Проверяя на прочность

Серебристыми отливами сверкает,

Будто порох ядовитый,

Терпкий запах расстилает,

Поглощает бездною своей.

Ледоколами промчится вдоль Байкала пуля

— знамя. Неизбежная потеря — пламя.

Подо льдом январским, громыхая,

С вальсом длительным смешая,

Безвозвратно порохом сотрëт

Иней снежных облаков.

— Дим, что такое? — Масленников поднимает взгляд на Эмиля, ловит его глаза своими и выдыхает, выходя из оцепенения. — Твою мать, парковка, Эмиль, быстро! — Дмитрий вскакивает с места, хватает Иманова за локоть и тянет на выход. В глазах его читается неспокойное море: как ураган, оно бьëт по камням и сбивает с ног всякого, кто зайдëт в эти воды. Будто снежным комом врезается в лицо неожиданность, покалывает мягкие ткани от холода. В этот момент Дима впервые осознаëт свою благоразумность в решении месячной давности вызвать рабочих и ускорить движение лифта: молодые люди спускаются в паркинг, находящийся на минусовых этажах здания, довольно быстро. Во время движения Дмитрий ничего не объясняет, лишь ментально держится за парня рядом. Дверцы лифта открываются и нос ловит запах приятной сырости, слегка искажëнной выхлопным дымом регулярно приезжающих здесь машин. Мужчина что-то ищет глазами, вместе с этим в суматохе обходит парковку вдоль и поперёк. Гнетущее ожидание неизвестности — пожалуй, самое страшное, на что способна психология человека. Когда ты знаешь, что вот-вот произойдёт что-то, что определëнно изменит будущий ход событий, перевернëт с ног на голову всю прошедшую жизнь и оставит безжалостное клеймо на сознании. Понимаешь это, но не в силах воздействовать, изменить, избежать страшного события. Люди годами бегут от таких историй в своей судьбе, однако в конечном итоге то, что было предназначено судьбой, всё равно настигает уже ничего не подозревающего бедолагу. Так что же лучше: бежать и всю жизнь оглядываться, зная о возможном ударе под дых или перебороть страх и принять своë будущее в нужный момент — болезненно, но быстро? Когда Дмитрию начинает казаться, что звонок пятиминутной давности был простой шуткой, перед глазами появляется искомое. Высокий мужчина в достаточно непримечательной одежде, со смешной рыжей бородкой и яркими голубыми глазами, которые светятся даже в полумраке, держит в руке пистолет, направленный на стоящего рядом на коленях человека. В голове абсолютно пусто, мысли на какое-то время покидают Масленникова, передавая его в цепкие, гниющие лапы тревоги. Она — точное отродье ада — уродлива до мелочей, покрыта плесенью и гнилью, сальные волосы спутаны в некрасивые клочки, а ногти на руках длинные и почерневшие, словно от ударов. Болезненно худое тело, на котором видно каждую косточку, устрашает одним своим видом. Безумный взгляд направлен в душу, спасения и ждать нельзя. В нëм только мрак и грех порочный — белок, отравленный издавна. — Как-то ты долго, — говорит незнакомец. Его голос кажется высоким, но оттого не менее пронзительным, острым. Во взгляде читается полное смирение и безразличие. Рука его, в которую вложен пистолет, совсем не дрожит, держится уверенно и непоколебимо, — тебе очередной «привет» от босса. Звучит выстрел, и только в этот момент Дима обращает внимание на человека, стоящего на коленях, узнаëт в нëм знакомое, родное лицо отца. Все следующие события он помнит отрывками, в отличие от Эмиля, который запомнил до мельчайших подробностей каждый звук и движение. Первый выстрел, — вспышка, — Дима