Проверяя на прочность

А там, где ты упадешь, я постелю солому.

Все, кто желает тебе зла, забудут дорогу к твоему дому;

И ты скажешь мне тогда: «Здравствуй, моя иллюзия, Здравствуй, мой маленький Наполеон»*.

Закончилось ли всë на этом? Определëнно нет. Дима, пожалуй, благодарит обстоятельства за то, что увидел остальное содержимое конверта только дома, будучи в мнимой иллюзии безопасности. Из окна, которое недавно было разбито, всё ещё дул фантомный ветерок, забирающийся куда-то глубоко под домашнюю футболку, всю в потëртостях и каких-то маленьких пятнышках. В слегка подрагивающих руках он держит записку, выведенную ровным почерком, явно искажëнным и ненастоящим, в то время, как только чужие руки, обхватившие туловище сзади и мирное дыхание в шею слегка успокаивали, не давали сойти с ума, пока глаза бегали по знакомым буквам, в миг разлетевшимся в неразборчивом напrравлении. Эмиль прошептал короткое «спокойно», когда Масленников вновь принялся читать содержимое записки. Чужое тепло было чем-то особенно приятным и успокаивающим. С ним страх уходил немного дальше, давал возможность и силы отстоять тот момент, который сейчас был необходим. Тревога — это абсолютно невидимый, но мощно ощутимый спутник, который проникает в каждый уголок сознания большими цыганскими иголками, словно тень, следящая за каждым шагом, тяжëлым или лëгким. Она приходит тихо, как утренний туман или осенний холод, окутывая мысли и чувства, заставляя сердце биться быстрее, а дыхание — сбиваться в бесконечной погоне. Внутри разрастается непонятное беспокойство, как будто кто-то невидимый и вряд ли существующий сжимает грудную клетку, а каждый вдох становится настоящей борьбой с самим собой за единственное право вдоха. Мысли мчатся, как дикие лошади в поле, не оставляя пространства для ясности: их копыта сбивают землю в неясную рыхлую смесь, из которой и не собрать толком ничего сносного. В голове возникают образы неудач и страхов, которые, подобно призракам, не покидают разум ни на мгновение. Раньше Дима не боялся призраков, но что теперь, если их появилось сотни, и каждый прячется за спиной и шепчет молитвы о смерти на ухо? Внешний мир теряет свои краски, превращаясь в серую палитру, где каждый звук становится резким и тревожным, а каждый взгляд — подозрительным. Всё ровно так,как было до появления яркого Эмиля в жизни: он окрасил, оживил сущность внешнего и внутреннего мира, однако силы его не бесконечны. С недавних пор Масленников даже в магазине оглядывается несколько раз и считывает лицо продавца, который смотрит на него теперь, как на душевного больного. Возможно, так и есть. Бесконечная тревога тяжëлым грузом на плечах, непосильным для одиночной носки, заставляет сомневаться в себе и своих силах, высвечивая все уязвимости напоказ, что сейчас является смертельно опасным и недопустимым. Но в то же время в ней таится и нечто другое — стремление к переменам, к поиску выхода из лабиринта собственных страхов и неудач. Это внутренний зов, призывающий к действиям, к преодолению барьеров и к поиску так называемого света в конце туннеля. А есть ли вообще этот мнимый свет? Дима учится с ней бороться даже тогда, когда читает первые строчки, от которых уже хотелось закрыться руками и долго-долго, совершенно по-детски всхлипывать в чьë-нибудь плечо. Однако так нельзя. Неправильно. Он давно решил для себя, что нужно быть сильным и сохранять лицо, чтобы хотя бы отец на небесах мог гордиться его выдержкой. Иначе просто невозможно. «Здравствуй, Дмитрий. Приношу свои извинения за бардак на кухне и потрëпанные нервы. Как бы мне не хотелось пожалеть тебя, увы, нужно платить за то, что сделали твои близкие, верно? Такое явление как «око за око» не есть суть решения всех проблем, однако иногда оно необходимо. Думаю, что ты понимаешь: нам нужен либо конкретный результат, либо полное уничтожение