Упоение вкусом красных огней

Поцелуй — это милый трюк, придуманный природой для того, чтобы остановить разговор, когда слова становятся лишними.

© Ингрид Бергман

— Поцелуй меня, Хёнджин. ⠀Нервы разорвались от дикого пламени, бушующего внутри. Хёнджин вздрогнул. Испугался до одури. Дотянулся до руки на своей щеке и чмокнул пальцы, оставляя на костяшках нежные шлейфы любви. — Я желаю, чтобы ты поцеловал меня в губы, — полушёпотом сказал Феликс, не отводя глаз от парня. — Ликси, это твой первый поцелуй... — Хёнджину стянуло дыхание, кровь запульсировала. — Я знаю. ⠀Юноша подсел ближе, укладвая руки на чужую шею. Взгляды сталкивались, соприкасались и притягивались. Горели друг в друге. Волнение, сахар и любовь переполняли Хёнджина. Плохо, мутило, душило. И дарило невероятное удовольствие. — И ты осмелишься отдать его мне? Не ты ли так берёг... — Но я хочу, — с какой-то жалостью проныл Феликс, — Я хочу, чтобы он принадлежал тебе. — Милый... — Хочу попробовать тебя на вкус, хочу ответить на твой подарок, — бледная ладонь стекла по плечу. ⠀И отпустила. Феликс поднялся с постели, оставляя удивлённого поэта, которому мальчик бы хотел воспеть хоть одну строчку о том, какой же Хван красивый. Хотелось дать ему хоть какое-то тепло ведь он, казалось, ёжился от холода, сжимая трясущиеся пальцы в кулаки. Хмыкнув, Феликс затерялся в тумбе, что грела в себе всякий хлам: бумажки, фантики, этикетки бутылок газировок. И лишь одна крохотная вещица там была ценной для души, блуждающей и тоскливой. Ликс показал Хёнджину засохший желтоватый цветок лютика, что всё это время хранил завёрнутым в салфетку. — Ты... сохранил его? — Я подумал, для тебя это важно, — добрая улыбка блеснула на веснушчатом лице, такая восхитительная и чарующая, и словно вспоминающая тот самый день, когда бродяга-писака впервые вошёл в дом Феликса и принёс маленький подарок: холодный кусочкек солнечной жизни внутри льда. — Но и первый поцелуй для тебя важен, — а зверская улыбка Хвана куда-то пропала, её обладатель опустил блёкло мерцающие глаза в пол и совсем тихо цыкнул, — это не какой-то цветочек. — Умоляю тебя, прими мой поцелуй. ⠀Вздохнув, Хёнджин зацепился за локоть мальчика. Будто бы зацепился за свою последнюю надежду, которая могла спасти его. Или сгубить своей магической силой, сдавливающей живот невероятным количеством ярких бабочек. — Тогда... Вкуси мою любовь, Ли Феликс. Обдай её кипятком, подпали и сожги меня в ней же, — взмолил он у своего любимого, наконец заглядывая в очи, разукрашенные рукою самого космоса; звёздного, далёкого и сияющего космоса. — Я поклялся не делать тебе больно. ⠀Медленно и осторожно Феликс завёл руку за ухо Хёнджина и приблизился. Дыхание, дышать, воздух, кислород — что это всё такое? Горло пересохло. В тот самый миг, когда Ликс потянулся за самым интимным, самым глубоким и будоражащим ритуалом, Хёнджин понял, что его собственный рот всё это время был залит кровью. И он боялся осквернить, запятнать богоподобные губы. Это и была высота его чувств. Он берёг Феликса для себя и от себя. — Я не верю... — прошептал он в самую глотку. — Не задохнись. ⠀Губы Ликса едва провели по губам Хёнджина. Они чертовски, ангельски, волшебно и удивительно мягкие, вкусные. На них пестрела лёгкая свежесть дождя, осадок аскорбиновой кислоты и сожалений, лёгкая поволока сладости и поблёскивающие кометы. Феликс робко углубил поцелуй, захватив верхнюю краснеющую кожицу Хёнджина. Она была засахарена брусникой, клубникой, малиной и черникой, пахла корицей и овсяным печеньем, и обладала послевкусием терпкой вишни, кисловатого яблочного сока, этилового спирта... ⠀Прекрасно и приятно до сломанных костей и бурления крови. Хёнджин нежно проводил руками по спине, мельком облизывал губы Ликса, совсем невесомо касаясь их. Этот поцелуй — самый многогранный, эмоциональный и любвеобильный момент в жизни. Для обоих. Феликс подолгу вдыхал Хёнджина, наглаживал его щёку, притягивая к себе. И от него никуда не убегали. А потому он зарылся рукой в длинные цветные волосы, метающиеся огнями и фосфенами в закрытых глазах. Ему нравился этот цвет. Слишком сильно. ⠀Это всё неправильно, это всё невысоко? Феликс мог подумать об этом до того, как одарил парня своим первым поцелуем, но лаская чужой рот, он думал лишь о том, что их близость слишком возвысилась. Он позвал Хёнджина играть и грешить. Но в эту минуту тягучего