Упоение вкусом красных огней

⠀Юная душа желала чего-то неясного. Юная душа неясная. Тёмная чёлка отчаянно забиралась в глазницы, желала обколоть их, умерщвлить и ослепить чернотой. Кожу на спине обжигало узорами: увядшими или только-только распускающимися розами, извилистыми змеями, облитыми яблочным сиропом и зелёнкой, драконами и молниями. Сильно чесалось, горело и напоминало о времени, порочном, как грешное нутро, шумном и скрипящем, как старые колёсики скейтборда, и скулящем, как дворовая битва за ромашку. Глаза цвета лунго и дикой ночи резали бледные стены, не фокусируясь на мимо проносящихся лицах. Это словно ехать на велосипеде, не вглядываясь в мелкие цветные пятнышки, что и остаются пятнышками. ⠀А дождь уносил своими каплями любые печали, оставляя лишь стабильную, такую неприглядную и гармоничную пустоту, спокойную. И возносил свою прекрасность в тёмных глазах. «Прекрасная погода...» — думалось Феликсу. По всему его лицу были рассыпаны мелкие крупицы, родинки, старательно выцелованные солнцем и зарницей. Веснушки, если назвать по-человечески. А руки прятались рукавами широкого свитера, коих у мальчишки бесконечное множество и ещё пару штук. И тот, что он забросил под кровать и позабыл. Запрятаны, сокрыты, укутаны, ведь кожа Ликса — холст. Исписанный холст. ⠀Каждый её кусочек грел на себе тёмный рисунок. Татуировки. Их у Феликса было больше, чем свитеров. По предплечиям растягивались чёрные мамбы с острыми языками. Их венчали крупные и пышные бутоны цветов: пионы, георгины, камелии и розы, и нецветущие тернии. На спине пылал дивный дракон с раскинутыми огненными крыльями и бурными потоками пламени. И цветы-цветы-цветы. Листья, кресты, кое-где тлели силуэты дев в простынях и с пышными волосами, обвивающими кожу. На запястьях тоненькие надписи и мелкие волки. И всё это великолепие, в коем Феликс ныне не находил красоту, меркло за одеждами. ⠀Он двигался вдоль коридора своего университета. Всё серое и мерзкое. Кто-то курил в туалетах, кто-то плевался сквернословиями на лестницах. Это всё не романтично, это не то возвышенное, чего хотела юная душа. ⠀Юная душа какая-то совсем пустая и исхудавшая. Потерянная и пресная. Подсолить бы и разорвать на кусочки, узреть яркую кровь и серебряные струны. Притронуться бы к ним, породить музыку. Юная душа прохладная, словно серое ноябрьское небо. Может быть, в декабре она принесёт красивые снежинки. Может быть, весной зацветёт. Может, так и утонет в чёрно-белом театре, где нет ничего ей желанного. ⠀Ли Феликс — мальчишка, что держал в руке и бутылку пива за гаражами, и сигарету за школой, и нож в узкой подворотне. Но Ли Феликс — не та душа, коя сгниёт от алкоголизма, передозировки, криминала. Не скурится и не увяжет во тьме. Она скончается во счастии. Или в своей гармонично-приличной пустоте. ⠀У Ликса были тату, пылесборники винила, глубокий томный голос и какая-никакая сила воли, не позволяющая безвозвратно пропасть в грязи и спуститься к этим растрёпанным жизнью подросткам, что он каждый день видел в университете, этих гадких, заунывных и странных. ⠀Нет, Ликс не «не такой, как они все». Кажется, ему доводилось наблюдать парочку тихих и невинных, парочку глубоких и многогранных, парочку талантливых и ещё троечку добрых, тёплых и ярких, как звёзды. Но люди-звёзды, они ведь такие ослепляющие, правда? С такими Феликсу было бы тяжело сдружиться. И к чему дружить? Можно ведь спокойно скитаться по темноте бытия и