Моя девочка

Чонгук смог заснуть только утром… Сон был беспокойным, слышалось хлопанье дверей, мужские голоса, звуки, будто двигали мебель. Просыпается он с больной головой и, шатаясь словно пьяный, идёт в душ. Вокруг раковины валяются бритвенные принадлежности, мокрое полотенце, кто-то, видимо, принимал ванну и не вымыл её. Чонгук простоял под душем минут пятнадцать, потому что никак не мог очнуться, а мысли в голове шевелились вяло. На кухне возится Бэй — в сковороде что-то шипит и пахнет. Не смотря на разгар дня, в комнате сумрачно. Свет плохо проникает через заставленное хламом маленькое окно. — Ты припозднился, малыш, — говорит он, увидев Чонгука. — Ещё немного, и я бы пошла тебя будить. Сейчас будем есть. Чувствуя страшное отупение, Чонгук сел у стола, подложив под себя ногу, и уставился на окно. — Ну как ты? — говорит сосед и нежно треплет его за ухо. Вот сейчас терпеть мамочкину заботу нет никакого настроения. — У тебя сегодня кто-то был? — спрашивает Чонгук. — Разве мы тебе мешали? — Мы ведь договорились, что ты не принимаешь дома. — Акари, детка, сегодня было исключение, и ты ведь должен был быть на работе. Помнишь моего директора? Он рано вернулся, приехал прямо из аэропорта, представляешь? — Бэй просиял. «Господин директор» был постоянным и весьма денежным клиентом его соседа, с лысиной, брюшком, возрастными болячками и женой, вероятно, недостаточно женственной и ласковой, чтобы тягаться с Бэй. Бэй ставит сковородку перед Чонгуком. — Не хочется, — говорит Чонгук. — Опять на диете? — Нет. Поем на работе. — Милый, ты мне не нравишься. Что у тебя случилось? Что-то с работой, да? Чонгук ребячливо завешивает лицо волосами, доходящими ему почти до подбородка. — Ну же, расскажи. Мне можно, ты же знаешь. Тот Тэхён, он кто? — Ни-кто, — отвечает Чонгук, жуя прядь. — Бегает за тобой, да? Навязчивый клиент? — Ни-кто, — повторяет Чонгук. Когда Бэй включает гиперопеку, единственно верная тактика — это не подбрасывать в бушующий пожар любопытства лишней информации. — Не хочешь — не говори. Просто ответь откуда его знаешь, и я отстану. — Со школы. — А… — Всё, отстань, — поспешно добавляет Чонгук, видя открытый рот и загоревшийся взгляд. — Ясно, — тянет Бэй. Ясно ему. Когда кто-то начинает лезть в душу, воображая, что что-то знает, Чонгук чувствует себя будто голым. Разговоры тет-а-тет он поддерживает, только если они не затрагивают его лично. Сосед быстро соскребает и проглатывает Чонгуков «завтрак» и идёт мыть посуду. Спина его ясно выражает обиду. — Блядский кран, опять ты течешь! — он яростно выходит из комнаты и когда возвращается с разводным ключом, всё ещё продолжает возмущаться. — Пашешь, пашешь, а денег нет. Матери дай, бывшей дай… Чонгуку известно, что Бэй по молодости был женат и у него где-то даже имелась дочь. Но натура взяла своё, и он ушёл, круто поменяв жизнь. — А мне ещё косметологу надо заплатить. Они же этого не понимают! А зубы, кожа, одежда, вот это всё, — он шлепнул себя по бедру, — это всё бабок стоит! Мне, между прочим, кое-кто предлагает квартиру снять в хорошем районе. Но я же добрая душа, я без Акари никуда. Но Акари гордый, он не содержанка у нас. И что в благодарность? Ты даже делиться со мной перестал. Будто я тебе чужая, — Бэй ожесточенно орудует ключом, голос его дрожит. Чонгук подходит к нему и мягко целует в плечо. — Нет уж, поздно, — капризничает Бэй. Чонгук трется об его руку лицом, незаметно стирая слёзы. Бэй отмалчивается, хотя сердце его и дрогнуло. Он совсем не умеет злиться на этого ребёнка. — Я люблю тебя, Бэй. Без тебя бы меня не было. Ты правда дорога мне. Я… я… — Эй, что такое? — поворачивается тот. — Кто обидел мои маленькие глазки? — он вытирает пальцем намокшие щёки. — Это всё тот говнюк вчерашний, да? — Не надо, — тихо произносит Чонгук. — Хорошо, крольчонок, прости. Не плачь, а то будешь некрасивым. Чонгук морщит нос в попытке улыбнуться и идёт собираться на работу. Одеваться «в люди» по-спортивному — давняя привычка. Продиктовано это также нежеланием привлекать к себе внимания. Чонгук влезает в свободные штаны и серую куртку, закидывает за спину рюкзак с косметикой, а волосы убирает под кепку. Быстрым шагом идёт к метро, чтоб вынырнуть из подземки через полчаса в параллельном мире, кишащем тысячами людей, такими же как он — чужими, непримечательными. Ему нравится это ощущение — быть незаметным. Но потом он заворачивает на свою весёлую улицу, и всё снова меняется. Толпа здесь другая, каждый первый — или угашенный, или фрик. Сердце начинает биться быстро, как за минуту до Нового года. Он резко открывает дверь Чайного дома и холодный воздух хвостом вторгается за Чонгуком в тёплый тесный бар. Он не глядя кивает в сторону барной стойки и собирается пройти, но его окликают. Из тёмного угла возникает управляющий, словно специально поджидавший его. — Подожди, Акари, рад видеть тебя живой, моя девочка! — восклицает он. Чонгук застывает на месте, жуя щёки. — Как прошло воссоединение с женихом? Чонгук бросает хмурый взгляд в босса, несущего какую-то ахинею. — Твой вчерашний клиент был так впечатлён тобой, что чуть не плакал, выпрашивая у меня адрес. Ха-ха, у тебя тяжёлая рука, не хотел бы я оказаться на его месте. Разнесли мне весь номер. — Его тон становится деловым. — Вычту за разбитую посуду из твоей зарплаты. Или, если хочешь… — рука касается ягодиц. — Вычти, — бросает Чонгук и идёт переодеваться. В раздевалке уже есть несколько человек. Она у них одна, для гейш обоего пола. Только вряд ли это обстоятельство способно смутить кого-то из обитателей Чайного дома. Стоит ему войти — и начинается… — Акари пришёл! — Что было-то вчера? — Он тебя лапал? — А я всегда говорила, что Акари в душе Рембо. Чонгук понимает, что ему не отвертеться и щедро потчует народ сочинением о пьяном быдле, которое пришлось остудить. В заведении существовало железное правило: предупреждать посетителей заранее обо всех опциях в меню. Его пункты, помимо еды и напитков, включали также пол официанта, наличие или отсутствие интима, его виды, и даже предлагались некоторые расширяющие сознание вещества. Чонгук берёт из шкафа кимоно, раздевается догола и, накинув его, туго перевязывается шелковым поясом. В комнате пахнет потом и духами — убойной смесью похоти, которая сегодня не вызывает ничего, кроме отвращения. Он расчесывается, стоя перед зеркалом. Белит лицо, подводит глаза и красит губы. Отражение смотрит на него пристально и язвительно.