разделённые обстоятельства

      Лиза закрывает ноутбук с характерным звуком, тяжело вздыхая. Откладывает его в сторону, потирая переносицу. Нащупывает телефон где-то под одеялом и хватает его, сразу же разблокировав.       Заходит в чат с Кирой, начиная неторопливо набирать сообщение.

Я: Привет, Кира. Когда могу прийти?

      Пялится на неотправленное сообщение с полминуты, пытаясь сконцентрировать взгляд. Всё-таки убедившись в том, что все буквы набраны без промаха, Лиза отправляет сообщение, ожидая, когда серая галочка сменится двумя такими.       Долго ждать ответа не приходится. Почти сразу же сообщения оказываются прочитанными, а плавающие точки, означающие то, что человек по ту сторону экрана печатает, сменяются другими. Кира: Можешь сейчас Как душе твоей угодно       Андрющенко читает сообщение, а потом быстро клацает пальцами по клавиатуре.

Я: Я думаю, что ближе к вечеру. Извини, чисто морально и физически не могу сейчас прийти. Заработалась (

Кира: Хорошо Отдыхай, Благая) Напиши, когда будешь выезжать 😉       Губы растягиваются в непроизвольной вялой улыбке. Лиза лениво отправляет на сообщения реакции в виде сердечка, а после телефон откладывает вслед за ноутбуком, опуская ноги на холодный пол и поднимаясь с кровати.

***

      В этот раз, выйдя из машины, у Лизы не появляется сомнений, что это не то место. Она помнит. Помнит, что в прошлый раз остановилась тут же. И помнит, как её тогда проводила Кристина.       Проводила Кристина.       Кристина.       Проводила.       Звучит слишком дико, слишком противоестественно, слишком странно. Настолько, что сводит скулы.       Мысли о Кристине вновь нагоняют с немыслимой скоростью. Чувства смешиваются в невкусную кашу, которую подают в школьной столовой. Не то жалость, не то интерес. Хочется познакомиться поближе. Хочется прочитать Кристину, как книгу, но пока что она закрыта. Всё, что знает сейчас Лиза о ней, оставляет желать лучшего. И такие вещи явно не то, о чем Благая хочет узнавать в первую очередь при знакомстве.       Кристина кажется чем-то неизведанным. Чем-то, что хочется раскопать как золото. Пожалуй, Лиза этого и желает.       Андрющенко по сторонам оглядывается то ли в прихоти увидеть Захарову, то ли наоборот — в страхе.       Но Кристины на горизонте не видно, поэтому Лиза выдыхает, начиная перебирать ногами быстрее, чтобы наконец уже увидеть Киру с её бабушкой и расслабиться.       Шагая, она смотрит вперёд, однако боковым зрением цепляется за знакомый магазин с яркой вывеской. Окидывает взглядом, вспоминая, как тогда с Кристиной в этот магазин ходила.

