Яблочный спас

Костя весь день ходит хмурый, злее дворовой псины. Умеет же начальница всех довести до состояния, созвучного с её фамилией, ей это ничего не стоит. Заявления от Кости она так и не дожидается, а столкнувшись с ним вечером на выходе из своего кабинета, на прощание напоминает о своём ультиматуме. — Я не шутила, Гром. Ты отстранён, и лучше бы тебе это отстранение обыграть как отпуск. Чтобы завтра я тебя здесь не видела. Спорить с ней смысла нет, поэтому Косте… Приходится отдохнуть. Он так привык загружать себя работой, что отдых, тем более двухнедельный отпуск, становится не только неожиданностью, но и тягостью. Ну не знает Гром, чем занять себя без работы! Тем более, на то, чтобы поехать в «настоящий» отпуск денег, конечно, нет. Единственный плюс — можно провести время с сыном. На следующее утро маленького Игоря на кухне ждёт папа Костя, а не остывший завтрак с запиской «Игорь, не забудь выбросить мусор, когда пойдешь в школу. Папа» или чем-то подобным на клетчатом листочке, вырванном из его же старой тетрадки. На кухне папа, который что-то готовит, пританцовывая под тихое шкворчание плиты и негромкую — чтобы не разбудить Игорька раньше времени — музыку на магнитофоне. Квартира в глазах мальчика сразу преображается: в ней не тихо и не пусто, как это обычно бывает по утрам, когда Игорь встает перед школой; в ней уютно и пахнет чем-то вкусным. Всё меняется, когда отец рядом. Когда он дома. — Проснулся? — А ты чего не на работе? Пап, у тебя что, выходной? — ребенок спрашиват вкрадчиво, словно не верит своим глазам. Костя с хитрым прищуром и улыбкой смотрит на сына. Несмотря на все невзгоды, на проблемы на работе, на все трудности, которые взвалены на плечи отца-одиночки, общение с сыном всегда поднимает настроение и помогает справляться со всеми бедами. Игорь не знает, но ему даже делать особо ничего для этого не нужно — просто быть его сыном. Вот она, необъяснимая родительская любовь. — Можно и так сказать, — уклончиво отвечает Костя, не раскрывая пока всех карт насчёт вынужденного отпуска. Он всё ещё надеется на то, что недопонимание с начальством удастся уладить и получится вернуться на работу раньше. — Марш умываться — и за стол. На завтрак блины — не выливать же скисшее молоко. Молоко было куплено, в первую очередь, для растущего детского организма, для костей полезно, что-то ещё в нем нужное для здоровья есть, Костя когда-то читал в книжке для родителей, но забыл. Только ведь маленький растущий организм без напоминания и присмотра родителя молоко не пьет, вот продукты и пропадают. Но у Грома нет настроения читать нотации этим утром. К тому же, блины получились, что надо. Не яичница на скорую руку, в которой плавают осколки скорлупы, не остатки вчерашнего ужина, к которым Игорь уже привык, а горячие блинчики специально для него, с пылу с жару. — Варенье вот, Лена передала. Тёть Лена, — поправляет себя Костя, открывая банку с закатками от четы Прокопенко. Банка не поддается, Гром губу от усердия закусывает — и спустя минутку на тарелке уже растекается тёмно-лиловая лужица смородинового варенья. — Пап, тебя же не уволили? — встревоженно спрашивает умывшийся Игорь, садясь за стол. Смотрит серьезно, как взрослый. — Что? Да нет, конечно, — отмахивается Костя, посмеиваясь. — Они там не справятся без меня, ты же знаешь. Костя успокаивает сына, а сам думает о том, что Хмурова не шутила. Знает — тем, что его до сих пор из отдела не выперли, он ей, в первую очередь, и обязан. И это раздражает неимоверно. Он вспоминает альф из отделения, от которых толку-то нет почти, но им не нужно ничего никому доказывать. Они просто работают, не напрягаясь особо, а Косте Грому вечно приходится жилы рвать, чтобы остаться на своём месте. Нет, это вовсе не значит, что в другой ситуации он работал бы хуже или меньше. Гром всегда работает на совесть и его главная задача — ловить преступников. И Гром с этой задачей справляется хорошо. Вот только когда к борьбе с преступностью