оказывается возле упавшего тела, –второй, — оба дëргаются и оборачиваются друг на друга, думая, что теперь настала их очередь, с облегчением осознавая, что преступник выстрелил в собственный висок, следом за этим падая навзничь. Без сомнений — он знал, что ему предстоит такой исход, когда шëл сюда. Самоотверженность и верность мафии поражала. Эмиль бездумно подбегает к чужому телу, наблюдая за тем, как Дима тщетно пытается зажать рану в животе отца, откуда всё ещё течëт кровь, совершенно не замечая ещё одного отверстия во лбу. Всë это показательное выступление было продумано до мелочей: преступник заранее, до прихода парней, выстрелил Андрею в живот, лишь потом всадил пулю в голову. Потому что кто-то знал и продумал на перëд: сын погрязнет руками в отцовской крови. Громкие маты раздаются по всей парковке, а внешний вид Масленникова говорит сам за себя: упавшие на лоб влажные от пота волосы, блестящие отнюдь не от счастья глаза, напряжëнные мышцы лица. Иманов снимает с себя рубашку, оставаясь в футболке, и протягивает еë другу. Тот с её помощью пытается зажать рану на отцовском теле. — Дима, — Эмиль дотрагивается до его плеча, осторожно гладит по напряжëнной спине, — перестань, он. — Нет, не говори, что он умер! — Дима смотрит на свои окровавленные, дрожащие руки, мгновенно отпуская пропитавшуюся кровью чужую рубашку, — это моя вина, чëрт, если бы только. — его голос неестественно дрожит, мужчина слабо заикается от подкатившего к горлу кома и слëз, которые отчаянно пытается сдержать. Даже в такой момент старается сохранить выдержку. — Замолчи, — Эмиль берëт чужие руки в свои, но быстро меняет решение и кладëт ладони на щëки Масленникова, заставляя посмотреть на себя, — ты не виноват. Нам нужно позвонить в полицию. Происходящее дальше проходит так, будто это вовсе не реальность, а какая-то фантастическая кинолента или жестокая сказка. Лужица крови, запах свежего асфальта и бензина заполоняют сознание, отпечатывая в памяти картинки, бегущие быстрыми слайдами. Время шло где-то за пределами понимания, текло, вернее, капало, как вода из сломанного крана, оглушая звоном каждого падения. В какой конкретно момент сердце развалилось на мелкие кусочки и стало ныть от полученных ран? Когда Дима услышал выстрел и в последний раз посмотрел в живые глаза своего отца или, может быть, когда нависал над его истекающим кровью телом, тщетно пытаясь вернуть время вспять? В служебной машине какого-то сотрудника полиции, прибывшего на вызов, когда наконец получилось остаться в тишине? Пожалуй, чуть позже. Серая мгла одного из тысяч грешных городов, пополнившихся новой жертвой, нависала огромной тучей над головой, сдавливая её в тиски и не отпуская. Дождь лил рекой, громко бил по крышам, скапливался в глубокие лужи, не утихая. Второй час погода издевалась над бедными людишками, которые засели в своих каморках от безысходности, спрятались, укутались в тёплые одеяла с горячим чаем в руках. Звуки, походившие на взрывы, в разнобой исходили с улицы, пугая периодическими вспышками грома. Дождь и гроза — точно кровные брат с сестрой. Покинутые своей семьёй, они остались лишь вдвоём: бесстыжие, невоспитанные и грубые. Они не знали предела и не умели отличать добро от зла. Сколько прошло времени? Час, два, целый день? Солнце, если бы погода дала на то волю и открыла его из-за туч, сейчас находилось где-то близко к горизонту. Не так давно было начало рабочего дня, так куда же летит время? Телефон