Упоение вкусом красных огней

⠀Ликс очерчивал мягкие сладкие губы языком, гладил то плечо, то цепочку, растекался во рту тягучим вкусом листвы, изумрудной кроны, одуванчиками и лютиками под каплями росы. Хёнджин пожирал его, мычал и выдыхал сквозь поцелуй. Совсем не смелые, но жутко желанные касания соединяли их воедино. Феликс смачивал почти не ощутимый поцелуй пикантной слюной. ⠀Изумительный обряд завязывал шеи, руки, солнечные сплетения, сливал. Боясь отстранения и прекращения очаровательной пытки, Хёнджин слабо толкался языком. И теперь страшился уже спугнуть Ликса. Но тот принимал мокрую жажду в свой рот, обнимал её, задыхался и упивался ею. Цветные круги перед замкнутыми глазами красились в огненно-алый. Прикосновения были столь невесомы, что погибнуть проще, чем терпеть их, хоть это так прекрасно. ⠀Феликс знал, что разобьёт Хёнджина, как только прекратит целовать. И дабы смягчить его погибель, мягко-мягко уложил руки на его плечи, обнимая со всей лаской. И немного с тоской. Он медленно отстранился, напоследок чуть прикусив порочные и, как не прискорбно, любимые губы. ⠀Поцелуй растаял, огладив шлейфом пушинок и лёгкой мяты, в общем, блаженным. Хёнджину грех печалиться после таких даров. Да, все поцелуи на губах Ли Феликса его. Но всё же немножечко грустно. ⠀Грустно выпускать и отдаляться. Он тоскливо вздохнул, распахнул сверкающие глаза. Ликс смотрел прямо в них. В его радужках тоже блеснул красный блик. Может, это просто волосы Хёнджина отразились во мгле. Но Феликс словно выжидал, готовый измучить ещё сильнее. Он забрал корону у воцарившего молчания и свергнул его такими чистыми возвышенными словами: — Я тоже тебя люблю. ⠀То самое великолепное чувство, когда мир переворачивается, останавливается и начинает существовать только для этих двоих. Бенефис. Хёнджин приютился ближе. Его пальцы, забравшиеся под футболку Феликса, царапнули пламя дракона и потонули в нежных пионах. Они просто смотрели друг на друга, любуясь. Дождь прекратился и остался в воспоминаниях сладким отпечатком. Взор Ликса напитывался светом и теплом, вытягивал его из Хёнджина и дарил в отместку свой прелестный венец ночной темноты. ⠀Улица, луна. Потерялись где-то на полотне, что они затолкали подальше в мозг и выключили там все лампы, чтобы отдаться сердцам друг друга. Чтобы просто наслаждаться. Кажется, Хёнджин слишком долго не моргал или просто растрогался, но склера его покраснела. Мелкая слеза вытекла из глаза цвета корицы, которой пахло его тело, пополза по щеке. Феликс плавно приложил к его лицу свои пальцы, забирая вместе с сердцем и слёзы, наглец. — Правда люблю тебя, Джинни... — басистый голос, что бархатно пел в его, и почти в их спальне, пискляво дрогнул, — счастье моё, я сплю? ⠀Скитающийся Ликс слишком устал представлять эти блистающие очи, эти светлые руки с рельефными мышцами и паутинами из артерий и вен, эти бёдра, которые так хотелось ощущать своими, эту душу, которую хотелось увязать со своей и прогореть в котле ада. Вдруг, он правда спит? — Мне столько раз снились эти слова. Я повешусь, если проснусь, — хныкал Хёнджин. — Я никогда не смогу их отмолить... — Если я, — юноша запнулся, потерял взгляд где-то на полу, — м-м, если я твоё счастье, зачем тебе это отмаливать? ⠀Сладко. Феликс затянулся обескураживающим запахом своего нынешнего возлюбленного, скурил это самое счастье и, скомкав тревогу, как бумажки с бездарными стихами, которые он пробовал писать для Хёнджина, свалился вместе с ним в кровать матери, перезаправленную на сотни раз, лишь бы её духов на простынях не оставалось. Ему теперь глубоко насрать, чем пахло от постельного белья, чем пахли его