***

      Кира нажимает на пришедшее уведомление сразу же, даже не удосужившись посмотреть содержание. Её перекидывает в чат с Лизой. Благая: Скоро приеду!       Медведева только сама себе кивает, начиная что-то печатать, после зависая на пару секунд, а по итогу удаляя все буквы, вообще очищая строку. Отправляет лишь реакцию поднятого вверх большого пальца.       А выключая телефон, снова оказывается в отвратительной реальности, в которой стоит посреди кухни с не менее отвратительным осознанием того, что нужно срочно что-то приготовить. Тяжелый вздох разносится по кухне, когда Кира опять хватается за телефон, чтобы что-нибудь заказать.       Напоследок открывает холодильник, чтобы удостовериться, а не появилось ли там волшебным образом готовой еды; но вместо этого ощущает лишь кисловатый запах и практически полное отсутствие еды, заставляющее её ещё раз тяжело вздохнуть.       Из кухни выходит, открывая нужное приложение для доставки, однако не успевает она подойти к бабушке, как стуки в дверь доносятся до неё. Уже заученные наизусть, и, честно говоря, даже привычные.       Она подходит к двери и, едва успевает открыть, как Виолетта влетает в квартиру, чуть ли не снося с ног девушку.       — Эй, ты чего? — недовольно вопрошает Кира, закрывая дверь на замок.       — Там этот идёт, бля, сука, — тараторит скороговоркой, учащённо дыша. Медведева замечает по её внешнему виду, что та бежала, — ну, короче, Саша который.       — Чего? — ушам своим не верит. — Саша? — переспрашивает почти со страхом.       — Не поверю, если скажешь, что ты его не знаешь, — склоняет голову с саркастичным взглядом, вытирая пот со лба, сразу после этого скорчившись от боли из-за того, что Кира чувствительно заезжает ей под рёбра локтем.       Медведева глазами бегает растерянно, даже не понимая, как реагировать. Обхватывает свои плечи руками. Сейчас единственное, чего хочется ей — так это съежиться в углу и тихо заплакать. До безумия хочется плакать, но слёзы не текут. Дышать становится на порядок труднее.       — Где? — пытается держаться непоколебимо, но голос слегка дрожит.       — Где-то у магаза того, — небрежно бросает Вилка, наконец надавив на задники ботинок и стягивая их с ног. Однако так и стоит на месте, смотря на неё. — Короче, он скоро придёт, — от этих слов Кире нихера легче не стало. — И он пьяный, — добавляет напоследок, словно хочет добить. Эти слова выбивают из Медведевой судорожный выдох, сопровождающийся мелким тремором в руках, которыми она потирает плечи в надежде так успокоить себя.       В квартире то ли температура опустилась, то ли наоборот — поднялась на пару десятков градусов. Кира понять не может.       — Я не хочу его пускать, — отрезает Медведева, сжимая скулы до скрипа зубов. Настолько сжимает, что ей больно и она чуть ли не трясется. Так же сжимается её сердце сейчас.       Больно.       — Да похуй. Главное Маргариту Сергеевну в другую комнату отвести, чтобы он к ней не лез. А то начнёт ей нервы трепать, — с некой беззаботностью выдаёт она, глядя в пол и теребя пальцы.       В голосе беспечность чувствуется, по мнению Киры. И это выводит из себя окончательно.       — Не похуй, — за грудки хватает и цедит сквозь зубы. — Мне, блять, не похуй, — смотрит прямо в глаза оливковые. Видит полную растерянность там и непонимание.       — Воротила… — выдыхает Виолетта. Без укора.       — Мы не пустим его. Всё, на этом точка, — отпускает Ложку, слегка толкая её последним движением, заставляя отшатнуться.       Она разворачивается и запрокидывает голову, понимая, что внутри страх, словно опухоль, разрастается в груди, сдавливая дыхание. Хочет плакать. Хочет ощутить эти слёзы горячие на щеках, выпускающие всю агрессию на этот мир. Хочет, но не может.       — Мы не можем так сделать, — загнанно шепчет Малышенко, так и не сдвинувшись с места.       — Почему, блять? — резко разворачивается, разводя руками. И движение настолько грубое, что другая шугается по началу, будто Кира её ударить хочет.       — Потому что тогда он будет пытаться выбить двери, колотить, материться и орать на весь подъезд, — проговаривает Вилка. Таким же голосом тихим и картавым, заставляющим поменьше агрессировать. — Был уже опыт, — добавляет для пущей уверенности.       