил малиновый чай. Но больше всего его душу грело то, когда он обнаруживал в своей кружке куда больше ягод, чем их обычно накладывал психиатрический персонал. Он знал. Знал, что это всё Юнги. Что это он вымаливал у поваров не скупиться и класть немного больше положенного. После завтрака он укутывал Чимина в теплый клетчатый плед и быстрым движением руки черкал очередную записку, в которой выражал благодарность за небольшую, но такую важную улыбку того, чье сердце он поклялся беречь до самой смерти. Порой мы просыпаемся уже мертвыми. Как бы сказал мой старый друг «грешными и навечно поглощенными во тьму». Так ли это на самом деле? Каждое утро Чимин задавался одними и теми же вопросами, но не получал на них никаких ответов. Лишь тишина. И еле слышные стуки сердца. Он не плакал. Нет. Но когда Юнги прижимал его к себе и шептал слова любви, то его душа таяла, пуская одинокую слезу вниз по его щеке. Навсегда?