свитера, дождь и осень, он желал только Хёнджина, как и Хёнджин желал его. Если бы спальня наполнилась ядовитым газом, они бы всё равно припали друг к другу, как мотыльки под стеклянным колпаком. — Я хочу тебя, Феликс, — последнее, что услышал Ликс до того, как содрать с себя личину исправляющегося мальчишки в поисках настоящей любви и так до трясучки берегущего первый поцелуй, ведь мама говорила: «отдай его тому, с кем будешь по-настоящему счастлив». ⠀Такого Ликса почти не осталось. ⠀Да, он вышвырнул из своей юности разбавленный алкоголь, пылящий табак и дворовые зависания на «падиках» и в мокрых переулках. Нет, он никогда не терял своих клыков и когтей, что страстно врезались в грудь Хёнджина, тающего под ним. ⠀Феликсу не нужно было ни пиво с аскорбинкой, ни дешёвый коньяк с энергетиком и вишнёвым соком, он опьянел уже от пальцев под своим бельём. От пальцев, сжимающих, притягиваюших и объединяющих Хван Хёнджина и Ли Феликса в одно целое чутка похотливое нечто, стонущее и ёрзающее. Ликс дико улыбнулся, засмеялся потолку и впился в чужой рот с третьим поцелуем. Это тоже для Хёнджина. — Всё, блять, для сраного Хёнджина, — шипел он через его губы, — для тебя, только тебе. ⠀Пряные объятия? Будоражащие поцелуи? Катились бы они к чёрту. Сейчас Феликс хотел заполучить своё счастье целиком, без церемоний и высокой романтики. ⠀Так низко пал... а Хёнджину так нравилось видеть его таким. Ну хорошо, порой он сипло шикал на пылкие касания с режущими ранами. И Ликс извинялся за них, окрашивая грубые поцелуи своим блаженным трепетом и неуловимыми эфирными соприкосновениями с шёлком потеющей кожи. Он упал с поцелуями на грудь. — Ах, мне так хорошо! ⠀Мимолётная нежность сменялась на короткую жёсткость и обратно. Хёнджина пробивало на крик. Пульс скакал также, как и деяния Феликса. — С ума сойти, в этой комнате... — ненадолго отстранился он от твердеющего соска, — сука, ёбаный презерватив, — Ликс чмокнул розовую бусину и поднялся. ⠀И Хёнджин последовал за ними, прижимая к стене, налетая с новыми поцелуями. «Можно я оставлю на тебе засос?» — донеслось до ушей и Феликс отдался. Новые красные рисунки на скверных татуировках были завораживающе красивыми. Он не видел их, но знал и убеждался в этом, слыша довольные усмешки Хёнджина. Так до спальни Феликса они ещё долго не дойдут, выжрут, купаясь в своих ласках, оседая на паркет, удерживая и вылавливая друг друга, душа чувственностью. ⠀Кое-как преодолевая дрожащие шаги, они долбились руками в стены, как за последнее, что могло помочь устоять на подкашивающихся ногах. Уже почти у самой двери. Феликс поддался ватному телу и намеренно свалился на колени. Зацеловав пах Хёнджина, он довёл того до громкого стона и глухого удара по стене. Кажется, она затряслась и покрошилась штукатуркой. ⠀Но это всё оказалось слишком ничтожно, когда Хёнджин и сам сел перед ним и, хорошенько вылизав впадины у ключиц, надавил коленом на пылающий бугор в штанах. Феликс зарычал и грозно поднялся. ⠀Они не могли больше терпеть, игру пора было заканчивать. ⠀Ввалившись в комнату, они сразу рухнули на мокрую постель, прошипели друг другу на уши, ощутив резкий мокрый холод, и забылись. Хёнджин навис сверху. Отчаянно содрогнулся в попытке дотянуться до проклятой тумбочки. И сдался, охватив лицо Феликса ладонями. Губы гладили каждую веснушку, колено всё ещё упиралось во вставший член. ⠀Грязно. Похотливо. Всё, как любил Хёнджин. Но Ликс сумел опомниться, вырваться из-под него и достать пачку салфеток с презервативом. Он вручил его парню, мило и даже невинно надеясь на то, что его примут. — Думаешь, подойдёт? — дерзко ухмыльнулся Хёнджин, смахнув свои