Не тронь её

      Иногда так было - путь отхода оставался только один: какой никогда и не выберешь по своей воле. Если бы Наташу спросили, что она не любит больше всего в своей жизни - она бы ответила, не задумываясь ни секунды: манку с комками, конечно - и тактически отступать через канализацию с десятью огнестрелами в теле.       На неё была засада: охота. Наташа знала это ещё до того, как первая пуля вспорола бетонную стену бункера рядом с её плечом - по тому тонкому холодному ощущению, всегда дыбом поднимающему ей волосы на затылке и заставляющему почти оскалиться; знанию, что на неё смотрят сквозь прицел - самодовольно, выжидающе и жадно, как на грёбаный трофей.       Нет, это никогда не было неожиданностью - лишь подтверждением чужой слабости, чужого страха. Она приходила, но никто никогда не встречал её гордо, лицом к лицу - всем хотелось победить знаменитую Наталью Романову так: пулей промеж глаз. - Чёрт, чёрт, чёрт, - шептала Наташа, зажимая рукой дважды простреленный под рёбрами бок.       Органы не были задеты, сосуды - тоже, но кровь - всё равно капала, сочилась, как проклятая, как вода: организм не успевал за потерями. Насколько ещё хватит?.. Наташа уже тяжело волочила подстреленную ногу - и это было критично: путь лежал сквозь громадную канализационную сеть, лабиринт труб и галерей, полных зловонной воды, мусора и топкого ила и любой неверный шаг мог дорого стоить. Она бы не сунулась сюда, под город, и в рассудке и здравии - кто знает, что может бродить тут, порождённое отравленным воздухом; а сейчас, раненая, с головой, одурманеной всё увеличивающейся кровопотерей, могла ли Наташа критично противопоставить себя этому пространству, безучастно будто смотрящему со всех сторон на неё, загнанную извне не по своей воле, как на очередную соринку, достойную лишь поглощения. - Пожалуйста, - взмолилась Наташа, думая в этой скудной молитве почему-то о далёком и туманном, покрытом золотой ласковой дымкой памяти: красная-красная кровь, капающая из разбитого носа на красные-красные кеды, а ещё - улыбка. Смелая и лёгкая. Победа всегда за правдой, победа всегда за совестью.       Боль нас только закаляет, Наташа. Вот так. Немного льда, мазь и пластырь - и уже совсем не страшно.       С кем это было? Неужели - с ней самой?..       Противники Наташи остались позади, запутанные, но - что стоит им вскоре найти её, такую, медленную, почти потерявшую сознание, если - это известно всем заинтересованным сторонам - далеко ей не уйти. Их много. У них есть собаки. А она - теряет и теряет кровь, уже бездумно, в последнем порыве к движению, оставляя её везде - на стенах, ржавом металле лестниц, будто прямо указывая свой путь. Они прочешут квадрат за квадратом, двигаясь по её следу - и, если она не успеет выбраться, если она заплутает, потеряв вдруг в одну секунду направление в этих бесконечных переходах, схватят.       Наташа думала - лучше уж к тому времени ей умереть. Что сделает с ней, бессильной, тот, кого она пришла убить - бесстрашно и нагло - прямо в его логово?..       Может быть - просто стоит найти укромную нору, и попытаться там затаиться: она послала сигнал о помощи, и в Будапеште над ней много агентов, кого-нибудь - да пошлют, хоть в последнее время им всем и рекомендуют быть автономнее. В бедре - маячок, в щёку вшита контрольная капсула с сывороткой - и, если её разгрызть, будет хоть какой-то шанс на то, что вся она перестанет так беспощадно истекать кровью.       Но - для этого нужно лечь, нужно - сжаться комком, уснуть. Хорошо бы перебраться из канализации в тоннели метро, там много уголков, но - это ещё несколько километров хода: в темноте, по колено в ледяной воде, распугивая крыс.       Долго, очень долго: часы и часы.       Наташа, рывком подтянув всё своё теперь необычайно тяжёлое тело в большую трубу выше основной галереи, грузно припала там боком к стене, стараясь унять стрельнувшую через грудь боль. Лоб Наташи коснулся скользкого холодного бетона - и она замерла так, скорчившись.       Кто-то - сдал: каждый её шаг. Наташу ждали, выставили там к приходу целую армию - против неё одной. Смешно, если не думать о том, как же сильно все вокруг желают ей смерти. - Ничего, - зашептала она, жмурясь, пытаясь крепче встать на совсем слабеющие ноги, - ничего... Пусть попробуют, пусть. Я их...       