добавляется борьба с начальством, становится… Трудновато. Договариваться с вышестоящими он никогда не умел. — Чай-то пей, не надо всухомятку жевать, — вырвавшись из неприятных мыслей, напоминает Костя ребенку. — Пап… Раз у тебя выходной, значит, ты придешь сегодня на концерт? Костя поднимает голову, отвлекаясь от блинов, и сталкивается взглядом с Игорем. Карие глаза смотрят так, словно мальчик боится сглазить и потерять свою надежду. — А? — отец немного теряется, а потом расплывается в улыбке. — Получается, приду. Взгляд мальчишки сразу преображается — он не верит своему счастью. Костя бы всё отдал, чтобы почаще видеть эти радостные искорки в глазах ребенка. Хоть один плюс от этого внезапного отпуска, устроенного Хмуровой. Про концерт к двадцать третьему февраля Костя что-то слышал краем уха всю последнюю неделю, потому что всю последнюю неделю его как раз и репетировали после уроков в школе Игоря. Отец заранее знал, что не сможет прийти из-за работы. Игорь тоже заранее знал, что папы не будет в зале. Привык уже, что ли. Уже даже почти не расстроился. Но молчать не мог — раз папа не сможет прийти, то пусть хотя бы знает, что там будет! — …В школу опоздаешь, — напоминает Костя, когда сын слишком засиживается за завтраком. Концерт, значит. Если надо и на концерт успеть, значит, сегодня много дел. Отправив сына в школу, Костя остается в пустой квартире и оглядывается. Квартира опустела, но безжизненной от этого не стала. Всё в ней кричит о том, что тут живут, всё рассказывает о своих хозяевах: о Константине Громе, которому из-за работы некогда даже убраться, о маленьком Игоре, который много времени проводит один и развлекается, как может. Разбросаны вещи, тут альбом с рисунками, тут игрушка какая-то новая, модная, предназначение которой родительскому уму непостижимо, тут фантики от конфет — вот откуда, если Костя запрещает есть много сладкого, а тех небольших денег, которые он порой дает Игорю, точно не хватит на «сникерсы»? Гром вздыхает и поднимает с пола грязную футболку. Стиральная машина просто необходима, а пока Костя постирает руками, а постельное белье отнесет в прачечную. Сначала футболка Игоря, потом собственные носки с пола — от этой привычки Костя так и не смог избавиться — так и собирается кучка вещей для стирки. Стирка, за ней уборка на кухне, мытье полов — спустя несколько часов Костя ловит себя на том, что моет окно. В феврале. Наполовину высунувшись в него на высоте нескольких этажей. Нет, это не дело. Свою злость на начальницу и на несправедливость природы он выплескивает в уборке, с остервенением натирая щеткой ванну и унитаз. На удивление, это действительно помогает, пусть избавиться от навязчивых мыслей до конца не получается, физическая усталость приятно разливается по телу. Косте претит сама мысль о том, что для продолжения работы ему нужно заверить начальницу в наличии пары. И не на словах, приведя в отдел какого-нибудь альфу с улицы и наплетя ерунды, а серьезно — показать метку. Пожаловаться бы на Хмурову за такое — вот только после жалобы обязательно придет проверка, которая не начальницу Хмурову, а омегу Грома с «такой опасной должности» снимет. «Для Вашего же блага», мать его. Гром моется сам после генеральной уборки, приводит себя в порядок и начинает собираться в школу к сыну, когда сталкивается с проблемой выбора одежды. Костю передергивает от мысли о том, что ситуация напоминает типичное омежье «Мне нечего надеть». Он себя никогда к таким не относил. Да что там — после рождения Игоря Костя словно всеми силами пытался от своей природы откреститься, что уж говорить о стереотипах. Нет, сейчас Гром не стоит перед шкафом, который ломится от нарядов, из которых невозможно выбрать. Приличных рубашек у него всего две: одна выстирана и не успела высохнуть, вторая (и несколько сменных, но одинаковых) — форменная с работы. Приходится, конечно, выбрать рабочую и сверху накинуть куртку. И прибавить шаг, потому что школьный концерт уже скоро начнется.