Яблочный спас

Школа Игоря почти не изменилась с тех пор, как Костя впервые привел его сюда за ручку на первое сентября несколько лет назад. Разве что калитку обновили да крыльцо покрасили. Гром быстро взбегает по ступенькам, проходит мимо старенькой охранницы и толпы родителей в холле первого этажа, поднимается в актовый зал. Там когда-то проводили собрание, вот и запомнил. Правда, последнее время на собрания Косте ходить особо некогда — благо, к Игорю у учителей вопросов нет, мальчик способный, учится хорошо. Костю немного смущает, что в школу в этот день пускают всех подряд, даже не спрашивают на входе, чьи родители, например… С таким-то разгулом преступности — Грому ли не знать! — это просто опасно. Мало ли, кому взбредёт в голову наведаться в школу. И всё же главное сейчас не это. В зале уже собрались родители, занавес пока опущен, но концерт вот-вот начнется. Костя видит свободное место в четвертом ряду и пробирается туда, стараясь не наступать на ноги уже сидящим родителям и учителям. — Здравствуйте, — с дежурной улыбкой отвечает он на чье-то приветствие, немного нервничая из-за того, что не может понять, на чьё. Классную руководительницу Игоря, Наталью Андреевну, он, кажется, помнит, так что здесь конфуза быть не должно. Впрочем, разговора за приветствием не следует, и Костя выдыхает с облегчением, а там уже и концерт начинается. Школьники в белых рубашках читают стихи со сцены. Игоря пока не видно. Конечно, Игоря-то папа отправил в свитере, не подумав о выступлении. Несмотря на то, что разговор о концерте был (и утром, и всю прошлую неделю), Гром даже не подумал о том, что ребенку нужна парадная форма! Уж что-что, а рубашка белая у Игорька есть, даже не сильно мала ещё. Костя корит себя за невнимательность. Он старается, правда старается быть хорошим отцом, но подобные мелкие проколы — это буквально то, из чего состоит их с Игорем жизнь. Папа то про рубашку не подумает; то акварель (которой ещё сам, кажется, в школе рисовал) вместо карандашей даст на труды, а Игорь потом один из всего класса сидит и ждёт, пока его рисунок высохнет… А когда Игорек приходит к нему поздно вечером почти в слезах: «Пап, я совсем забыл!.. Нам на завтра надо было сделать поделку из желудей!» — Костя разрешает не делать и укладывает сына спать, а потом даже совсем не ругает за двойку. Это проще, чем искать желуди посреди ночи. …Рядом с Костей сидят другие родители, такие же как он: уставшие взрослые, которым приходится работать не в одну смену, а порой и не в одном месте, лишь бы прокормить семью. Женщины и мужчины. Мамы, папы, бабушки, дедушки. Альфы, омеги, беты… И все, кто смог отпроситься с работы или выкроить час из своего выходного, собрались здесь, чтобы порадоваться, глядя каждый на своё чадо. Хотя бы это объединяет Костю с остальными омегами, сидящими в зале. По крайней мере, это он так думает. Пока концерт не представляет собой ничего интересного, Грому нравится рассматривать людей вокруг и пытаться заглянуть в их истории, остановиться на чем-то большем, чем просто внешность. Своеобразная умственная зарядка для полицейского. В первом ряду сидит мамочка в шубке и с видеокамерой: снимает выступление дочки-скрипачки. Можно додумать, что муж женщины с камерой — либо бизнесмен, либо бандит, что, в общем-то, почти одно и то же — слишком занят, чтобы присутствовать, но потом обязательно посмотрит выступление дочки в записи. Прямо перед Костей, перед ним и немного слева, сидит скромно одетая пара пенсионеров. По этим двоим он может сказать лишь то, что омега, скорее всего, работал в этой школе (иначе почему до начала концерта с ним побеседовали, как со старым знакомым, почти все учителя?), а пришли