одному, зачем тащить кого-то в свои дебри? ⠀Он не желал оставаться один, он желал найти возвышенное. То, о чём поведала ему одна удивительная женщина, о которой он ещё вспомнит не раз. Но «как мне это, чёрт возьми, искать?». Нужен ли для этого друг? Один или два? Или сколько? Или они сами найдутся? Эти вопросы выжигали в сердце те же дыры, что Феликс выжигал на стенах, окнах, потолках и изредка чьих-то телах своими зрачками. ⠀У него не было друзей, был один недо-враг. Не было домашних животных, но была целая стая дворовых котов, мурчащих под окнами его дома, стоящего в ряду таких же домов, одинаковых, неинтересных, бледных, как и он сам, и скучных. Не было живой матери, но когда-то была прекрасная, волшебная, искренняя и мудрая мамочка. ⠀И ещё у Ликса было собрание современной классики Кирилла Рихтера. Летний Феликс бы сказал ему нынешнему что-нибудь вроде: «Серьёзно, классическая музыка? Дурак, она же совсем скучная и нудная! Послушай Linkin Park, Mindless Self Indulgence или хотя бы электронику IAMX, ну!». ⠀Только звонкая ржавеющая цепочка на брюках осталась от летнего Феликса, дерущегося в переулках, пьющего за дворами швепс, помешанный с дешёвой водкой из пластиковых стаканчиков с компашкой своих некогда друзей. ⠀И где же они все? ⠀Да где-то там же, за дворами, за многоэтажками, где-то в забытие, вместе с тем Феликсом, который находил красоту в каждом своём тату и набивал их с шипением и коварной улыбкой в мастерской тех друзей. ⠀Тот Феликс орал заученные тексты рок-песен своим подсевшим голосом на ложных связках и жизнь ему казалась чуть-чуть бренной, бестолковой, тлеющей в сигаретах, рычащей в ключах жестяных банок и по-простому весёлой. И ещё у него была крохотная мечта о пении, что больше походило на собачий лай, но его некогда друзьям нравилось. ⠀А сейчас Ли Феликс кривился от запаха перегара и любил аромат полевых цветов, звучание скрипки и свой ласковый бархатистый голос. Он напевал какие-то арии в спальне, распяв себя на кровати, подпевал дождю, что было так необъяснимо блаженно, чудесно, по-магически атмосферно. Даже в закромах университетской библиотеки его полушёпот заводил свою песнь, надломанную, плачущую и прелестную. ⠀Юная душа похожа на спичку. Стоит только поджечь одной-единственной искоркой, и потушить станет столь сложно, что и пытаться больно. Обжигало. Юная душа разглядывала воображаемые страницы призрачно пролетевшей жизни и не находила ничего боле высокого, чем нежное женское тепло и многоэтажки, среди которых загибались дети-дворняги. ⠀Ли Феликс прислонился к стене, вшил себя в неё и застыл, как лёд. В его ушах наушники с умиротворённой «Ophelia». Вокруг движения: кто-то суетливо махал учебником литературы, кто-то хохотал, глядя в экран телефона, кто-то пританцовывал, кто-то стоял также тихо и неподвижно, как Феликс, слушая музыку. «Интересно, что слушают?» — прометнулось в мыслях и смылось свистом песни, укутавшей его рассудок. Не так уж это было интересно. Значит, безразлично. ⠀В эту осень ему совсем безразлично. Тучи и ветер принесли с собой это чувство или так только казалось? Какова бы ни была истина, Ликсу всё же тоскливо. Немного грустно. Немножко скучновато. И в голове сотни вопросов о том, как же эту скуку развеять, как что-то найти, как о чём-то забыть, кто все эти люди возле него, кого он искал, кто нужен был ему... ⠀У Феликса скверный характер. Когда-то он мог своровать из магазина проволоку и отдать друзьям