стоял в авиарежиме, из-за чего каждая попытка позвонить владельцу заканчивалась неудачей. Мужчина сидел на полу кухни, прижав колени к груди, рядом с окном, которое не так давно разбили камнем, и посматривал на лежащий рядом свëрток бумаги. Вот тот самый момент, когда сердце потеряло чувственную дееспособность. В руках он сжимал осколки недавно разбитого стакана: они больно впивались в кожу, кажется, со временем заходя всё глубже; кровь сочилась из ран и падала на пол с характерным звуком, который в гробовой тишине квартиры было слышно отчëтливо. Дима вытер влагу с щëк рукой, ненароком размазывая по лицу капли крови. Тело дрожало то ли от холода, то ли от усталости, а может, и вовсе от боли, пронзающей далеко не повреждëнные руки, нет. Прошедший день хочется забыть, как страшный сон, никогда больше не вспоминать мëртвое тело отца, группу полицейских, машины скорой помощи, суматоху и сбежавшихся возле входа на территории офиса репортëров, лицо Эмиля, наполненное сожалением и жалостью. Взгляд опускается на бумажку — очередную записку от человека, который несомненно был причастен к убийству его отца. Тонкий листок небрежно лежал на полу, немного скомканный. Дмитрий нашëл его прибитым к двери в квартиру, когда возвращался домой, в свою собственную клетку. Всё казалось чем-то нереальным: как так вышло, что из миллиардов людей на земле такую судьбу обрëл именно он? Если Бог всё-таки есть, он определëнно и точно покинул мир смертных. Хотя, проще признать, что сверху никого никогда и не было, иначе как объяснить все ужасные вещи, происходящие с людьми? Неужто это Его подлинный план? Абсурд. «И вскричал я в скорби страстной: «Птица ты иль дух ужасный, Искусителем ли послан, иль грозой прибит сюда, — Ты пророк неустрашимый! В край печальный, нелюдимый, В край, Тоскою одержимый, ты пришёл ко мне сюда! О, скажи, найду ль забвенье, я молю, скажи, когда?» Каркнул Ворон: «Никогда».»*— гласил пропитавшийся влагой текст на скомканной бумаге. Провести смысловую цепочку и прийти к выводу о том, что это очередная записка от того, кто стоит за убийцей отца было не трудно. Сложнее было принять тот факт, что по сути предыдущее послание хранило в себе предупреждение о произошедшем с Андреем. Теперь то он знал звук, с которым пуля вонзается в тело. Дима разжал кулаки и с минуту смотрел на свои ладони, которые приобрели алый цвет, пытаясь собрать мысли воедино. Силуэты, хранившиеся в отделëнном уголке души ничтожно скреблись ногтями об тонкую плëнку, неожиданно напоминая своей оболочке об их существовании, о давнишнем господстве над силой разума и рациональности. Эмоции — вот, чем питались образы внутри души. Издавна приглушëнные, скованные в цепи, они были заперты Димой под замок — слаженная система, позволяющая всегда сохранять ясность сознания. Всё начало рушится с появлением Эмиля, потом прошедшие события нанесли урон, а теперь железные оковы и вовсе разлетелись на мелкие кусочки. Яркая боль в животе и груди, кажется, ощущалась везде: в дрожащих, измазанных кровью пальцах, ступнях, что полчаса назад быстро передвигались по лестнице, спеша оградить своего хозяина от мира сего, лице, напряжëнном от слëз и даже в плечах, спине. Масленников чувствовал, как последние крупицы самоконтроля растворяются в неизвестности, улетают вместе со сквозняком куда-то в щели стен. Последнее, что он слышал перед тем, как провалиться в бессознательный сон, — это звонок домашнего телефона.

