Упоение вкусом красных огней

— Приветик, Феликс! — обрадовался красноволосый юноша. — Что тебе надо, Хёнджин? — хриплый недовольный тон сливался с разочарованными вздохами. ⠀Феликс совсем поник. Бушевания внутри него перетекали вверх-вниз, омывали рёбра волнами, пенистыми и щиплющими. Названный Хёнджином шире расплылся в улыбке и потянулся к нему руками, в попытках обнять. Но Феликс пошатнулся и оттолкнул от себя чужие ладони. — Ты такой мрачный, моё дорогое лютиковое соцветие, — волнение слабо колыхалось в его приторных словах. ⠀Хван Хёнджин приластился к стене рядом с Феликсом. Его юная душа не желала возвышенного, она тянулась лишь к темноволосому мальчишке с веснушками и татуировками, о которых он знал, которые замечал из-под воротников свитеров. — Что слушаешь? — промурчал он, зарываясь носом в шею с выглядывающими рисунками. — Не трогай меня... ⠀Тихо встрепетнувшись, Феликс отстранился. Ему в Хёнджине виделись лишь хищность и похотливость в ласкучем ванильном голосе. «Что ему такого нужно, боже?». ⠀На теле Хвана висела белая рубашка с нагрудным карманом, из которого он вдруг ловко достал мелкий желтоватый цветочек: — Это тебе. ⠀В артериях заискрилось раздражение. Поганые солнечные цветы. Не одуванчики. Ликса от них мысленно выворачивало и в голове не оставалось ничего, кроме тошнотворных лепестков. — Не надо. — Ну возьми, всего лишь букетик, — всё с той же дугой на губах шептал Хёнджин, — чтобы ты улыбнулся. — Не хочу... отстань от меня, — Феликс развернулся и отошёл к другой стене, спрятавшись в невидимой сфере музыки и покоя. ⠀А Хёнджин остался стоять и вглядываться в него. В Ли Феликса с его прикрытыми веками. «Красивый...» — думал он, восхищаясь. ⠀Если бы слащавость, пылкость, острота и нежность помешались друг на друге в бокале человеской души, то это была бы душа Хван Хёнджина. На его руках пульсировали узорчатые вены, идущие из-под рукавов рубашки. А по ногам струились такие же белоснежные брюки. И блистали яркие-яркие волосы, выкрашенные в клубничный цвет. Такие, что хотелось погладить, вкусить их сладость. ⠀Хёнджин нырнул рукой в чёрный кожаный портфель и вынул оттуда тетрадь с тёмной ручкой. Он раскрыл чистый лист, скользнул острым кончиком по бумаге. Все страницы были исписаны стихами: Люблю смотреть на то, как другие танцуют, В твои глаза, и губы, что, наверное, нежно целуют... ⠀Поэзия лёгкой руки и игривой души. Его душа никогда не таила в себе тяжкого греха или спичечного огня. Может быть, только похоть, отражённую игривым голосом и мокрым языком, нализывающим пухлые губы. ⠀У Хёнджина прелестная метка красоты под глазом, родинка, если по-человечески. И гелевые стержни в брюках. И строки стихов, вырванные странички, разложенные по всем карманам. Кто разберёт эту странную писательскую натуру? Ту, что охвачена мечтаниями, лирикой, ту, что ищет вдохновение и находит во всём самом неясном или до боли очевидном. ⠀Казалось бы, у поэтов души возвышены в небеса, летают себе там и превозносят свои чувства. А у Хёнджина было по-другому. Вывести стихотворную строку ему, как выкурить дешёвую сигарету. Высок в его писаниях лишь Ликси, коему посвящена вся толстая тёмно-бордовая, винная тетрадь. И ещё одна синяя, больше похожая на книгу, исписанную тоненькими буковками от форзаца до нахзаца. И никто никогда её не увидит. Ну, может быть, когда-нибудь Хёнджин покажет её Феликсу. ⠀Ведь он любит Феликса всем своим алым сердцем и поэтичной душой. ⠀Примостившись к морозному бетону, он чёркал ручкой по светлым листкам в клетку. И чувства его не умещались в эти