сорванцам, чтобы они затянули её вокруг горла котёнка безутешной кошки. Топить было как-то мокро. А убить нужно. Но не хотелось. И Феликс, слыша жалкие вопли, пищания и кошачий кашель, толкал всех сорванцов в сторону и сгребал котят в рукава, и отдавал на воспитание своим дворовым кошкам. ⠀Вырастали кошки, умирали кошки, всегда в его дворе были кошки. И это не скверно. А скверно то, что Ликс дрался за этих кошек, разбивал чужие лица в кровь, чтобы спасти какого-нибудь никому ненужного котёнка. Ликс вспыхивал, как лесной пожар и поджигал киоски, в которых ему не продавали энергетики и фруктовое пиво. Ликс лгал, хитро забирая себе последнюю сигарету из общей детской пачки и месил чьи-то, не помнил чьи, кости кастетом из блестящих перстней за ворованную зажигалку. Ликс любил крупные украшения, подвески, кольца, браслеты и цепочки. И их он тихонько сгребал в карманы на рынках, всё равно золото — простое железо, а драгоценные камни совсем не драгоценные. ⠀Феликс порой пропадал в философских мыслях, раздумывая о сути человека и смысле бытия. Такие штуки называют «вопросы о вечном». И когда он погружался в их осмысление слишком надолго, слишком на «вечно», кости сводило в судорогах и ломало на окровавленные щепки с торчащими ниточками-швами венками. ⠀Лёгкое покалывание разрезало позвоночник по телу чёрного дракона. Ликс зашипел. Снова задумался. Он помотал головой, освобождая себя из туманного лабиринта сознания. ⠀А в лете остался Феликс с хищной ухмылкой и волчьим станом. Сердце его, облитое кровью, какой только попало, окружённое темнотой и молниями, совсем разболелось, опечалилось и сгнило. Вместе с чьим-то белым-белым телом, заполненным шлейфом багрянового заката. ⠀Ликс из июня заставлял врагов проглатывать бенгальские огни с тлеющими фейерверками. Ликс из июля разбивал стеклянные бутылки о стены и разрисовывал их корявыми граффити. Ликс из августа — бунтарь, у которого забрали тот самый свет, что у него был, что освещал дорогу с осколками, окурками, собачьими косточками и гавкающими в спину ноющими друзьями-недрузьями. У него в карманах пустота, сожаления, крошки чьих-то зубов и трофеи с тёмных улочек — синяки, татуировки, шрамы. ⠀У него осеннего в карманах и душе пустота, тлеющие мечтания, где-то в разуме блуждало сожаление, а по сердцу била тоска. Не сладкая. Не солёная. Откровенная, плачущая и печальная. Такая, что хотелось умереть, лишь бы она пропала. Но такое чувство, будто она ни в раю, ни в аду не оставит. ⠀Осенний Феликс отвернулся от послевкусия дурных летний дней, у него остались рисунки на теле, веснушки на лице, гора украденных украшений и трещина на мобильном телефоне с уродской, но милой наклейкой-цыплёнком, который он как-то бросил в стену. ⠀Мама взрастила сына, кажется, не слишком плохого. И желающего стать хорошим. Ну, хотя бы тихим и недиким. Волки рыдали за его плечами, а он не выл им в ответ. Такой мальчик-скитание, бродящий по кромке бытия. Он не обнажал клыки, разлагался в воздухе, и тысячелетия ему не хватит, чтобы каждое тату растворилось. ⠀Шуршащий Феликс, как целлофановый пакет или удушающая плёнка. Ему душновато, испарины пота сползали по лицу, опадали и разбивались о широкие петли на вязке свитера, вешались на них. Он башня из игральных карт, спичек, ягод брусники, клубники, облитых бензином и ржавых болтов, если подуть на этот хлам — он разлетится в стороны, обратится в искры, в огонь и сожрёт всё вокруг. ⠀Феликс промотал