***

— Это шутка такая? — Алексей вскакивает со стула, но тут же оказывается осаждëн тяжëлой мужской рукой. Пришлось сесть обратно. Внутри бушует пламя, неконтролируемое, да такое сильное, что хочется прямо сейчас разломать этот чëртов стол пополам. Одинокая яркая лампа над головой, казалось бы, не спасает от небольшого полумрака комнаты. Рядом шепчутся люди на, кажется, английском языке: девушка в сером строгом костюме и рыжими красивыми волосами, — еë глаза цвета янтаря кажутся одновременно хитрыми и добрыми, настоящий парадокс, — и молодой человек, одетый немного неопрятно, совсем не похоже на внешний вид обычного сотрудника органов. Чëрная кожанка слабо свисает с плеч, — приходится больше примерно на размер или два, — а тëмные джинсы, даже не брюки, слегка потëрты на коленях. Хоть и выглядит он молодо, но морщинки под глазами и парочка седых волос выдают реальный возраст — чуть больше тридцати. Как он умудрился получить мелкие складки под глазами так рано? Вероятно, из-за работы. — Алексей Викторович, — начинает ещё один мужчина, сидящий напротив Столярова. Он выглядит старше всех: с виду точно не сказать, но на вскидку около пятидесяти. Одежда довольно простая и опрятная, без лишней строгости, но и не обладающая мягкостью. Идеальный баланс. Лицо его с острыми чертами, похоже на идеальную фигуру, и только нос с горбинкой искажает совершенную картину, — всё максимально серьёзно. Вы понимаете, с чем связались? — Какой-то маньяк, очевидно, убил сначала ни в чëм не повинную девушку, а потом отца моего друга. Я пытался помочь. Да, возможно, немного привысил свои полномочия, можно приписать конфликт интересов, но Вы тоже меня поймите. Я. — Послушайте. Вы здесь не по этому поводу. Слышали о «Содоме»? — незнакомец сложил руки в замок, пристально глядя на своего собеседника. Алексей в удивлении изогнул бровь. — Я так полагаю, мы говорим не о Библии? — Алексей нахмурился, — известная русская мафия, признана распавшейся. — Ошибаетесь. Меня зовут Виктор. Я работаю в интернациональной полиции, мы занимаемся борьбой с общеуголовной преступностью. «Содом» всё ещё существует, только расширил свои приоритеты и начал работать более скрытно. Какое-то время назад они мигрировали в Ирландию, убегая от своих конкурентов, которых в свою очередь смогли схватить наши, русские, полицейские. Проведя там какое-то время, они вернулись назад. — И какое отношение это имеет ко мне? — мужчина сохраняет спокойствие, несмотря на переполняющее его любопытство. — У нас есть основания полагать, что члены «Содома» напрямую причастны к убийству Андрея Масленникова и нескольких других лиц. Главной задачей расследования нашей команды является поимка их предводителя — Ефремова, — Виктор почесал бороду и продолжил, — поехав в Ирландию, Вы привлекли внимание мафии. Теперь они наверняка знают, что мы вышли на их след. — Чëрт. — Столяров сощурился. Его лицо тут же приняло виноватое выражение, — я лишь хотел помочь. Мафия? Вот же угораздило… Могу как-то исправить ситуацию? — Исправить — нет, но помочь можете. То, что Вы додумались до тайных записок на других бумагах, очень вдохновляет. Алексей, если позволите по имени, Вы бы могли помочь нашему расследованию. Команде не помешает здешний сторонник, — мужчина приподнял брови и метнул взгляд на коллег, которые кивнули, будто понимая, о чëм идëт речь, хотя на самом деле и не знали русский язык, — за активную помощь мы предоставим защиту Вашей семье и любую другую необходимую помощь в случае чего. — Хотите сказать, что моей семье что-то угрожает? — удивился Лëша, моментально меняясь в лице. Теперь его брови были нахмурены сильнее, а глаза мелко дрожали. — Нет точных гарантий, опровергающих этот вариант. Ефремов умный человек, глаза и уши у него есть везде. Даже в полиции. — Полагаете, что среди нас завелись крысы? — уточняет Алексей. — Да, потому что некоторая информация очень подозрительно утекает, а наша предыдущая попытка штурма предполагаемого штаба закончилась тем, что мы взорвали на минах десяток человек из опергруппы. Пока у Содома есть информатчики, до них не добраться. — Логично. Но почему я? — Во-первых, Вы уже достаточно много знаете, хоть и не являетесь следователем по этому делу. Во-вторых, поздно сдавать назад, Алексей. — Я уже под прицелом, понятно. Могу подумать? — У Вас есть двадцать минут, — Виктор встаëт из-за стола и удаляется из помещения вместе с двумя другими людьми, которые всё это время стояли позади. Лëша прикрывает глаза, переваривая полученную информацию.