клетки, и в тетрадь, ни в одну, и не во все. Стихотворения о его влюблённости выписывались ещё с июля и до сих пор. А Хёнджин, такой забытый мальчиком-скитанием в наушниках, никогда не сумеет позабыть о своей любви, непонятой и непонятной, неувиденной и неощутимой. ⠀«Почему ты совсем не замечаешь моих чувств к тебе, Ликси?» — эх, хотелось бы подойти и спросить об этом у самого Феликса. У Ли Феликса с восхитительными веснушками и резными глазами. Хёнджин блистал, горел и сиял, смотря на него, на такого далёкого, хотя он дышал лишь в нескольких шагах, на такого великолепного, словно произведение искусства в картинных галереях. ⠀У Хёнджина дома сотни сборников поэзии и радио. Временами он заводил волну и танцевал в своей маленькой комнатушке, запинаясь о коробки с книгами. На полки денег не нагребалось, а картон всегда спасал. Были у него мысли потанцевать и с Феликсом. Наверняка, это был бы какой-нибудь недо-вальс с запинками через каждый шаг, с долгими кружениями и улыбками. Но, кажется, Феликсу эти мысли чужды, слишком. ⠀Счастливая улыбка переменялась ехидной ухмылкой. Хёнджин разглядывал почти спящего парня у бледной стены. Да что стена. Пред Феликсом меркло всё: солнце становилось серым, бушующие океаны выцветали и поля алых маков теряли красноту. Он смотрел долго, слишком, неприлично долго и чересчур внимательно, влюблённо, заворожённо. Ты в себя вобрал все краски мира, Завидев облик твой, я вижу в остальном лишь серость. Но ты меня не видишь. Что за сила Тянет к тебе меня, но даже-даже не касается тебя? Любовь, привязанность, тепло, необъяснимая проникновенность? И я бы вырвал это из души своей, Если б она сама себя не порвала... ⠀Он подул на червлёную прядь чёлки, крадущейся к тёмно-карим глазам с отблеском осеннего леса под негреющим солнцем, и опустил ручку. Глаза пробегались то по строчкам, то по Ликсу, что потихоньку начинал оживать. Опять болтал с трещинами. На мгновение их взгляды пересеклись. И всё по обыкновению: Хёнджин расплылся в улыбке и изящно махнул пальцами, а Феликс хмыкнул себе под нос и отвернулся обратно к трещинам. Увы, они собеседники поинтереснее. ⠀И Хёнджин не понимал, чего в нём было такого, что отталкивало Ликса. Только ли усмешка? Он раздумывал об этом часами, долго настолько, сколько раздумывал Феликс о чём-то своём высоком. «Ты даже смотреть на меня противишься. Что же тебя отвращает?». ⠀Студенты начали по-тихоньку толпиться в кучку. За ней не видно Ликса. Постояв ещё немного с висящими руками, Хёнджин шмыгнул в аудиторию. Он прижал тетрадь со стихами к своей груди. И шагнул к опечаленным скукой задним рядам. Где-то там же притаился и Феликс. Увидев его тусклые глаза, Хёнджин зажёг свои и присел рядом, оставляя ещё одно место между ними свободным, и, про себя молясь, чтобы никто его не занял. — Доброе утро, дети, — уныло протянул преподаватель. ⠀И это все его слова, которые Хёнджин услышал. Пустующее место на лавке между ним и Ликсом так и осталось незанятым после трещания звонка. И Хван скользнул ближе. Он опёр голову на кулак и вновь вгляделся в милого Феликса. Улыбка сама сочилась из души. ⠀А его юная душа пусть и не самая чистая, не самая яркая, но влюблённая и искренная. — Эй, соцветие, — тихо шикнул он. — Тс, не отвлекай, Хёнджин. — Сдалась тебе эта философия... — Хватит, — Ликс грубо фыркнул, закрывая уши ладонями. ⠀В ответ на его крохотный сдавленный гнев Хёнджин аккуратно докоснулся нежных рук и лёгким движением опустил их, заставляя Феликса глянуть на него тусклым взглядом: — Ну что?! — он шепнул так громко и злобно, как