всего, что имеет твоя семья. В этом есть что-то на Островский лад, тебе так не кажется? «Так не достанься ж ты никому»… Что ж, это всё лирика. Эти фотографии, которые ты видишь в конверте, окажутся ровно через двадцать четыре часа в Интернете, если ты не выложишь в любую свою соцсеть видео, где говоришь о деяниях своего отца и извиняешься. Не притворяйся, что не знаешь. Ты видел контракт, но подумал, что он фальшивый. Разве мы когда-нибудь врали? Это было бы совершенно подло с нашей стороны. Однако это ещё не все тонкости, которые тебе предстоит узнать о своей семье. До новых встреч, Дмитрий. Наш спектакль только начался. Затишье можешь считать внеплановым антрактом». Сердце громко ухает в груди, когда глаза пробегаются по последним строчкам. Усталось от всего происходящего уже во весь голос вопила внутри, хотелось просто опустить руки и сдаться на распоряжение судьбы, которую взяли в свои руки неизвестные из мафии. Дима тяжело вздыхает и вздрагивает от холода, на несколько секунд прткрыв глаза. Он устал. Даже не сколько морально, сколько физически. — Ты же понимаешь, что нельзя допустить, чтобы эти фотографии попали в сеть? Как бы грубо не звучало, мëртвому не навредишь, а мы... мы живы, Дим, — парень заглядывает в чужие глаза сбоку и слабо хмурится, боясь сделать хоть какое-то движение. Лицо мужчины рядом заметно меняется в своëм выражении эмоций, — прости, я не хотел... но это ведь правда, ты сам понимаешь. — Не переживай. Ты абсолютно прав, мне лишь нужно на это решиться, хоть и не хочу идти у него на поводу, — выдыхает Дмитрий и накрывает чужие руки своими, — даже наше первое свидание не прошло без приключений. Обычно я не так сильно притягиваю неприятности, правда. Всё выглядит как один большой абсурд. — Знаю. Не переживай, сходим ещё на спокойное свидание, если это для тебя так важно, хорошо? У нас будет полно времени на это, когда всё закончится, — брюнет по-доброму улыбается и обнимает Масленникова покрепче, — стоило бы позвонить Лëше. Он же твой друг, подскажет что-то. Или даже поможет. Что думаешь? — Сейчас он с Интерполом. Я не могу ему доверить совершенно всё. Тебя — тем более. Прости, такие обстоятельства. Но посоветоваться с ним, пожалуй, стоит. Жаль, что, скорее всего, это придётся сделать, — Дима на пару секунд резко замолкает, после чего слабо улыбается. Ощущение полной, исчерпывающей беспомощности, — пойдëм спать? Сейчас я этим заниматься точно не хочу, всё утром. Эмиль понятливо кивает и бросает взгляд на окно, куда-то в темноту, за которой могло скрываться что или кто угодно. Теперь то они точно в одной лодке с Димой, не отвертеться. В какой момент времени всë так стремительно обернулось в непонятном направлении — неясно. Однако облака, которые еле видно за окном, давали надежду на то, что в будущем, возможно, все события действительности умчатся куда-то далеко из памяти и благополучно забудутся. Редкие звëзды в небе отражаются в стекле окон, мирно сверкают где-то там, на большом растоянии от Земли. Как только голова касается подушки в спальне, а тело рядом начинает мирно сопеть в подушку, Эмиль открывает глаза, столкнувшись яркими карими радужками с холодным бетонным потолком — безжизненным, какой была вся эта квартира всего лишь несколько месяцев назад. Она — живой организм, который развивался вместе с его обитателями: расцветал и угасал, плесневел и возрождался, проходился по одному и тому же кругу с тенями страхов по углам. «Без света здесь пусто» — проносится в голове брюнета, когда он пытается отогнать собравшиеся в ком мысли и приблизиться ко сну. «Но почему пустоты все боятся?» — идëт следом интересующий вопрос, ответ на который он мог найти только в стенах комнаты. Казалось, что вот-вот из них полезут мерзкие длинные пальцы и накроют поволокой несчастья, от которого спасал лишь один барьер — фантомный свет, рождëнный в