***

Резкая пульсирующая боль в голове медленно расползалась по телу, забиралась куда-то глубоко в организм, неприятно врезаясь в кончики пальцев. Дима кое-как открыл глаза, ощущая покалывание в ладонях и пробивающий тело холод, исходивший из приоткрытого окна. Мужчине потребовалось какое-то время, чтобы понять, что бьющий по ушам звон гудит не в воспалëнном сознании, а исходит из домофона. Резко подниматься было плохой идеей — Масленников это понял, когда ноги обессиленно подкосились, чуть не приведя тем самым к неприятному падению. Благо столешница, за которую он успел ухватиться, спасла положение. Потирая покрасневшие от недосыпа и стресса глаза и ноющую спину от неудобной позы, в которой он уснул, Дмитрий медленно продвинулся к двери, только в этот момент вспоминая об осколках, некоторые из которых остались в коже на руках. Наскоро, поморщившись от неприятных режущих ощущений, мужчина вытащил оставшиеся кусочки стекла, которые всё это время, словно песок, пробивались под кожу, с сухим, несмотря на кровь, ощущением раздражения. На кухне, где неопределённое по меркам отбившегося от реальности мозга, творился настоящий хаос и беспорядок, отнюдь не творческий, идущий в разрез с организованной, ответственной, склонной к порядку, как на работе, дома, так и в голове, личности Масленникова: валяющиеся на полу кусочки разбитого стекла, клочки бумаги и салфеток, упавший стул, какая-то грязь — это лишь малая часть того, чем было наполнено небольшое пространство. Дмитрий открывает дверь и смотрит: так необычайно внимательно и преданно, когда видит человека напротив — его небольшие кудри и вздëрнутый нос, лëгкую щетину на щеках, слабые круги под глазами, открытый от удивления рот. Глядит на него, словно помощи просит, одним лишь взглядом кричит и бросается серой россыпью пепла. Эмиль чувствует, что человек напротив надломился, его льды раскололись, а наружу пошла холодная вода, но не может оторвать взгляд от чужих глаз. Серый айсберг притягательно холодный: стоит только прикоснуться — пальцы тут же начинает покалывать от мороза, но если подождать, перетерпеть эту боль в руках, станет так невероятно тепло, как никогда не было раньше. Мягкие линии, без ненужных колкостей и заострений, такие идеально гладкие и манящие. Дима кажется бурей — неизбежно опасной, втягивающей чужие души в свой мир, словно цепями сковывающий ноги, не давая возможности уйти. Эмиль смотрит в его глаза, — сверкающий порох, блестящее серебро, — и видит зимний Байкал: поглощëнный в серость, покрывшийся трещинами, но не переставший поражать своей насыщенностью. Тянет так сильно, что мышцы содрогаются от спазмов. Иманов помнит это чувство: объятия Димы, как ледяной, режущий кожу ветер, отрезвляет воспалëнный мозг. В то же время они теплы и мягки, оттого и уникальны. «Я теряюсь во временном пространстве, когда ты смотришь мне в глаза» — приносится в голове Эмиля, когда безмолвная пауза затягивается. Глубины же, а не поверхность этих глаз необычна: она не холодна, как у других, не заставляет дрожать от мороза, а напротив — согревает своим теплом, будто тлеющими угольками или золой от небольшого костра. Руки, так осторожно жестикулируя, завораживают и придают спокойствие. Кожа кажется мягкой, словно сотканной из самого нежного шëлка: к ней безбожно тянет прикоснуться, да так, что порой ощущение зависимости одолевает рациональность. Волосы, когда-то спокойно лежащие и убранные со лба в другие моменты разбросаны, выталкивают локоны на лицо, что так утончëнно, близко к изяществу дополняет мужскую красоту. Большую часть вечера молодые люди проводят в тишине: когда Эмиль бинтует чужие ладони, нарушает тишину лишь закипевший чайник. Оба знают, что хотят сказать друг другу, оттого и молчат, выбирая иной путь воздействия. Иманову известно, как Масленников в глубине души не хочет сейчас оставаться один, а тот в свою очередь понимает, что слова в такой ситуации излишне. Гость тихо помогает прибраться на кухне, не задаëт вопросов, лишь бросая иногда обеспокоенные взгляды, но быстро прячет глаза, боясь снова утонуть в этом порохе. В какой же момент беспокойство о ком-то другом стало на порядок выше привычного? Они сидят рядом, уткнувшись в глубины своих мыслей. Образы и чувства, болезненные и травмирующие, обмениваются между ними беззвучно, словно с помощью какой-то нити между душами. Молодые люди не нуждаются в словах — их непрерывный молчаливый диалог достаточен для полного взаимопонимания. Лишь редкий взгляд из глубины серых и карих глаз разбивает эту тишину, но даже они не сулят беспокойство или раздражение, а всего лишь подчëркивают силу их связи. Им хорошо молчать вместе, а тишина наполнена сокровенными тайнами, красотой, искренностью, бесконечной готовностью и желанием быть рядом. Эта связь не нуждается в словах, ибо молчание — их язык, который Дима и Эмиль понимают лучше всех остальных. Особенность двух душ, которые раскрываются друг перед другом безоглядно и без страха. В этой тишине нет преград: только свобода быть самим собой и найти невербальные способы выразить всю глубину своих чувств и проникновенности. Свет проникает через щели их молчания, освещая души и придавая им благородство, величие. Так они находят уют, умиротворение и силу, чтобы продолжать бороться вместе, никогда не предавая свою тихую связь.