только возможно, и отвернулся обратно к учителю, пытаясь вслушаться в лекцию. — Ты не взял мой цветок... — напомнил. — Мне не нужны твои цветы. — Тогда, может быть, поговорим, Ликси? — протянул Хёнджин ласкучим, поглаживающим голоском, аж затошнило от передозировки сахара. — О чём ты хочешь поговорить? ⠀Сжимаясь, сковываясь и томясь, Феликс начал суетливо записывать что-то в свою тетрадь. Что-то о тех же штуках, вечных вопросах. Хёнджин придвинулся ещё ближе и погладил его по бедру под столешницей: — О нас. — Фу, боже, — юноша резко отдёрнулся, скидывая с себя чужие пальцы. — Хах, — надоедливая и ненавистная ухмылка засветилась на лице, стереть бы её к чертям и жить себе спокойно, — ну прости, Ликси, не отворачивайся. — Да что ты хочешь? — Тебя, — мигнул Хёнджин, а Феликс опять тяжело вздохнул, — ну вот, я всё испортил, и так постоянно, да? — на миг даже стало грустно, совесть что ли? — Ну же, Ликси... — Прекрати меня так называть, мерзко звучит. — Феликс, — всё же исправился он и хрустнул костяшками, любуясь каждой вкрапинкой веснушек на чужой коже, — Ты спросил, что я хочу. Я хочу задать тебе один вопрос. — Ты можешь не получить на него ответ. ⠀Хёнджин оглядел причину своего рвано бьющегося сердца, выдохнул и увёл взгляд куда-то вниз: — Ты меня ненавидишь? — Дурацкий вопрос. — Ох, ну так задай сам, недурацкий, — взор его потупился. ⠀Он ещё раз посмотрел на Феликса, прежде, чем открыть свою тетрадь на чистой странице. И исписать её стихами. ⠀Тишина в молчании осыпалась на плечи тяжкими соринками. В попытках смахнуть её Ликс взглянул в окно — серое, на потолок — безоблачный, и наконец на белый клетчатый лист, сквозь который виднелись просветы и закорючки букв, выписанных на предыдущем листке. — Чего ты там такого пишешь? — Это тоже дурацкий, — отмахнулся Хёнджин, — моя очередь. Почему ты ненавидишь меня? ⠀Феликс дрогнул и перестал записывать лекцию. Ручка чуть не убежала из пальцев, гадкая предательница. ⠀Юная душа задумалась. В ней жила ненависть, но была ли это ненависть к Хёнджину или к самому себе, или к его пошлости с коварным бурящим взглядом, может, к мутной скуке Ликса или к этой жизни, отнявшей самое светлое? Потому ли он отталкивал Хвана? — Мы слишком разные, — так проще, проще просто махнуть. — Да перестань, ну, — улыбнулся Хёнджин, подвигаясь ближе, чем было дозволено, — мы могли бы и подружиться... — И сейчас ты скажешь, что изо всех сил попытаешься сделать меня счастливым, вернуть к яркой жизни, полной смеха и радостей, и вообще я совсем погас, а ты заставишь меня сиять, да. Мы об этом уже говорили, Хёнджин. Мне не нужны твои попытки. И я не хочу той жизни. ⠀Старательные клятвы, или просто опустошённые заученные обещания поэта изливались из горла, царапая до горьких ран. Выплюнув их все, Феликс стих. — Хорошо, тогда... — Хёнджин замолчал, опять всё испортил, — м... — Именно. ⠀Глаза Ликса так и не одарили своим блёклым свечением. А так хотелось за ним понаблюдать, как за северным сиянием или искрящимся звездопадом. Хёнджин помрачнел, снова посмотрел на Феликса. И улыбнулся: — А я всё же попробую. — Попробуешь что? — Стать твоим другом. — Запрячь своё самодовольное лицо и оставь меня в покое, — ручка разодрала бумагу резвым почерком, бунт в сердце Феликса нарастал, нет, ему ведь не нужна эта дружба, ему не нужна эта мерзкая гримаса, как Хвану нужны его родинки и очи. — Тебе моё лицо не нравится? — будто прозрев, усмехнулся Хёнджин. — Мне в тебе вообще всё не нравится! — И что же? — и вновь замигала ехидная улыбка, танцующая с бровями и плавающим