кровавые волосы с затуманенных глаз. — У меня был шанс всё сравнить. — Какой ты наглый, — прошептал он и закусил контрацептив зубами. ⠀Дёрнул Феликса за локоть, он подхватил его на руки. Прогулка под дождём всплыла в памяти светлым отголоском. Но тогда Хёнджин держал не так. Тогда его руки не горели настолько сильно. Тогда он был весёлым, как ребёнок, погружённый в свои грёзы о Ликсе, сладко ютящимся на руках. Теперь он мог не грезить, а брать. ⠀Он осторожно прошёл в комнату и уложил Феликса в покрывала, вытягивая их из-под разрисованного тела. — В какой позе ты хочешь? — усмехнулся он своей аурой. — С которой ты всё это начал. — Ха, заметь, не прошло и двух недель, а ты уже весь мой, — Хёнджин ехидно улыбнулся, за что получил грубое сжатие предплечья, это Ликс наклонил его ближе к себе. — Я могу передумать. — Я тебе подчинюсь, не переживай, — поддался, — Только дичай. Дичай так, — и щёлкнул мальчика по лбу, — у меня такое чувство, что в такие моменты ты забываешь про всё, кроме меня, а это приятно. — Ах ты... — Хорошо-хорошо. Дичай, только рядом со мной, когда я так близко, — улыбнулся Хёнджин и погладил по рёбрам. ⠀Та самая истина, которую они оба понимали — Феликсу нужно меньше думать, чаще сходить с ума и забывать о шатком рассудке. ⠀Жарко. Волосок от погибели духотой. Хёнджин обцеловал мягкие бутоны камелий, прикусил ветви, опустил руку ниже. Он заполз ей под штаны Феликса. Пальцами свободной руки повернул его подбородок, заставляя смотреть на себя, и прилёг сбоку. Его ладонь провела по твёрдой плоти. От малейших прикосновений Ликс изнемогал во вздохах и заглядывался на блестящие глаза Хёнджина. ⠀Его обуяло упоение. Настолько, что он закусил зубами спадающие красные волосы. На вкус, как огонь. ⠀Он сорвал с себя одежду и подался ближе, протираясь грудью о хванову футболку, что задела цепочки. Феликс зацепился за них пальцем и со звоном притянул демона к себе, опять полез целоваться. Обнял руками шею, с которой так заманчиво свисали эти грёбаные украшения. Кот, проснувшийся в Ликсе, таки потянулся коготком к металлу и громко лязгнул им. — Играешься? — спросил Хёнджин прямо в поцелуе. ⠀Жаждящий Феликс ответил языком, что обвёл ровные зубы и столкнулся с языком Хвана в диком жарком танго. Бесплотные касания губ прекратились, когда он подмял писателя под себя и, удобно рассевшись сверху, потёрся о его член, подразнил, растягивая момент, как только мог, и снял его штаны вместе с боксерами. ⠀Презерватив, давно потерявшийся на подушке, нашёлся Хёнджином и раскатался по стволу. Бельё Феликса улетело куда-то к его футболке. Он, вздохнув, лёг обратно, позволяя обретённому возлюбленному наконец проникнуть в себя. ⠀Как только один палец, смоченный слюной, оказался внутри тугих стенок, Ликс заныл. Не от боли. От какой-то накатившей усталости. Слишком много всего: игра, поцелуй, объятия под ливнем, признание в любви, секс... и до утра ещё оставалось время. ⠀Это всё просто безумно. Это не давало и мгновения на передышку. Феликс не представлял, что он, одичавший, ещё мог сотворить или вынести, но сейчас всё его зверство словно испарилось, оставив после себя только вялые судороги. Как только всё это закончится, он завалится спать в обнимку с Хёнджином. И уже завтра вновь слетит с катушек, как красная нить между ними. ⠀А пальцы внутри как на зло слишком медленные, мучительно. — М-м-м, Джинни, я... прошу, не тяни, — подвыл Феликс, смахивая испаринки с щёк. — Ты так хочешь? Не остановимся пока на поцелуе и твоих... словах? — Ты специально спросил так поздно? — бас его обратился в беспомощный писк, почти кошачий. — Я не хочу мучить тебя. — Ох, ну так двигайся! — Ликс