***

— Ладно! — Алексей взмахивает руками, — я согласен, — говорит он, когда Виктор с коллегами возвращаются в помещение ровно через двадцать минут. Сама пунктуальность, ей-богу. — Рад слышать Вашу благоразумность, — мужчина слабо улыбается и снова садится напротив, подзывая своих напарников, которые быстро устраиваются рядом на свободных стульях, — Вы говорите по-английски, Алексей? — Э-э-э, немного… А что такое? — Между собой нам приходится говорить на английском языке, так как мы из разных стран. Предоставить Вам портативные наушники-переводчик? — Думаю, без них справлюсь, спасибо, — собеседник кивнул и положил на стол какую-то бумажку, которую Столярову необходимо было подписать. Что-то про неразглашение и так далее. Алексей спорить не стал и послушно поставил подпись в нужной строчке. — Введу тебя в курс дела, — Виктор неожиданно перешëл на «ты», против чего Алексей возражений не имел, — «Содом» существует уже около тридцати лет. За всё это время было много убийств, но таких показательных — ни разу. Они чего-то хотят от твоего друга Дмитрия. Сначала мы думали, что всё дело в Андрее Масленникове, но раз члены мафии так спокойно убили его, вариант опровергнут. Так вот, есть какая-то информация, которая поможет нам? — Во-первых, договор на имя Андрея, найденный в замке, оказался подделкой. Вы, наверное, знаете. И во-вторых, судя по всему, они присылают Диме записки со стихами, которые, как оказалось, имеют общий смысл с произошедшими событиями. Отпечатков пальцев там нет, я проверял. — Омар Хайам? — спрашивает молодой человек в кожаной куртке, сидящий справа. Как объясняет Виктор, он немного говорит по-русски, поэтому понимает часть диалога. — Откуда ты знаешь? — Алексей переводит взгляд на мужчину с удивлëнным выражением лица. Тëмные волосы собеседника часто спадают на лицо, из-за чего ему приходится лëгким движением руки их поправлять. Интерполовец ухмыляется и коротко называет своë имя, — Ноксар, — и протягивает руку, которую Лëша уверенно пожимает. — Содом часто использовал стихотворения этого поэта, предупреждая о чьей-либо смерти, — продолжает за него Виктор, — нам нужно будет поговорить с Дмитрием. Желательно без лишних глаз. Это можно устроить? — Можно, но я уверен, что он сейчас не в лучшем состоянии, чтобы разговаривать. Подождите немного, ладно? — Совсем немного. Итак, в основном мы ведëм расследование по отдельности и сверяем наработки, когда приходим к какому-то ключевому моменту. Но ввиду повышенного уровня опасности придëтся объединить силы. Нам выделят помещение, как специализированной расследовательской группе, — спокойный голос совсем выбивает из колеи на долгое время, ведь только сейчас Алексей смотрит на часы — довольно поздно. — Да, хорошо, я понял. Простите, но мне нужно бежать, дома беременная жена не знает, где я и что я, — обеспокоенно произносит Столяров и спешит покинуть помещение, перед этим получая одобрительный кивок от Виктора. Ноксар провожает Столярова взглядом, сверкает белыми зубами и следом за ним, через минут пять, также удаляется, предварительно попрощавшись с коллегами. Его, в отличие от Алексея, никто не ждëт ни в номере отеля, ни тем более в квартире на родине. Он привык быть один, ограничившись лишь небольшим количеством друзей, которых таковыми можно назвать с натяжкой. Однако, как всегда бывает у одиноких людей, в его жизни есть человек, на фотографии которого теперь можно исключительно смотреть с восхищением и тоской. Ноксар был отнюдь не из трусливых, напротив — всегда бежал первым в огонь, если можно так сказать, за что и получил почëтное место в Интерполе. В подобных организациях всегда нужны