языком. — Всё. — А мне нравятся твои глаза, — сказал он еле слышно, а в мыслях просил лишь о том, чтобы искупаться в этих чарующих глазницах снова. ⠀И Феликс на искренний шёпот с немой мольбой повернулся. Его глаза взаправду красивы. Тёмные ресницы обрамляли их редкими полосами, почти незаметные искорки света играли на радужках. И этот околдовывающий цвет, скрывающий в себе дремучую или дремлющую чащу с раскидистыми в ночи деревьями, озёрами-зеркалами и приглушённым мерцающим блеском. — Я влюбился в них до беспамятства, Ликси... ⠀В своих мечтательных хвалениях Хёнджин качал головой, пальцами вшивался в щёку и грезил о том, чтобы однажды и к щекам Феликса прикоснуться. — ... Я сказал, не надо меня так называть. — Они похожи на поздний зимний вечер, в них снежинки сверкают. Волшебно, мой самый любимый цвет, самый чарующий, — откровенничал Хёнджин, продолжая широко лыбиться, а Ликс лишь тихо пыхтел, — Дашь мне шанс? — Чтобы ты воткнул этот шанс мне в спину, как нож? Нет, спасибо. — Ты кем меня считаешь? — уж было хотел усмехнуться, от веселящей глупости... шанс, как нож? — Высокомерным идиотом, которому захотелось поиграться. ⠀Парта, вся в каракулях и замазке, слабо колыхалась от скорее в конвульсиях трясущейся, нежели пишущей ладони. Ликс изматывал мучениями бумагу импульсивными предложениями, расставляя хаотичные точки. А Хёнджин отчаянно переубеждал его, точил нож, чтобы выбросить его куда подальше: — Ты просто не знаешь, за что зацепиться. И не знаешь меня. — И не хочу узнавать. Были у меня такие друзья, как ты, — вспоминать их не хотелось, да и толком не вспоминалось, это прошлое, это не то, — сгнили во дворах. С дьявольскими улыбочками. ⠀На лбу от духоты родилась капелька пота, стекла по носу к губам и оградила солью. Феликс тяжко задышал себе в руки, что начинали содрогаться. Строки уплыли, куда-то потерялись. Только голос проклятого Хвана прорезал изнутри, без всякого лезвия: — Возьми цветок. ⠀Цветок ютился в фалангах. Ему всё же суждено увянуть. Но это не столь важно. Важно то, где он умрёт — в безнадёжном кулаке Хёнджина или в карманах Феликса. Лепестки, бархатистые и солнечные, цвета, как у одуванчиков, поглаживали кожу, приятно щекоча. «Феликс, ты должен это ощутить, это чудо такое же, как и ты...» — думал Хёнджин, терзая себя тем, что мальчишка щекотал только его нервы. Он оставил мелкий лютик на парте и проехался по лавке дальше. ⠀Как-то даже одиноко. Без этого бесячего шёпота. Ликс ещё раз посмотрел на него. А он улыбался, просто и мило. И не было в той улыбке совсем никаких дьяволов, но были странные искры. Феликс вздохнул, опять что-то записал и притянул к себе жёлтый бутон. ⠀«Что же ты хочешь?» — немо спрашивал он у Хёнджина. «Ты так прелесен, Ликси, улыбнись мне, что же тебе мешает?» — немо спрашивал Хёнджин у Феликса, — «Улыбайся со мной...». ⠀В воздухе кружили иглы, впивающиеся прямо в мясо. Раздражало. Ликс бросил цветок в карман брюк. Там же ютились опавшие листья, звёзды, темнота и ещё желтоватые сухие веточки. — Спасибо, Феликс. Я так люблю тебя... — Хёнджин кивал и не переставал улыбаться всем сердцем, своей душой. — Иди ты... ⠀Юная душа Феликса металась. Постоянно. Не хотелось ей такой любви. Хотелось ей возвышенного счастия, настоящего, такого, казалось бы, далёкого, а Хёнджин так уверял, что сумел бы подарить его, так может быть, протянуть ему руку? «Ни за что!» — твердил Феликс, таящий в себе чьи-то наказы. ⠀Сколько же раз уже отзвучало это признание «я люблю тебя»? Слишком много, чтобы помнить. Но Феликс на него не отзывался.