любви. Фантомный свет порой казался призрачным, словно игра теней и света, но в нем была своя магия. Он искрил надеждой и мечтами, отражая светлые совместные моменты — смех, тëплые объятия, нежные взгляды. Каждый луч этого света был как обещание: обещание вечности, верности и любви, которая способна преодолеть любые преграды. Будучи рождëнной в смертельной опасности, она медленно расцветала, превращая свой облик в более осознанный и серьёзный. Превращаясь в крепость, обрастающую крепкой бронëй. Эмиль не знает, почему именно он стал тем, кто смог подобраться к Диме куда ближе всех остальных, как и не знает, в какой именно момент они стали чем-то большим, когда вообще появилось это «мы»? Такое приятное и правильное, будто это именно то, к чему шëл парень всю свою не такую уж и долгую жизнь. Порой, появившиеся спонтанно люди, становятся самыми верными и надëжными. Осталось только верить в тот свет, который находится где-то за задворками сознания, спрятан в таинственном закулисье и больше не ощущается так тревожно. Быть может, через годы вся эта история станет обычной байкой, над которой люди будут смеяться у костра. И хорошо, если будут! Ведь ничего не мешает забыться, потеряться во времени, стать простой историей, которая жива в каком-то одном сердце, пока все остальные остаются в счастливом неведении. Жизнь распоряжается своими «внутренностями» как хочется только ей, и никому больше. А вспомнял ли люди о том, что когда-то были такие люди, как они? Или через множество лет от них останутся лишь имена, о значении и истории которых никто не будет знать?

***

Широкая серая папка, набитая до отвала различными бумажками, с грохотом летит на стол под внимательные взгляды людей вокруг. Твëрдая поверхность слегка вздрагивает от удара, посылая по комнате эхо. В помещении стоит трëхэтажный русский мат, и Виктор, пожалуй, впервые в жизни благодарит Всевышнего за то, что из здесь присутствующих этот язык знают только они вдвоëм. Атмосфера чем-то похожа на горячий метал, о который можно обжечься при одном неверном телодвижени или слове. Глаза каждого бегают между друг другом в поисках ответов на беззвучный вопрос: «что происходит?» — Почему, мать вашу, ему не поставили охрану ещё в тот момент, когда убили его отца? Разве это, блять, не повод?! — Алексей, весь красный, с выступившими на лбу венами и капельками пота, кричит одновременно на каждого и ни на кого. Его потрëпанный внешний вид объясним: не всякий сохранит идеальный облик после пробежки на четвëртый этаж и ярко выраженного гнева. — Успокойся. Мы не можем разбрасываться ресурсами направо и налево, — пытается сгладить ситуацию мужчина, отодвинув от чужих рук толстую папку. Напряжение с каждой секундой словно только и делало, что возрастало на фоне сложившейся ситуации вокруг них. — Его шантажируют! На кону буквально вся карьера! — выкрикивает он почти что в чужое лицо на пике собственного возмущения, — и ничего бы не случилось, поставь вы блядскую охрану, — Столяров медленно успокаивается и к концу предложения переходит на прыткий шëпот. — Я прошу прощения, но Дмитрию тоже стоило быть осторожнее и не заниматься ничем подобным с этим молодым человеком на мероприятии, где были сотни людей, — Виктор переходит на английский, чтобы немного посвятить коллег в суть проблемы. Алексей лишь морщит на это нос. Язык он выучил в экстренном порядке и мог хотя бы немного ориентироваться и строить базовые предложения. — А какого чëрта он должен себе отказывать в проявлении чувств? — вклинивается в разговор Ноксар. На его лице отчëтливо можно проследить недовольство и ещё большее возмущение. Кажется, эта тема его задела. — Не забывай, что мы находимся в России. Здесь подобные отношения не приветствуются, — парирует Виктор, присаживаясь на стул со вздохом. Ноксар на это лишь фыркает себе под нос. — Нужно их выманить и устроить облаву. Только