Медведева пристально пару секунд смотрит на неё, а потом отворачивается, видимо, над чем-то серьёзно задумавшись. Зыбкая надежда вмиг разбивается о суровую реальность. Гулко сглатывает, чуть ли не давясь слюнями. Трёт переносицу, словно вот-вот она додумается до чего-то гениального, что сможет решить непонятную для Малышенко проблему. Но в голове пусто. Лишь страх. Страх, проникающий под кожу, срастаясь намертво с мышцами.       Вот, ей снова тринадцать и она в платье, едва прикрывающем колени. И снова Саша плетётся к ним домой пьяный, не способный адекватно и пяти слов связать. Снова он вручает ей розу, которая оказалась колючей. Снова гладит по детскому бедру. И они снова остаются одни в квартире.       А потом уже Кира остаётся одна. Одна в этом мире.       Снова вся в слезах и соплях.       Снова приходит мама. Такая же пьяная и с каким-то мужчиной.       И снова Кира чувствует себя такой: беззащитной, слабой и грязной.       Впервые за эти годы.       Она не слышит уже практически ничего, кроме оглушающих звуков колотящегося сердца.       Реальность слишком тихая для таких воспоминаний. Или воспоминания слишком громкие для такой реальности.       — Кира, — прикосновение на плече, которое выбивает на миллионы мурашек по коже, — что такое? — даже голос кажется другим.       Сейчас всё кажется другим. Вплоть до паутины в углу комнаты.       Всё, кроме себя.       И от этой простой истины сердце начинает стучать ещё сильнее. И не собирается останавливаться — стучит ещё быстрее, быстрее и быстрее…       Прошёл десяток лет, даже с лихвой, а страхи, чёрт возьми, всё те же.       Прошлое оставило зияющую рану. И она отчётливо помнит страх, боль и чувство безысходности.       Сейчас всё то же самое.       А сердце колотится бешено, и Кира даже не знает: молиться, чтобы оно не вырвалось за пределы грудной клетки или наоборот?       Слёзы застилают глаза.       Это ведь то, чего она хотела. Так надо радоваться. Она, наконец, плачет.       Но сейчас она не одна в квартире. Сзади Виолетта.       — Не иди за мной сейчас, ок? — голос предательски трескается на слове каждом, выдавая нутро.       — Ок, — и этот ответ даёт право Кире чуть ли не молнией в комнату пустую пронестись.       Дверь закрывает и слышит характерный звук, который действует в голове Медведевой как щелчок. И по этому щелчку она уже перестаёт подавлять в себе желание заплакать. Плачет, жадно хватая воздух ртом как рыба. А надышаться всё никак не может, словно весь воздух кто-то себе урвал — лишь бы не Кире. Она хапает его с излишком и с нечленораздельными звуками, но его категорически не хватает. Зато слёзы так и продолжают обжигать щёки, даже не думая останавливаться.       Руки трясутся как у наркомана. Она ими слёзы свои вытирает с щёк, а потом смотрит на них, будто в желании убедиться, в действительности ли это горечь, а не кровь?       Человек, который унизил её тогда, уничтожил, сейчас направляется сюда. И, быть может, опять с колючей розой. И от этого подгибаются ноги, становясь ватными. Сука, лучше бы подгибались у Саши. Да с хрустом. Кира только на это и молится. Молится так же, как и по ночам в тринадцать лет, умоляя Бога отмыть её от грязи.       Будучи атеистом.       Всхлипывает так тихо, как может, пытаясь по максимуму подавить звук. Вздыхает, пытаясь этим несчастным и глубоким вздохом отмыться от ебучего, блять, прошлого. Пытаясь начать новую, сука, жизнь. Пытаясь перевернуть всё с ног на голову. Или, если быть точным, с головы на ноги.       Трясущимися руками снимает кофту, надевая чёрную футболку, тем самым оголяя свои руки, на которых виднеется множество татуировок. Мнёт свою одежду, сжимая в кулаке так сильно, как только может — до побелевших костяшек. И так с каждой частью на этой злосчастной футболке. А потом этими же руками собирает небрежный и тугой пучок на голове из платиновых волос, из-за которого становится хорошо видно выбритые виски. Штаны с себя стягивает, надевая мужские шорты, выставляющие напоказ ноги Киры. А они все в татуировках ровно так же, как и руки.       Встаёт напротив зеркала, сначала смотря на ноги, а потом поднимаясь взглядом всё выше и выше. И себя не узнаёт.       Ей вновь шестнадцать, и она вновь убивает в себе всё женственное, стараясь выглядеть как мужчина. Саша вновь весь вечер хмурится и морщится, потому что ему такое не нравится. Он любит длинные волосы, которые и были у Киры в тот момент. Любит платья.       Любит тело с чистой и белоснежной кожей, не замаранной множеством татуировок, и тело без пирсингов.       Поэтому Кира вставляет крыло в нос, хоть и сняла его давно.