толкнулся навстречу пальцам Хёнджина так, что они проникли неимоверно глубоко, — А-ах! Двигайся! ⠀Спустя время Хёнджин плавно вошёл пульсирующим членом. Первый толчок отдал болезненной волной. Расслабляли только по-особенному мягкие поцелуи в самое горло. Словно убаюкивали. Опадали мягкими пятнами на бледные покровы. Феликс выдохнул. ⠀В него снова толкнулись. Уже намного приятнее. Нет, он не заставлял Хёнджина торопиться, он желал почувствовать его собой. И наконец наслаждение, оглаживающее изнутри, перевесило усталость. ⠀В своей, будто отдельной от всего мира сфере из кайфа Феликс прогибался, хватался за широкие горячие плечи, что укрывали его от тревог. Тусклые лампы на потолке плыли перед глазами. На мгновение ему показалось, что всё случалось как-то слишком быстро и уходило мимо него. Это всё чёртов потолок. Нельзя Ликсу туда смотреть. — Лютик? — позвал Хёнджин. — Да блять, вот это вообще не к месту было, — заворчал Феликс, оживившись от своего прозвища, слетевшего с уст взволнованного Хвана, а кто бы Хвана плечами укрыл... — Извини, я хотел спросить, нравится ли тебе? — Мха-а-ах, нравится! — Феликс перестал думать. ⠀Полностью поддался электричеству, заполонившему его. Толчки нарастали, становились всё быстрее, но оставались пропитанными нежностью. Воздух, где же ты? Мокрые тела превращались в одно целое, переживая чудные метаморфозы в своём чувственном соитии. ⠀Сердца трепыхались, как бабочки с рваными крыльями. Феликс чувствовал их в животе. А Хёнджин отплёвывал остатки своих вместе с тяжким дыханием. Он приластился поближе и, качнувшись, попал прямо по нервам внутри Феликса, отчего тот издал громким гортанный стон. Услышав заветный восторг, он продолжал бить и бить туда же. — Ах, да, Хёнджин, ещё! — кричал скитающийся и бьющийся в конвульсиях, и раздирал чужой позвоночник, словно пытаясь достать его из плоти, на что творец вновь шикал болючим царапинам, — Ах, господи, прости меня, м-м-м, прости... — Ты меня так на нитки распустишь, — еле дышал Хёнджин. — И свяжу себе новый свитер. Прости! ⠀Хныкнув, Феликс отдёрнул руки, но они всё никак не могли держаться на подушке. Хёнджин придавил их своей ладонью над тёмной мокрой макушкой. И продолжил доводить, бушевать внутри, испивать прелестные звуки. По спальне растекался этот уже обожаемый летний запах. ⠀Где-то далеко мяукнула Джинирет. Если это реинкарнация матери невовремя услышала громкие стоны, то она согласилась отдать им и эту комнату. Теперь она тоже их. ⠀Хёнджин охватил член Ликса, начиная проводить по нему в своём быстром темпе. Сладкие ахи ублажали слух. Феликс прекрасен, каждое его тату, все его драконье-змеиные извивания. От всего в нём Хёнджин таял, льнул к нему магнитом, объединялся с уже трясущимся телом. ⠀Их близость — предел любых мечтаний. И она, словно волей судьбы, должна была произойти, как и их поцелуй и взаимность любви. И произошла резко, как ураган, но трепетно. ⠀Всё это — первое соприкосновение, ощущение притяжения и счастливое единение. Так и должно было быть. В этом убеждён Хёнджин, что так верил в романтичную литературную связь между двумя сердцами. А Феликсу не стоило этого понимать. Ему стоило выспаться и в истерике наорать на Хвана под утро, выгоняя с их спальни. ⠀Таинственные узы перетянули конечности и захватили в клетку. Тюрьму из чувств. И разрядки. Хёнджин проник до упора глубоко и кончил. Через пару касаний до пика был вознесён и Феликс. Дрожь прошлась по всему телу сетчатой фатой и утопила в желанном удовольствии. ⠀Вспышка. ⠀И долгое изнывание, обомление и немение всего тела. ⠀Отдышавшись никаким кислородом, Хёнджин достал сухую салфетку и стёр белые