люди, которые будут готовы пожертвовать собой ради общества, проще говоря, те, кому нечего терять. Мужчина был именно таким. Его немного великоватая по размеру куртка, как несложно догадаться, когда-то принадлежала другому человеку, ещё в то время, когда Ноксар не был переполнен пустотой. Тот, о ком он любил вспоминать во время бессонных ночей, с улыбкой вспоминая грубые руки, которые несвойственно нежно гладили его по макушке, а потрескавшиеся губы осторожно целовали в висок. Одна ошибка много лет назад разрушила возможное счастье, а позже шанс исправить еë исчез из-за километров расстояния и заблокированных номеров телефона. Как близкие люди могут в один момент стать чужими друг другу? Об этом интерполовец не любил думать и был благодарен неожиданному звонку, который вырвал из мыслей. Детство Ноксара прошло в совершенно обычном небольшом, грязном британском городке, где кипела преступность на каждом шагу, а знаменитый Человек-паук всë никак не появлялся на улицах. Интересно, почему, правда? Семья была совершенно стандартная: отец много работал и мало времени проводил дома, а мама преподавала историю в местной общеобразовательной школе, где учился еë сын. В подростковом возрасте парня потянуло в музыку, а соответствующая компания по интересам нашла юного мальчишку на сырых улицах города сама. Предпочтения Ноксара для того времени были необычными: грубые, резкие и свободные лозунги панк-рока и скрипящие, громкие ноты металла непрерывно играли в наушниках парня. Вскоре и одежда приобрела подобающий вид: на джинсах появились тяжëлые цепи, все куртки и штаны были обшиты нашивками, повсюду шипы, необычная причëска, цвет которой менялся каждый сезон, тяжëлые массивные ботинки на ногах — всё это превратило непримечательного подростка в большое яркое пятно на фоне других детей. Вечерние прогулки по заброшенным местам, толкучка на концертах и взаимная неприязнь со стороны исполнительной власти города. Вы спросите: как такой неформал, плюющий на социальные нормы, оказался в полиции не в качестве задержанного, а как сотрудник? Иногда чем-то в жизни для благих целей приходится жертвовать, что и сделал Ноксар. Поклявшись себе и своим близким не упасть лицом в грязь, не стать аморальным куском дерьма, как преимущественное большинство сотрудников органов, парень пошëл в полицию с весьма стандартной целью — пробиться выше и приложить собственные усилия в борьбе с наркотиками, несправедливостью и насилием ради насилия. Пришлось немного изменить имидж, закрасить яркие красные волосы, снять пирсинг, — кроме мочек ушей, — при этом полностью не уходя от своего привычного образа жизни. Это легко прослеживается в его слегка неопрятной самовольной форме, тяжëлой кожаной куртке и блеске в глазах, когда разговор заходит на тему музыки. Наверное, именно поэтому он быстро нашëл общий язык с Арин — рыжеволосой ирландкой из команды, в голове которой за одну минуту происходит сразу несколько логических цепочек и размышлений. Девушка тоже питала любовью к музыке, поэтому, оставаясь вдвоём, коллеги всегда с лëгкостью находили тему для разговора. — Алло? — Ноксар принимает вызов, исходящий от Виктора. Странно, они ведь виделись всего полчаса назад. Продолжает говорить на английском, — кто-то ещё умер? Пожалуйста, не говори «да», я только вернулся в номер. — Наш судмедэксперт уже в самолёте. Мы вызвали его как только узнали, что имеем дело с двумя трупами. Утром заедем к нему в кабинет, убедимся, что всё нормально и поедем узнавать информацию у свидетеля, — Виктор говорит почти без акцента и идеально пользуется грамматикой. Сразу и не скажешь, что это не его родной язык. — Что за