Где-то далеко в переплетении труб вдруг раздался собачий лай.       Наташа сжала зубы. Нет - лишь кажется: они не могли найти её так быстро.       Но - лай повторился вновь, а ему - тут же откликнулся второй, ближе.       Блять. Нельзя стоять на месте, нужно идти - и тогда у неё ещё есть шанс скрыться. Шаг, шаг, шаг. Это - просто, если не позволять мозгу думать о лишнем, страшном и отчаянном, если разом направить всю себя - вперёд, вперёд, впе...       Отчётливые мужские голоса донеслись ровно оттуда, куда вёл путь. Наташа замерла на половине шага, подрагивая напряжённым животом, чувствуя, как от резкого прилива настороженной ярости заходится сердце. Хорошо, там - соседняя галерея, и, если быть бесшумной и внимательной - ещё можно проскользнуть мимо и выше. Ей просто нужно было сосредоточиться.       О, как же Наташа ненавидела подобное. Это всё было не в её правилах: бежать и таиться, будто она действительно боялась - тех, кто, без объявления войны, расстрелял ей спину.       Нет. Но - у неё осталось всего семь патронов и один нож, и потому - шаг, шаг, шаг: осторожно и тихо. - Она там, ниже! Ниже! Ниже! - закричали вдруг совсем рядом, и Наташа в мгновение вжалась спиной в стену, хватая к груди с бедра пистолет.       Нельзя сдаваться. Хотят её поймать - что же, пусть попробуют.       Топот тяжёлых сапог наполнил трубу, загремел в ушах Наташи и... неожиданно пронесся мимо. Откуда-то из-за стены вразнобой застрочили автоматы, а потом - долбанул такой сильный взрыв, что бетон вокруг вздрогнул волной. За спиной Наташи глухо резко треснуло - и тут же в передней галерее ужасно загрохотало, обваливаясь; рокочущий хлопок воздуха, ворвавшись оттуда в трубу, безжалостно толкнул Наташу в грудь, болезненно выбивая из неё последние силы. Она вскрикнула от слабости и рухнула, как стояла; оглушённая, тяжелеющая, осталась так, мутно моргая и медленно жуя щёку. Заветная капсула твёрдым шариком перекатывалась там между зубов.       Ей казалось, она не слышала ничего, кроме собственного хриплого дыхания - или, действительно, всё вокруг замолчало. Не было больше ни лая собак, ни криков, ни выстрелов. Подорвал ли кто-то её преследователей - или они, обманутые неверной подземной тенью, подорвали себя сами? Нет, Наташа не могла так обширно думать - мысли её угасали и угасали, и глаза закатывались под тяжёлые слипшиеся веки, и сердце - уставшее - билось всё медленнее и медленнее... - Наташка!       Кто... кто это? Ещё трепещущему разуму Наташи казалось - она должна знать ответ. Просто обязана.       Быстрые-быстрые шаги, а потом вдруг руки - тёплые, твёрдые и маленькие: на её животе, груди, шее, наконец - лице. Шершавая кожа ловких пальцев, ощупывающих её щёки, остро пахла оружейным порохом и нагретым металлом пистолета. - Романова, ты слышишь меня? - опять этот голос. - Жуй. Жуй грёбаную капсулу - и не смей откидываться... Не смей, иначе...       Наташа послушно дернула челюстью - но этого слабого движения было мало. Тогда чужие руки крепко надавили ей на лоб и под подбородок. Капсула, достаточно сжатая, наконец поддалась. - Вот так, Наташка, так...       Тепло быстро разливалось от немеющей щеки - и всё тело, мелко подрагивая, отзывалось ему болезненно и остро. Сердце загрохотало, как бешеное. Наташа застонала, с трудом открывая глаза. Она вдруг резко ощутила себя - лежащую навзничь на ледяном сыром бетоне, бессильную, неповоротливую и тяжёлую, как мешок.       Размытое зрение едва выхватило из темноты бледный овал лица над ней - и Наташа, испуганная, рванулась было встать, но - лишь махнула неверной, как плеть, рукой. - Всё хорошо, всё хорошо... Наташа? Ты меня слышишь? Это - я. Елена. Не узнаёшь?.. Смешная. Ну, сколько же мы с тобой не виделись, а? Но ничего... Ничего. Мы тебя вытащим. Девчонки зачистят тут всех, дождёмся Мелину - и вытащим...       Елена. Конечно.       Рядом с Наташей вдруг завозились, а потом - схватили её за плечи, притянули и уложили - на что-то тёплое и хорошее. Это ощущалось намного лучше бетонного пола. Наташа заворчала. Тут, куда теперь уткнулся её нос, почему-то пахло ванильной колой. - Всё хорошо. Поспи пока. Поспи... Я вызвала Мелину - она сказала ждать тут, с тобой. Что-то случилось в штабе... Многих выдали, тебя - тоже. Я так испугалась, Наташа, когда... ты... Ох. Ладно. Спишь?.. Ну, спи.