потёки с излюбленного узорного тела. Он отбросил её на пол вместе с презервативом и рухнул рядом с Феликсом, сгребая его в свои объятия. ⠀Они долго молчали. Просто пытались выловить последние пылинки в гортань и перевести дух. Успокоить биение в рёбрах и кишечнике, прорванном любовью. — Знаешь... — начал Хёнджин, поглаживая пальцами плечи, расписанные звёздами и цветками, — когда мы с Минхо читали романы... Ха-ха, он всё твердил, что сила любви — это правильно соединившиеся звёзды и желания вселенной... — И ты в это веришь? — Он говорил это с таким серьёзным лицом, а потом отбрасывал в сторону «Преступление и наказание», и доставал Байрона. Любовь в прозе и в стихах... очень сильно отличается, Ликси. — И чем же? — Феликс всмотрелся в родинку-блёстку, что так удачно соединилась с его веснушками где-то в далёком космосе. — В прозе так много всего, и так долго, так нудно, так тяжело. А стихи — это ведь чистейшие чувства и восхищения, пусть они небольшие и быстрые в прочтении, но они таят в себе очень много всего высокого, что ты так хочешь. — Я пробовал писать их, — наверно, зря обронил Феликс. — Что, правда? — Хёнджин удивлённо заулыбался, приникая к лохматой чёрной макушке, из которой пробивались каштановые корни, сверкающие золотым цветом. ⠀А Феликс кое-что всё-таки понял. Их любовь — это стихи. С порой проглядывающейся нудятиной. — Про тебя... — Я хочу услышать! — ликуя, Хёнджин обнял крепче и одарил мальчика своим ярким-ярким взглядом. — Ва-а-ай, не гори так, ослепишь... ⠀Бедолага-Феликс вяло встал с кровати, накинул хвановы штаны и прошёл в свою комнату. Там, под кроватью, возле обломка скейта и двух мятых стаканчиков, со вчерашней ночи лежала зелёная тонкая тетрадь с лишь одной исписанной страницей. Он забрал её и вернулся к Хёнджину, что уже был готов слушать. Искрился, как никогда и утыкал в подушку розовеющие щёки со сверкающей улыбкой. Что я испытываю — сам не знаю. Но соприкосновения с твоим телом Поджигают мою грудь и я сгораю. Если так я люблю, то совсем не умело, Да и есть ли в этих чувствах счастье? Счастье, кое так хотел я обрести... А, может быть, легче пропасть мне, Чем в объятиях наших пряных зацвести. Но, кажется, я ощущаю притяжение, Что сильно тянет меня к твоим рукам. Внутри меня неясное ютится рвение, Зовущее к мерцающим твоим глазам. Желание губам поддаться красным, Почувствовать с тобою единение, Пусть даже всё в конце будет напрасно, Я не могу дышать без упоения. Без упоения тобой. Так хочется пропасть, Но так желанно мне быть рядом. Так хочется в чудовищную прыгнуть пасть, А хочется ещё напиться твоим ядом. Я забываю все твои пороки в миг, Когда ты смотришь так влюблённо. Я бы забыл, я бы погиб, я б стих, И после смерти б слышал тебя отдалённо. А потому желаю вместе я остаться, Даже, если это страшная мне мука. С тобой держаться за руки и обниматься, Даже, если это не возвышено и глупо. ⠀Так глупо, что и сил не оставалось. Хёнджин молчал и разрывался на кусочки. Дохрена сентиментальная натура. Феликс, прекратив томное и чуть подрагивающее чтение с мелкими запинками, поднял взгляд. И застыл, наблюдая за почти рыдающими стеклянными глазами и винными щеками, прячущимися в подушке. Теперь он ещё и понял какого это, — когда то, что любимо тобой, скрывается за какими-то тканями. Он притянул Хёнджина к себе, к груди: — Почему ты ревёшь? — Все мои стихи по сравнению с твоими — дерьмо... — тихо сопел он, вжимаясь в пламенную сердцевину. — И что? — И я никогда не слышал ни одного стиха, который был бы не дерьмом по сравнению с твоим! ⠀Ликс поцеловал цветную макушку, усмехнулся ей и лёг в кровать, гася лампы щелчком