***

      Ей беспокойно очень. Настолько, что скручивается живот, грозясь вывалить наружу всё, чем Кира перекусила сегодня. Она выходит из комнаты, но на глазах и щеках уже и место мокрого не остаётся: успела успокоиться за десять минут. Успела смириться. Хотя бы, блять, временно. Хотя бы, сука, до тех пор, пока Саша не уйдёт отсюда снова восвояси. Хотя бы до того момента, где она останется опять одна.       Взгляд сразу падает на сидящую Виолетту, которая шепчет что-то Маргарите, разместившись рядом на пошарпанном диване. Она сидит спокойно; плечи расслаблены, руки сложены в замок, а грудь еле заметно приподнимается от размеренного дыхания. Кире до такого спокойствия очень далеко. Даже полного бака бензина не хватит на то, чтобы преодолеть это расстояние. И это выводит из себя вновь, заставляя рвано выдохнуть да покрепче кулаки сжать.       Глаза Малышенко бегло проходятся по Медведевой. Она отворачивается, а потом сразу поворачивает голову к Кире снова, будто увидев что-то паранормальное.       Смотрит пару секунд неотрывно, разинув рот, а потом головой мотает.       — Маргарита Степановна, ща в комнату надо ту зайти, ибо Саша идёт сюда, — шепчет ей, чуть ли не жалобно.       Бабушка послушно встаёт, направляясь в комнату. Её взглядом девушки провожают, а когда дверь закрывается, то сразу переводят глаза друг на друга.       — Чё это с тобой? — сразу сухо спрашивает Виолетта, взглядом скользя только по ней.       — А чё со мной? — брови к переносице сводит, пытаясь сделать недоумевающий вид, невзирая на то, что прекрасно понимает смысл вопроса.       — Ну, типа, ты другая какая-то, — опускает взгляд и теребит пальцы, хоть и не хочет этого. Желает Киру дальше рассматривать, потому что такой образ слишком чужд. И вместе с тем интересен.       На это Медведева только молчит. Вздыхает тяжело и глубоко, пытаясь набраться сил и уверенности в себе. Успокаивает себя тем, что глупые вопросы Виолетта задаёт неосознанно, не с целью вывести из себя.       Пять стуков.       Пять стуков, заставляющих вздрогнуть Киру.       Пять настойчивых и быстрых, потому что Саша не любит ждать.       Она сама делает шаги вперёд. Быстрее, чем Виолетта. Её опередить надо. Тут всё должно быть в руках Киры.       Оглушающие секунды, пока она идёт до двери, и такие же оглушительные удары сердца.       — Открывай, Наташа! — кричит Саша за дверью, стуча по ней непрерывно. От голоса кровь стынет в жилах. Она чувствует, как внутри всё клокочет, а глаза вновь болят от наворачивающихся слёз.       Несправедливо.       — Наташи нет тут, — голос сам не свой: она его даже не узнала. — Уходи, — добавляет неуверенно, лбом прислоняясь к двери. Всё никак не хочет упускать возможности избежать контакта с Сашей.       — Это кто? — начинает дёргать ручку двери, всё так же барабаня по ней.       Стуки отдают эхом в ушах Киры, заставляя её иметь одно единственное желание — скатиться по этой чертовой двери, прислонившись к ней спиной, и зареветь; однако от отчаяния она всего лишь тихо стонет, трясясь от нахлынувшего страха.       Саша не предвещает ничего хорошего. Предвещает войну.       Он всегда предвещает только войну.       Тягостное ощущение безысходности старается вычерпать из Киры последние остатки здравого ума. Но, всё-таки силясь совладать с собой, она проворачивает ключ в замочной скважине. Эти секунды, кажется, длятся целую вечность. Вечность, которая Кире точно не на руку.       