они сюда смотреть на внука, который поет в хоре. Их выдают внимательные взгляды и блаженные улыбки, как только на ступеньках перед сценой располагается хор. Дедушки полностью включаются и качают головами в такт песне, словно это может помочь их внуку или внучке не забыть слова и не сфальшивить ни на одной ноте. Проследив за взглядом пенсионеров, Костя переключается на выступление. Конечно, среди школьников находится и его родная вихрастая макушка. Гром, который только что усмехался, глядя на восторженных пенсионеров, сам не замечает, как расцветает в улыбке, завидев своего ребенка на сцене. Насчёт рубашки можно было не переживать: детям выдали какое-то подобие костюмов, Игорю досталась тельняшка, правда, без берета и не по размеру. Но Костя совершенно не обращает внимания на эти мелочи, все его мысли только об Игоре, который с очень серьезным лицом вытягивает: «Что тебе сни-и-ится, крейсер «Аврора», в час, когда утро встаё-ё-ёт над Невой?» Костя замирает в той позе, в которой и сидел: скрестив руки на груди, правой подпирая подбородок. Смотрит на сына неотрывно, чувствуя в груди странную неловкость и трогательное тепло. Неважно даже, что именно делает Игорь на сцене — Косте ценен сам момент. Редкий момент из жизни сына, который он не пропускает. Костя мелко-мелко моргает и жмурится, потом открывает глаза пошире. Никто не должен увидеть, что он прослезился. Костя улыбается и аплодирует громче всех, счастливый совершенно. После хора ещё несколько номеров, уже далеко не таких интересных, потому что Игорёк не участвует в них. Танец «Яблочко». Сценка про пограничников. Ученики начальной школы, читающие стихи. Один из малышей читает стихотворение, видимо, показавшееся кому-то из учителей милым и подходящим для мероприятия, стихотворение о том, как мальчик вырастет и станет военным, как папа, тоже будет носить оружие и защищать страну, как папа. И Константин Гром впервые с ужасам думает, касаясь через рубашку своего шрама от пули на животе, о том… Что не хотел бы, чтобы Игорь вырос и стал «как папа». Перед глазами стоит образ сына, совсем ещё маленького кудрявого мальчика, и Костя, уставившись в одну точку на сцене, замирает и с подкрадывающимся страхом думает, что Игорю не нужна полиция, не нужны эти погони, задержания и перестрелки. Почему-то он не думал об этом прежде. И с Игорем они никогда об этом не говорили. Костя думает, что Игорь не должен идти по его стопам. Он обязательно вернется к этим мыслям позже. Но если Гром что-то решит, разве его можно будет переубедить? …После концерта Костя ждёт в холле, а Игорь, уже в своём свитере и готовый идти домой, выбегает к нему довольный-предовольный. Костя обнимает сына крепко, чуть приподняв над полом, ставит обратно, треплет по непослушным кудрям. — Пап, ну как тебе? — чуть ли не подпрыгивает Игорь, пока они вместе направляются к выходу из школы. — Очень хорошо пел. Молодец. — Да ну, там же не слышно, когда все вместе! Ты специально так говоришь. — Слышно-слышно, неправда, — уверяет отец, приобнимая Игоря за плечи, когда они уже выходят на улицу. Игорь не верит, но слова папы очень радуют (он ещё не понимает смысла выражения «мне это льстит», поэтому Игорю не льстит, Игоря радует). Главное ведь, что папа пришел, что сидел в зале и слушал, что выражает своё одобрение, как умеет. Игоря захлестывают эмоции, он едва ли не вприпрыжку идёт рядом с родителем. Совершенно по-детски не умеет ещё сдерживать свои эмоции. И не надо. Костю в эти минуты эта детская суетливость и энергия Игоря заряжают теплом. — Пап, может, куда-нибудь сегодня сходим? — Сходим, обязательно. На рынок. Вечером дядя Федя в гости зайдет, нужно его хоть угостить чем-нибудь.