выключателя. Устал, загадав своё последнее желание. Желание быть вместе с Хёнджином, сопящим в лепестки камелий. С милой скукой он водил руками по его спине, слушая тихие всхлипы. Никогда скука не была для него так приятна. ⠀Два сломленных мальчишки. Очень похожие. И любимые друг другом самой сладкой и свежей любовью. — Джинни, перестань плакать. Уснуть не даёшь. — М... — Хёнджин приластился ближе, прося ласки, и тогда Феликс обнял его крепче, — Потанцуем завтра под ту пластинку, которую ты пел? — спросил он, поднимая мокрые глаза. — Попишем стихотворения под звуки дождя? — спросил Феликс и опустился, касаясь кончиком носа острых ключиц. — Поиграем? — Хёнджин демонически ухмыльнулся и прижал к себе, как котёнка. — О нет, никаких больше игр! — Аха-ха, никаких больше игр. ⠀Пошлый поэт спокойно выдохнул из себя звонкий смех и поцеловал Феликса в лоб: — Я всё ещё не верю, что это правда происходит. — Так ты же сам этого хотел, радуйся. — Я рад, просто, даже мои мечты были не такими, — Хёнджин замялся, погладил по прямым прядкам, выпутывая оттуда капельки ливня и пота — не такими удивительно трогательными и проникновенными. — Пх, ты как скажешь... да, ты ж поэт. — Ликси, ты не жалеешь, что подпустил меня к себе? — заулыбался он и теснее сжал мальчишку в своих руках. — Когда ты попросил меня послушать твои стихи, я был уверен, что потерплю несколько строчек и буду всю жизнь игнорировать твоё существование. ⠀Оба засмеялись. А воздух начал потихоньку заполнять комнату прохладой из щелей в форточке. Зима ведь скоро. — А потом ты начал их читать и мне показалось, что ты был очень искренним и эмоциональным, именно в тот момент, я наверное увидел тебя таким, каким бы, может, и сам хотел быть... — тихое умилённое «оу» Хёнджина прозвучало сверху и приятно кольнуло в шею, — а когда потом ты притащился играть со мной в камасутру... — Ха-ха-ха, я до сих пор не понимаю, как ты согласился! Я думал лишь о том, что ты откажешь и хотел просто протянуть до последнего, чтобы потом успокоить тебя каким-нибудь разговором. — Разговором о камасутре? — Аха-ха, почему ты согласился? — хохотал Хёнджин. — Да не знаю я, меня всегда раздражала твоя уверенность и самодовольство. Наверное, хотел растоптать твоё эго, — ответил Феликс, обвалакивая невидимой коркой своей привязанности. — Божечки, почему мне теперь так стыдно? — Хёнджин уткнулся лицом между веснушчатой скулой и подушкой. — Будешь прятать лицо — я больше не поцелую тебя. — Дурацкая угроза. — Да с тобой всё дурацкое, но... приятное и счастливое, — выдохнул Ликс и всё же сомкнул веки, желая отоспаться. — И даже моя ухмылка? — Хёнджин мешал, усмехался, но он был любим, и пока Феликс ещё не заснул, он мог себе такое позволить. — Даже твоя ухмылка. ⠀Необорванное молчание затянулось на долгие минуты. Казалось, что какие-то слова ещё были не сказаны. Какие-то, как и всё с Хёнджином, дурацкие, но нужные. Без них не заснуть. Без них пусто. — Сладких снов, — промурчал Феликс, — доброй ночи, Хё... Джинни. — Заветных сновидений и их исполнений, моё прекрасное соцветие лютиковых цветов. ⠀Как скажет. Да, он же поэт. ⠀Поэт и некогда бунтарь с бутылками, косяками и оставшимися художествами в коже. Засыпали они вместе под объятиями тёплых рук и мглы. ⠀Похоть и пот растворятся в бокале вместе с травяным чаем и дымом тёмных облаков. ⠀Только их чувства останутся осадком. ⠀Останутся извечным желанием, стихами и следами засосов. И бабочкой, севшей на поблёскивающие губы. Хёнджин смахнёт её, чтобы поцеловать. ⠀А пока они мечтали друг о друге во снах, сливаясь в нечто единое. Нечто клыкастое, из ниток и пряжи, цветочных бутонов. И в нечто, полное любви.