нужен крючок помимо Димы, — Алексей окидывает взглядом присутствующих и чуть прищуривается, — я не могу пойти в пекло. Я скоро стану отцом. — Это слишком опасно, — говорит Виктор. — Я вообще на пике карьеры. Мне как-то не хочется убиваться. Тем более в России. И Арин со мной, наверное, согласится, · Ноксар пожимает плечами, безучастно метнув взгляд в сторону подруги, которая едва заметно кивает. — Заебись, — шипит Лëша себе под нос, — никто ничего не может. Может, тогда закроемся, а? На несколько секунд в помещении наступает тишина, и каждый мысленно по-своему отвечает на этот вопрос. Было ли жутко? Да. Значило ло ли это, что нужно отступить? Нет, нет и ещё раз нет. — Ты на нервах. Успокойся. У меня, возможно, есть идея, но еë нужно пока что обдумать. Ноксар, отнеси, пожалуйста, эти фотографии и записку на экспертизу, — Виктор поднимается со своего места и протягивает парню конверт, — на данный момент разговор окончен, — мужчина покидает помещение, тихо хлопнув дверью. Каждый из оставшихся понимал: дело медленно катится в настоящую яму, из которой выбраться потом будет просто невозможно. Нужно было срочно что-то решать. — Вот сука! — восклицает Лëша, глядя вслед ушедшему начальству. — Согласен, — кивает Нокс и, заметив недоумение в глазах Столярова, спешит объясниться, — судя по тону, ты сказал что-то не совсем лестное в его сторону. А тут я согласен. Молодой человек, пожалуй, впервые со дня знакомства улыбнулся как-то по-доброму, даже лëгкий румянец проступил на его лице, перед тем, как тëмная куртка сверкнула и исчезла за дверью, оставив Алексея и Арин хлопать глазами. Ноксар же, тяжело вздохнув, заказал такси до лаборатории и устремился вниз, на улицу. За время, проведëнное в России, он успел одновременно удивиться доброте здешних людей и их неоднозначности. Будто бы каждый представлял из себя совсем не то, что выглядывало снаружи, создавая чëткий контраст образов формы и содержания. Превалировала ли одна часть над другой — вопрос хороший, однако с ним Нокс пока что не справился. Ни сейчас, ни когда садился в такси, даже стоя возле знакомого уже кабинета, выделенного под нужды расследования, ничего в голову не приходило. Слышался только стук собственного сердца, которое так отчаянно пыталось донести что-то своему обладателю, однако пока что безуспешно. Холодные улицы, в которых этим холодом был пропитано всë: асфальт, окна домов, каждый кирпичик в них, даже люди, что уже успели укутаться в свои пальто, куртки, шапки и перчатки, бегущие кто на работу, кто по другим делам, кто в гости... Ветер приятно охлаждал кожу лица, которая успела за короткую поездку в такси стать горячей. Ноксар потирает двумя пальцами переносицу и вздыхает, когда поднимается по лестнице, ведущей ко входу в большое громоздкое здание. Внезапно ощутилась в полной мере усталость. После долгого бега, насыщенного большой умственной нагрузкой, косвенной ответственности за жизни других людей и отсутствия человеческого сна совсем неожиданно захотелось сесть в кресло, сделав себе горячий чай, и смотреть в стену, ни о чëм не думая. Кончики пальцев даже ощутили фантомное покалывание от горячей кружки чая, а глаза то и дело пытались закрыться, посылая мозгу сигнал о том, что пора бы, господин-хозяин, отдохнуть. Если так подумать, то Ноксар даже уже и не помнит, когда в последний раз у него был человеческий отпуск. Со всеми сопутствующими, надо сказать: поездкой куда-то, отдыхом там и приятной компанией. Когда тяжëлая рука падает на плечо, Ноксар, погружëнный в свои мысли, чуть ли не подпрыгивает от испуга и, уставившись яркими глазами на чужое лицо, мямлит что-то нечленораздельное. Сейчас он похож на испуганного котëнка, которого хозяин жестоко бросил одного под дождëм. — И я рад тебя видеть. Выглядишь почти как те, с кем я работаю, — усмехается Карс, сверкнув белоснежной улыбкой, и