***

⠀В сентябре, под укровом дождя и пелены тёмных туч, город тонул в грязной мутной воде. Холодный университет не грел. Солнце куда-то подевалось. Лето ушло. Слишком быстро и резко. Как это и бывает. Хёнджин, вжимающийся в стену универа, писал свои стихи у самой двери, думал, где бы ему взять зонт. «Слишком мокро... сыро, слякотно, кошмарно...». А когда заметил отдаляющуюся знакомую фигуру, подумал о том, как прекрасен Феликс, шествующий по лужам сквозь капли без всякого укрова. — Эй, Ликс! — крикнул он в спину тёплого широкого свитера. ⠀Меланхоличный бредущий мальчик, прячущийся за молочными узлами, обернулся. И тогда Хёнджин отлепился от стены, перепрыгнул ступени крыльца и, пробежав сквозь прохожих и скопленные асфальтом лужи, замер прямо перед ним: — Ты такой невообразимо красивый, когда прячешь слёзы за дождём... ⠀Сердце забилось быстрее. Дыхание перехватили крылья бабочек. Это называется любовью? Или всего лишь слабость, мимолётное вожделение, побуждающее исписывать синеватую тетрадку лирикой сердца? — Что ты несёшь? — попятился Феликс. ⠀В воде и на ветру он был похож на маленького котёнка. Так и хотелось прегреть его в своей куртке. Слишком жалко, слишком он потерян, растоптан, разбит на осколки и комки спутанной от ливня шерсти. — Ликси, — Хёнджин зацепился за край вязанного рукава, а в его глазах всё ещё мигало восхищение и сияние. — Ты!... ⠀Под гнётом непогоды и плетью падающих мокрых кристаллов Феликс вырвал свою руку и прикрыл ей промокшую макушку. Его роговицы совсем раскраснелись. Щипало и болело. Он правда плакал. — Мне так жаль, честно. ⠀У Хёнджина жгучий, сочувствующий и почему-то гадкий говор, и слова говорились сами. — Да плевать я хоте... — Я тебя люблю, Ликси, — жалостно проронил он, словно стеклянную бусину, разбившуюся о тёмный асфальт, — и это... тоже правда, — и он взял Феликса за руку, утягивая её к своей груди, — люблю. ⠀На его губах показался солнечный свет. Это он так улыбнулся, настолько откровенно и искренне, насколько только был способен. И одарив поцелуем чужую ладонь, помахал кончиками пальцев, и медленно скрылся где-то в тумане. Уплыл домой по ледяным лужам. ⠀И появился на следующий день с той же улыбкой. А Феликс с рваными нервами. ⠀Тогда-то у Хёнджина появилась любовь, а у Феликса враг. Ведь такому, как Хёнджин, уверенному в своей вечной демонической победе, коварному и ухмыляющемуся, не дано любить такого, как Феликс, ищущего что-то за пределами простого и низсшего, что-то высокое, на уровне небес. ⠀Но когда-нибудь всё это треснет, начиная от побед, заканчивая высотой. А с высоты ведь больно падать.

***

— Помнишь, как я признался тебе в любви? — спросил Хёнджин, записывая стихи. — Мельком, — ответил Ликс, записывая лекцию. — Ты тогда плакал... — А ты не спросил почему. — Я знал. ⠀«Мама...» — подумали оба. ⠀Бубнёж учителя их уже не волновал. Оба притворялись, что записывали нечто важное, нечто прекрасное. Но Хёнджин просто рисовал какие-то понятные лишь ему узоры на полях, а Феликс сто второй раз обводил слово «Тема». ⠀Хёнджину было больно от тоскующего Феликса, а Феликсу, казалось, было чуть-чуть одиноко и капельку тоскливо, как те капельки, что приносила осень в дождях и чьих-то признаниях. — Я сказал, что мне жаль. Но... — Хёнджин разглядывал свои дурацкие рисунки, ковыряя ногтями страницу тетради, было страшно, — если хочешь спросить, что я думаю... — Не хочу. ⠀Было страшно задеть. Тронуть в чужом треснутом сердце не ту струну и сфальшивить всю песнь. Хёнджину слишком жаль котёнка. «Ты же вот-вот замурчишь и расплачешься, Ликси...». — Мне кажется, тебе следует отпустить. И жить дальше так, как желает того твоя душа. — Моя душа желает того, что тебе непонятно, — отталкивая, плюнул Феликс и выпустил из своего плена несчастную шариковую ручку, погрызанную не зубами, а когтями. — А ты уверен, что это точно твоя душа? — и Хёнджин тронул там. ⠀Он отложил тетрадь в сторону. Ему было трудно дышать и совсем нехорошо жить от чужих непризнанных страданий. «Ты пытаешься не замечать, что тебе плохо, да?» — подумал он. Смотреть на блёклого Феликса невыносимо. Хёнджин ведь видел его когда-то пьющего во дворах соки, пиво, видел его с котятами в рукавах, видел в туалете универа с сигаретами, кучкой приятелей и бренчащей музыкой в телефоне. А теперь он и сам стал