судмед? Он с нами теперь работает? — интересуется Ноксар, — а не многовато ли народу? Такими темпами можно привлечь внимание мафии. — Мы не могли позволить проводить проверку здешним специалистам. У Содома могут быть люди везде. А тот парень проверенный, мне дал его номер один мой хороший друг ещё год назад, — на другой стороне слышится мужской вздох, — он неофициально в команде. Работать будет исключительно по необходимости. — Как скажешь, Вик, — соглашается мужчина, зная, что коллега не любит это сокращение, затем тихо ухмыляется, — до завтра. Ноксар плавным движением падает на кровать. Пожалуй, он может с уверенностью сказать, что искренне любит свою работу. Несмотря на сложность, как эмоциональную, так и физическую, опасность, постоянную ответственность за каждое своë решение и риск неудачи, которые мужчина не любил. Как любой человек. В отличие от многих его знакомых, оставаясь в одиночестве, предпочтение отдаëт не рефлексии, — за долгое время прибывания в пустых стенах успел многое понять о себе, — а размышлениям о расследовании. Он знает характер Содома как собственный, неплохо разбирается в психологии преступников и имеет представление, чего можно ждать от таких людей, однако каждый новый ход людей Ефремова заставляет ужаснуться. Например, в прошлом месяце, когда он услышал о произошедшем в замке Лип, ещё до основания Интерполом их команды по расследованию, Ноксар честно пытался провести логическую цепочку и сопоставить смерть какой-то русской девчонки, прибывших туда молодых людей с телевидения и Содом, на который сразу пали подозрения полиции. Уж слишком явный оттенок преступления: сложная смысловая нагрузка, записки, жертвы — будто «главные герои произведения». О любви мафии к литературе было известно всем и никто не удивится, если их предводитель вдруг напишет книгу о всех их деяниях. Теперь, когда Ноксар имеет прямое отношение к делу, он не может отмахнуться от сложной загадки, которые в общем-то любит. Мужчина немного думает о приезде судмедэксперта перед тем, как окончательно провалиться в сон. Даже не переодевшись, успев только снять куртку, он выпадает из мира сего ровно до шести утра, когда звенит будильник, оповещающий о необходимости поднять свою тушу с кровати и поехать к коллегам. Москва интерполовца, честно признаться, удивляет. Люди, вопреки мнению иностранцев, не такие уж и злобные. К примеру, когда на днях Ноксар запутался в магазине и не мог найти молочный отдел, милый парень-консультант быстро подскочил к нему и на ломанном английском объяснил, куда идти, даже пожелал в конце диалога хорошего дня с лучезарной улыбкой на лице. В этих размышлениях следующим утром молодой человек едет в такси, почëсывая бороду и вспоминает то, что как раз забыл сделать вчера вечером — побриться. Сейчас его лицо больше похоже на заспанный клочок недоразумения с растительностью на голове, торчащей в разные стороны. На месте Ноксар оказывается ровно в обозначенное Виктором время, и в груди что-то неприятно щемит, когда тяжëлые двери в нужное здание открываются. Вокруг серость — непроглядная, предвещающая скорый дождь. Свежий воздух приятно бьëт в ноздри, создавая лëгкое ощущение расслабленности. Коллеги уже успели зайти в помещение, пока мужчина, задумавшись, рассматривал улицу. Красивая архитектура, очень разный менталитет и чувство целости общества контрастируют с ужасной российской погодой, — холодными зимами, жарким летом, — и не совсем понятной иностранному представлению о мире мозгу. Ноксар мысленно даëт себе обещание — когда-нибудь он вернëтся в Россию не по работе, а как турист. Не в ближайшем будущем, но это определëнно произойдёт.