затаскивает почти что за шкирку парня внутрь кабинета, — если хочешь мнение врача, я бы тебе прописал отпуск где-нибудь в горах. Ты бывал у подножия Эльбруса? Ноксар нервно хлопает глазами. Он ничего не услышал. Точнее, услышал слова, но почему-то не мог соединить их в цельные слова предложения, а язык на мгновение будто бы окаменел. В память врезались отрывки сказанного собеседником, однако построить из них смысловую цепочку не вышло. Карс в то время безмолвно отводит своего гостя в подсобное помещение и включает там чайник, доставая из коробки пакетик чая. Зелëного с лаймом. Любимого Ноксара. Тот факт, что Карс помнит, — или это просто глупое совпадение, а Ноксар просто надумывает себе лишнего, — немного отрезвляет и греет душу. — Что-то случилось? — медленно спрашивает Карс, подготавливая кружки для них обоих. Ноксар ещё даже слова не сказал, но мужчина на каком-то ментальном уровне догадался о том, что сейчас необходимо сделать. И, как всегда было раньше, попал в самое яблочко. — Меня попросили отдать тебе это на экспертизу, — он вручает целлофановый пакетик с конвертом в чужие руки и тихо вздыхает, наблюдая, как тот ложится на стол, — но ты не про это, знаю. Просто заработался. Ничего страшного. — Ты совсем не поменялся. И чего ты только не делал для работы? Скольким успел пожертвовать? Господи, я тебя совсем не понимаю. — он устало трëт переносицу, почти не глядя по сторонам. Давно они не разговаривали вот так, со всей честностью и взаимностью. — И это мне говорит тот, кто сорвался в Россию из-за одного звонка Виктора? Издеваешься? — загорается эмоциями Ноксар, делая шаг вперëд. — Да я сорвался только потому, что увидел твоë, дурака, имя в приказе о ведении расследования. Думаешь, я единственный судмедэксперт из тех, с кем Виктор связан хоть каплю? — мужчина резко берëт в руку чайник и наливает кипяток в обе кружки, — берëшь кружку и садишься. Не беси. — Карс, я... ладно, прости. Слушаюсь и повинуюсь, — он всё же сдаëтся и, взяв кружку в обе руки, осторожно садится на небольшой диванчик, куда на соседнее свободное место вскоре опускается и временный хозяин этой небольшой каморки. Снова тишина. — Прямо как в студенчестве, да? Когда ты каким-то образом пробрался ко мне в университет и мы точно также прятались в подсобке лаборантской, — Карс почти что мечтательно смотрит на человека из прошлого и поджимает губы, — иногда я даже задаюсь вопросом, почему мы расстались, а потом вспоминаю, что ты бы женился на работе при возможности. — Я поменялся, веришь ты или нет. А это дело... меня оно немного задевает. За душу, понимаешь? Там парни... совсем как мы когда-то. И обоим грозит либо позор на всю страну из-за менталитета, либо смерть, — молодой человек делает маленький глоток чая, — я кое-что нарыл на этот Содом, но никому ещё не показал. Дело в том, что их главный, Ефремов, уже был замешан в чëм-то похожем и спалился. У него был другой псевдоним, но почерк я узнал. — Опять занимаешься самодеятельностью? Ну, выкладывай. Что там такое? — мужчина устало вздыхает, постукивая короткими ногтями по кружке с чаем. — Я узнал его настоящую фамилию. Если что, это нам ничего не даëт. В базе на него ничего, нет: ни места работы, ни образования, буквально ничего, кроме одного документа. Такая же фамилия, но с другими инициалами. Как я понял, это его отец. Я нашëл договор о сотрудничестве отца нашего литератора с неким Андреем Масленниковым за 1996 год, — Ноксар делает паузу, будто бы осмысляя что-то в своей голове, — такой же договор был в Исландии, когда Дмитрий снимал материал для передачи. Но то был липовый, мы это поняли, когда ты сказал, что чернилам на подписях меньше месяца. Ноксар поднимает взгляд на Карса и мягко улыбается, словно не рассказывает сейчас неприятные тонкости дела. Он старается собраться, чтобы наконец хоть кому-то выдать все свои работки, которые