котёнком, которого никто не спасёт от проволочной удавки на шее. Только Хёнджин попытается, а его оттолкнут. — Я понимаю, что ты меняешься и тебе хочется осознанности. Я не говорю возвращаться к бутылкам и косякам, я рад, что ты это оставил. Но, Ликси... ⠀Схватившись опять за синеватый трещаший стержень Феликс поставил ручкой двадцатую точку в конце страницы, глянул на Хёнджина и шмыгнул носом: — Ну? — Ты гаснешь, — уж совсем печально, скрещенные руки на хвановой груди не могли сдержать его ноющую, прямо ревущую грудину. — И что с того? — Ну... ты так умрёшь, — томно ответил он, цепляясь за биение, трепыхающее рёбра. — Какое тебе дело вообще? — Я ещё не успел тебя поцеловать, — Хёнджин игриво подмигнул. ⠀А Феликс вспыхнул и поднял руку с грубым возгласом: — Извините, можно выйти? ⠀Про себя Хёнджин почти плаксиво растянул одно-единственное: «чёрт». Вся мелодия надломилась. И Феликс ушёл, оставив его одного. Ушёл куда-то в туалет. Но не курить или слушать музыку. А бить стены и орать в них, сжигая своим пламенем юной зверской души. ⠀Всё же Хёнджин не дьявол, не высокомерный ублюдок, что сопьётся в мусорных баках, не коварное чудовище, способное на удар ножом по спине. Но порой он думал о своих словах только после того, как освобождал их. И жалел об этом, задевая эту чёртову душонку Феликса с её глубокими мечтаниями и метаниями. Может быть, поэтому его и недолюбливали. За его собственную чёртову душонку с её игривыми, чутка пошлыми и флиртующими капризами. Дети. ⠀Треск звонка уже расползался по коридорам. Хёнджин быстро закинул свою тетрадь-сокровище в портфель и метнулся прочь из аудитории. Он бежал к Феликсу. А куда ему ещё? Как Ликс бежал на спасение ненужных котят, так и Хван бежал к своему котёнку. Потому что нужно спасать. — Тварь! — крикнул Феликс, врубая свой кулак в стену. ⠀Он пинал кафельные плитки, распуская по ним тоненькие паутинки трещин, будет с кем поговорить. Кровь сворачивалась в слишком тяжёлое для его тела нечто, тянущее на дно. Ноги подкашивались. ⠀«Первый поцелуй... это ведь что-то запредельно личное и интимное, как ты можешь прикалываться со всем, что на язык летит, а-а-а, ненавижу! Придурок!». Первый поцелуй для Феликса — это событие, что в его мыслях меняет жизнь. Это тот самый предел доверия, самая высокая любовь и почти ритуальная близость. То значимое, с чем он не пошутит. То надуманное и вознесённое им самим. То, что он не подарит просто кому-то. — Ликс! — Хёнджин ворвался в пустой туалет. ⠀Только Феликс здесь дрожащим телом оседал на пол. — Ликс... прости меня, — он шагнул ближе и присел на колени, — я переборщил. Не злись... ⠀Рука Хёнджина охватила потную руку Феликса и притянула к нежным губам: — Я изрисую поцелуями твои ладони, но не притронусь к губам, если ты сам того не возжелаешь. ⠀Он оставил несколько кротких, проникновенных и наполненных поцелуев на белой кисти, покрытой венистой сетью. Они укрыли плавным, едва ощутимым и почти невесомым шлейфом влаги и услады. — Прости, — оторвался Хёнджин. — Т-ты... идиот! Терпеть тебя не могу, — Феликс поднялся, обжигая жестоким и сухим низким голосом, — Я прощу только потому, что ты не стоишь моей злости... — и он всё ещё палил свои слова со злобой. ⠀«Для тебя так важен первый поцелуй? Как мило...» — благо не вслух шепнул Хёнджин и встал с кафельного пола. Он приблизился к Феликсу и взял его за руку, обцеловав костяшки: — Я ценю твоё прощение. — Пусти... ⠀Виски завибрировали. Феликс дёрнул запястьем. Кончики его пальцев отмирали и изредка вздрагивали. Чутка окровавленные кости тянуло и перевязывало. — Ты вырвался также, как и в тот день, когда я сказал, что люблю тебя, — Хёнджин вспоминал, даже слабо радовался. — Ты схватил меня также. — И всё равно... меня это утешает, — тихо проговорил Хёнджин с ласковой улыбкой. — Мне пофиг, что тебя там утешает. ⠀Неизменно лязгающие цепочки на шее, укрытой красными волосинками, подыгрывали новой призрачной песне. Под её звучание Феликс вышел из туалета, оставив Хёнджина стоять под тусклой лампочкой. А вокруг лишь белый кафель. Где-то серый, где-то сломанный и треснутый. Он нырнул в карман брюк и загремел ключами... — Мы утешим друг друга вместе, Ликс. ⠀...ключами от дома Феликса. ⠀От пустого дома, в котором остался запах женских духов, ваза с цветами и пустая спальня его мёртвой матери.