Медведева тянет вниз ручку двери, ровно так же, как и её тянет вниз животный страх.       И вот, Саша собственной персоной в подъезде. Перешагнуть невысокую преграду ему ничего не стоит.       — Да ну? Кира? — улыбается, а язык заплетается. От обращения зубы непроизвольно сжимаются до скрипучей боли.       Не проронив и слова, делает пару шагов назад, чтобы дать ему пройти, а потом и вовсе оборачивается, уходя прочь в гостиную, чуть задевая плечом Вилку, стоящую в проходе.       Просто чуть ли не падает на диван, закрывая уши. Не хочется слышать его пьяные оры. Не хочется видеть его пошатывающегося. Не хочется.       Закрывает уши и жмурится так же, как и десять лет назад.       Так же.       Ничего не изменилось, кажется.       А когда холодная рука касается её бедра, чуть брезгливо и с опаской, то она, видимо, теряет контроль.       — Ты чё подскочила-то, а? — удивляется мужчина, вставая следом.       Пьяная рожа бьёт по нервам. Дерёт их. Разрывает всю Киру в клочья.       — Ты, блядь, ты… — у самой язык начинает заплетаться, как у наркоманки. — Я ненавижу тебя, — цедит сквозь зубы, нисколько не боясь последствий.       Вокруг туман. Впереди лишь ненависть стоит. И боль. И страх. Всё вместе.       Он тянет куда-то свои руки, и Кира готова поклясться, что задыхается. Воздуха категорически не хватает. И становится жарче, хоть и холодно.       Медведева заламывает его руки, ведёт на выход, чуть ли не толкая в подъезд. Хлопает входной дверью, оказываясь с ним вновь наедине. Даже внимания на босые ноги свои не обращает.       — Ты сломал меня тогда, — всхлипывает девушка, вытирая тыльной стороной ладони нос.       Тогда она ощутила, что значит боль. Рубит по живому, перемалывает вместе с костями, а потом лепит заново и начинает всё сначала. Боль ведь и не такое умеет. Она — единственное, к чему ни один человек, ни один организм на этой планете не способен привыкнуть.       Он мычит что-то нечленораздельное, заставляя Киру усмехнуться. Агрессия, которая поселилась в ней в тот день и которую она умела сдерживала, вмиг выходит из-под контроля. Она бьёт Сашу по лицу, толкает его, опешившего, заставляя впечататься в стену подъезда, и только хочет наброситься на него, избив до смерти, как сзади кто-то начинает оттаскивать.       — Маинький, потише, — шепчет на ухо что-то успокаивающее.       Кира, брыкаясь в чужих руках, продолжает что-то неразборчиво шипеть, ведь попросту не может подобрать слов.       — Даже отпиздив, до него ничего не дойдёт, — и эти слова Виолетты секут глубоко, рвут в лоскуты душу, оставляя новые зияющие раны. Потому что это, чёрт подери, правда.       И, как назло, снова всё в тумане. Кира не помнит себя, когда оказывается на обшарпанном диване, почти съёжившись там и тихо роняя слёзы.       Виолетта втихомолку на другом краю дивана сидит, иногда напоминая о том, что она рядом хрустом своих костей или скрипом.       И Кира лишь отрывками слышит, что кто-то вновь стучится.       — Воротила сейчас не в состоянии, — стараясь быть как можно тише, произносит Малышенко, но всё равно Медведева слышит это.       — Поняла, — доносится до ушей голос. Кажется, это Лизин.       И Кира отчётливо слышит, как Виолетта, не говоря ничего, просто опять присаживается на край дивана, заламывая пальцы.