мучали на протяжении всего расследования. — У них что-то случилось, видимо. А потом отец Ефремова умер не своей смертью. Подозреваю, что этому поспособствовал косвенно или напрямую Андрей, потому что после этого примерно и началось череда преследований и шантажа. Я не знаю, что там произошло, но вряд ли что-то хорошее. Мне впервые в жизни по-странному страшно, — мужчина хмурится, отводя взгляд в сторону, чтобы немного отвлечь напряжение. — Умница, — тихо говорит мужчина, выдержав небольшую паузу. Оставшийся немым чужой вопрос он сразу пресекает, — ты уже встал на дорогу к раскрытию дела. Только, пожалуйста, не продолжай один. Тебе нужны разные взгляды. — Я хочу твой взгляд, — выпаливает он и резко ойкает, — ну, то есть... я имею в виду. — Тише. Расслабься. Тебе нужен мой взгляд? Я думаю, что ты не соврал, когда сказал, что изменился. И всё наладится. И у тебя на душе, и в расследовании, — Карс говорит уверенно, будто знает исход событий наперëд, как какой-то провидец. — Я много думал о тебе, знаешь. И даже часто хотел позвонить, но не решался. А потом решил, что сначала стоит измениться, наверное. Прежде, чем снова мешать тебе. — Ты мне не мешал. Ты меня расстраивал, да, но никогда не было такого, о чëм ты говоришь, — Карс тихо вздыхает и кладëт руку мужчине на плечо. Их связывало общее прошлое, кажется, счастливое, но в то же время наполненное томительным ожиданием чего-то, — как только разберëмся со всем этим, с тебя ужин, — он коротко усмехается. Мягко улыбнувшись и заглянув в чужие глаза, он поднялся с дивана, заставив Ноксара немного взбодриться. Тот легко кивнул и поднялся следом, направляясь к выходу из каморки. Нужно ещё узнать результаты экспертизы и, непосредственно, сделать её. В конечном итоге она почти ничего не показала из того, что хоть как-то помогло бы расследованию, однако Ноксар не считал свою поездку бессмысленной. Он смог наконец успокоиться.

***

— Дима, подожди! Успокойся, твою мать! — кричит Даник, пытаясь угнаться за другом, который пулей залетел в свой кабинет, будучи разъярëнным не то тем, что до обнародования фотографий осталось всего каких-то шесть часов, не то тем, что Интерпол продолжал молчать, как провинившиеся дети, боясь сказать правду. — Что такое, Даник? Всё скоро полетит в наиглубочайшую пизду, блять! — мужчина бросает на стол свои часы, которые с грохотом падают на пол, отскочив от древесины, — мне нужно записать это видео, — твëрдо говорит он. — Но... — Никаких но. Эмиль прав, мëртвому не навредишь. А он живой, — Масленников рвано выдыхает, сжимая руку в кулак. Знает, что попался на крючок и идёт сейчас на поводу у мафии, чего они и добивались — сделать его своей безжизненной куклой. — Хорошо. Я тебя поддержу в любом случае, брат, — оба замолкают на какую-то жалкую минуту. Секунды длятся долго, томительно, пока Даник не решается спросить, — ты его любишь? Тишина. Ответа нет. — Любишь, — глухо говорит Тауланов. Диме не нужно ничего говорить, его глаза и действия говорят сами за себя: этот бегающий взгляд, которым он испуганно посмотрел на друга и участившиееся сердцебиение. В миг вспотевшие ладони и поджатые губы, которые помнили чужое тепло. Как человек может засесть в сердце за короткий срок? Опасность сближает, особенно когда она потенциально может быть смертельной. Возможно, их отношения созависимы, оба в какой-то степени ищут в них спасение, но какая разница? Дима любит. Кажется, впервые за долгое время жизнь стала по-настоящему живой. Тревога больше не пугает так, как раньше. Стало совершенно плевать на все возможные последствия, да и какая разница? Так или иначе ему грозит что-то не очень хорошее, однако на отца он злиться не может. Просто не позволяет себе этой вольности. Кто он такой, чтобы браться его осуждать за попытку дать семье достаток и благополучие, если сам сейчас делает ровным счётом так же.