мелодии в телефоне с царапиной и так и не содранной наклейкой. Взор опутал закрытые двери аудиторий, плитку на полу. На стене маленькая трещинка, кажется, говорила: «Привет!». «И тебе привет, трещинка» — глухо подумал Ликс. ⠀Мальчик-скитание подружился с тонкой ломаной линией в стене: — Какого это, жить на стенке? — Скучно. — А мне спокойно... или тоже скучно. Ты не знаешь, где найти любовь? — А что это такое? — Ясно, — нашёптывал Феликс в голове диалог. ⠀А что такое любовь, он и сам не знал. Но, наверное, это то, что он искал. Нет, он о ней мечтал. Мечтал обрести то чувство, которое осветило бы его душу, как то, что дарила ему мать. ⠀«Мамочка... я правда пытаюсь» — временами повторял Ликс. Он болтал не только с трещинами. Иногда ещё и с сухими листьями, с лужами. И хорошо, что не сам с собой. ⠀Юная душа была отзеркалена потерянными мутными глазами, скрывающими пламень. Юные души, как у Феликса, забивают кого-то или забивают их, или они загнивают в переулках, или они тянутся к пагубному свету, как к красной ленте, что способна вытащить их в свету, или их отправляют на мусорку, или на нефтеперерабатывающие заводы, растекаться в чёрные густые лужи. Растекающиеся души... ⠀У Феликса на руке болтался блестящий золотой краской широкий браслет, чёрный перстень на указательном пальце. Нужно выбросить все эти побрякушки. ⠀«Больно? Так умри же сейчас, пылинка...» — Феликс мирно поймал ладонью кусочек пыли и сжал его в кулаке. Безнадёжно, мрачно, меланхолично. Но красиво. Он и сам, как пылинка. Плутает где-то нигде. ⠀Пыль. Феликс сама тишь в человеском обличии, пока не загорится. У него на языке пенился привкус ягодной газировки, на груди вороны и лианы с цветами и надписью «Don't make me bad». «Не делай мне плохо», «не мучай меня». К кому были обращены эти слова, он уже не помнил, да и к чему помнить, если всё равно когда-то забудется. ⠀На ногах трещали кожаные берцы, такими удобно запинывать детишек, алкашей, давнишних приятелей. Такие красиво разбивали дождевую воду в лужах. Такие глухо топали подошвой и бренчали металлическими заклёпками у шнурков. А на шнурках можно было бы повеситься. Воробушкам и кроликам. ⠀Ликс насвистывал себе мотив скрипки, подпевая шипящим наушникам, сломанным на одно ухо, перемотанным алюминиевым скотчем. Лучшие друзья человечества — музыка и всевозможные виды клейкой ленты: синяя, чёрная, жёлтая, белая. Куда же без них? Феликс бы загнулся и треснул, как кусок ржавой проволоки, если бы не музыка и скотч. Провода, идущие от телефона к ушам и серебристые полосы неразлучимы. ⠀Мелодии сменялись одна за другой, все тихие, все ублажали слух нежнейшими звуками, гавкающими клавишами, скулёжными скрипками и рычащими гитарами. В одно мгновение что-то взревело особенно громко. Но не в музыке. Прямо перед Ликсом блеснула яркая красная макушка. Кровь забурлила и затекла к сердцу, сокрытому в шипах. ⠀«Нет, нет, нет...». Он вырвал один наушник, наугад потянув за провод. К несчастию, выпал рабочий. Ах, как жаль. Высокая стройная фигура с широкими плечами и коварной улыбочкой подлетела ближе: — Приветик, Феликс! — обрадовался красноволосый юноша. ⠀В миг Ликса заполнила необъяснимая и больше надуманная, будто нарисованая на гортани ярость и злоба, кою он так отчаянно прятал вглубь своей души, нанизывал на тоненькую леску. Однокурсник лишь улыбнулся. А ему уже хотелось его разорвать. Рождённый с клыками и когтями сможет их спрятать, но не лишиться.