***

По возвращении домой Громы вместе жарят картошку — Игорь не спорит и послушно садится её чистить, под папины истории со службы это делать не так скучно. К ней припасены пара банок селедки. Пока Игорь помогает с картошкой, Костя ставит в духовку быструю шарлотку. Зимние залежавшиеся яблоки уже не такие вкусные, но в выпечку идут идеально. Федя Прокопенко приходит сразу, как освобождается на работе. О работе же и первые вопросы Кости — ему интересно, ему жизненно необходимо знать, что в отделе происходит, как там без него, какое настроение у Хмуровой, может, оттаяла уже и можно попробовать поговорить с ней снова? — Я тебе так скажу: если она что-то решила, то на попятную не пойдет, — качает головой Федя. Костя поджимает губы. Игорьку очень интересно сидеть с ними: пить чай с шарлоткой, слушать истории со службы папы и дядь Феди, задавать вопросы — но когда мужчины хотят обсудить свои совсем уж взрослые дела, то мальчика мягко выпроваживают смотреть телевизор на диван. Игорь включает кассету и звук фильма заглушает негромкие голоса на кухне. Гром-старший тихо рассказывает о произошедшем в кабинете Елены Александровны. Прокопенко чувствует, что налить нужно что-то покрепче чая. Федя бета: не такой высокий, как Гром, коренастый и деловой. От Феди мягко пахнет деревом, а когда разозлится или обрадуется — ещё и нотками соцветия полевых трав. Косте всегда комфортно рядом, ведь Прокопенко надежный, спокойный, добрый и внимательный. Ещё запах этот! Напоминает о детстве, о природе… О бане на Фединой же даче и напоминает. Костя иногда дразнится «деревней», Федя ворчит в ответ, но уже почти не обижается. Свежими яблоками-то на всю кухню вряд ли именно от пирога пахнет. — Федь… — Косте тяжело даются эти слова, но Прокопенко всё же лучший друг, которому можно довериться. — Ты сможешь мне помочь.? И указательным пальцем так крутит возле своей шеи, как раз где царапина с прошлого задержания уже красуется. Федя давится чаем и громко ставит кружку обратно на стол. Хмурится. Хотя он и так сидел хмурый, пытаясь придумать, как бы Костю выручить и ситуацию эту с начальством решить. Но Федя хмурится ещё сильнее. Встряхивает чёлкой, которая в глаза лезет. — Гром, ты головой ударился? Чёт я не пойму. Он знает прекрасно, что метку омеге поставить может только альфа и только во время… кхм… секса. И Костя это знать должен, не объяснять же сейчас Феде ему эти элементарные вещи! Не объяснять же Феде, что он с радостью взял бы это дело на себя, вот только то, что у них ничего не получится, Прокопенко понял ещё много лет назад. До рождения Игорька ещё. И после, когда Костя остался один с маленьким ребенком на руках, понял снова. Недосказанности между ними не было. Серьёзный разговор между Костей и Федей всё же однажды произошел. Федя рассказал, что чувствует. Костя сказал, что не уверен ни в чем и боится потерять хорошего друга. Грань крепкой мужской дружбы они так и не перешли. Спустя несколько лет Федя встретил Лену, и она зажгла в заработавшемся дерганном Прокопенко что-то такое, что тот, казалось, давно утратил. У Феди снова глаза горели, он словно ожил после длинной темной зимы. Услышав однажды от друга: «Кость. Она невероятная. Я чувствую себя с ней… Как будто мы истинные, понимаешь?», — Гром почувствовал, как с плеч медленно пропадает груз переживаний за друга и вины за невозможность ответить взаимностью. Это осталось в прошлом, а крепкая дружба сохранилось. Чудом, не иначе. — Да, извини, — качает головой Костя и тянется за сигаретами. Сглупил, ерунду сказал. Словно помешательство минутное. Костя делится, протягивает пачку, спички валяются на подоконнике — только руку протяни. — Чего «извини», чего «извини-то», Кость, — ворчит Федя. — Надо придумывать что-то. Ну, может, у тебя есть какие-нибудь знакомые… Или лучше, наоборот, незнакомые. Найти кого-нибудь на одну ночь и разбежаться, без обязательств. — Федь, ты себя слышишь? Мне метка от незнакомца, которого я больше никогда не увижу, не нужна. — Тоже верно. — Да мне вообще метка не нужна! — Костя снова возвращается к отрицанию. Трёт лицо левой рукой, пока в правой держит сигарету. — Тише ты, тише, — Прокопенко кивает назад, за плечо Косте, где в комнате сидит маленький Игорь. Воспитательная беседа о том, что Игорьку нужен отец, второй родитель, отец-альфа, была проведена неоднократно, вот только на Костю никогда не действовала. Федя отчаялся вбить Грому в голову, что неудачный опыт с отцом Игоря не должен ставить крест на всей его дальнейшей личной жизни. А Костя спорит, отвечая тем же самым. Как он может привести в дом чужого мужчину, который не факт, что поладит с его сыном? А если не поладит? Для Кости на первом месте ребенок. Отмазка от всех этих разговоров про отношения железная, против неё не попрешь, пусть это и не первостепенная проблема, на самом деле. Федя закатывает глаза. Когда Игорь засыпает перед телевизором, Костя покидает друга на пару минут, чтобы перенести ребенка с пола у телевизора на кровать, накрыть одеялом и поцеловать в лоб. Прикрывает дверь. Открывает коньяк. — Костик… Ты ж знаешь, я тебе помочь всегда только «за», но тут не могу… — Знаю, Федь, знаю. И ценю. — Мы обязательно что-нибудь придумаем. — Две недели у меня есть. Должны придумать.