откровения он его по-настоящему любил. ⠀Только не понимал. ⠀Ничего не понимал, задыхаясь поцелуем. ⠀А ведь сам сказал: «Не задохнись». ⠀Ладонь Феликса сжимала светлое бархатное бедро. А Хёнджин изо всех сил старался не опорочить исписанное тело, обнимая его плавно и осторожно. ⠀Феликс провёл по вкусным пухлым губам в последний мучительный раз. И, не желая, отпрянул. ⠀Они боялись открывать глаза, боялись смотреть друг на друга. Еле преодолев этот мимолётный страх и смятение, Хёнджин подал хриплый голос: — Это было так прекрасно... ⠀Слова эти щекотливо прошлись по кончикам ушей и покрасили их в светлый тюльпановый цвет. Феликс молчал, стараясь отдышаться. Ему ещё долго будет сниться этот вечер. Прекрасный... снова Хёнджин прав. — Феликс? — позвал творец, высвобождая из призрачного гроба перемешивающихся ощущений, — Ты жалеешь? ⠀Тишь. Мальчик-скитание задумался. А к чему думать? Если в тупике из черноты горит хоть одна частица света, можно же дотянуться до неё? Может, хоть она пригреет Ликса? Может, хоть она подскажет ему, куда брести? — Нет. Я счастлив. ⠀Наконец их взгляды пересеклись. — Ты отдал его мне... — заворажённо процедил Хёнджин. — Да, — тихонько и волшебно шепнул ему Феликс, чьи губы дрогнули на краях и поразили своей искренней душевной улыбкой. — Я сберегу, правда. Ликси, я очень тебя люблю. — Я знаю, Джинни. ⠀Вновь эти ласковые имена, как собачьи клички. Приятно застряли в желудке, разворачивая новые коконы мотыльков. Феликс, творец этих чудных мошек, ощутил блаженное упоение вкусом Хёнджина. В его слабо слезящихся склерах ещё витали огоньки. И дыхание до сих пор обрывалось. — Не похоже, что ты счастлив. — Я думаю, — уведя взор, он уложил ладонь на чужое плечо, так бы и сидел, как крошка штукатурки на подоконнике, нашедшая свою паутинку. — И тебе это тяжело даётся, — усмехнулся Хёнджин и зарылся в ключицах, опав вишнёвым цветком или мягкой ягодой, в которую Ликс вонзил свои зубы и прикусил за щёку, — Ау... — Слышишь? — Феликс неожиданно сверкнул, а Хёнджин прислушался, кап-кап, — Дождь... ⠀Мальчики расплылись в лёгкой радости. — Пойдём гулять? ⠀Крылышки в лёгких затанцевали. Это Хёнджина. Ликс выронил только мелкую божью коровку. Насекомые, порождённые сердцем слились в призрачного пересмешника и вылетели в окно, к дождю. Ведомый этой воображаемой птичкой Хёнджин воодушвлённо тащил Феликса за собой. Прямо под град из хрустальных каплей, которые расплывались и в недрах их душ. Он улыбался, слизывая с губ послевкусие нежности и трепета. И за ним следовали, блистая и хихикая. ⠀Дверь распахнулась как в тот самый день, когда Хван заявился на порог. И ему хватило пары недель, чтобы присвоить себе поцелуй Феликса. А кому-то достаточно одного взгляда, чтобы влюбиться... Хёнджин не помнил своего первого взгляда на бледного темноглазого мальчишку. Но помнил все прикосновения к нему, помнил эхо всех его слов от «терпеть тебя не могу» до «ты мой единственный хороший друг». ⠀Ливень запутался в алых волосах, намочил бездонно-чёрные пряди, заставив их гореть белыми бликами. Феликс кружил под дождём, прижимался к Хёнджину, неумело танцевал и пытался быть счастливым. Хёнджин размазывал по его лицу прохладно-горячие поцелуи — дождь холодный, губы тёплые. Он обнимал, не желая отходить далеко, переставлял ноги, поскальзываясь на лужах. ⠀Одно нелепое движение. Всплеск воды. И юнец упал с громким хлюпанием и красивыми блестящими брызгами. Засмеялся. Феликс завалился следом на его колени, исцеловал лоб. Этот Феликс... милый и нежный настолько, что язык сводило и щёки клеились к зубам. ⠀Мокрый асфальт, на котором валялись ребята, пустой и серый, словно зеркало, отражающее небо. Хёнджин посвятит этой дороге сотню стихов, но они всё равно не сравнятся даже с одной строкой о Феликсе, что прижимался сверху. — Мы с тобой как слипшиеся пельмени, — усмехался он, сжимая худые ягодицы. — Или как зефирки, — Ликс игрался с цепочками Хёнджина, что висели и гремели на нём, привлекая кошачее внимание, как самая интересная игрушка. — А ты кот. — Тогда ты демон. — С крылышками, как у твоего дракона? — едкий смешок выплюнулся куда-то на веснушки. — Нет, просто демон. — Которого ты поцеловал. ⠀Непогода ревела сильно и громко. Где-то позади гремели молнии. Хёнджин спасал от них, гладя по тонким смоляным прядкам, по ногам. Если их прямо в самом центре собьёт машина, внезапно проехавшая на извечно пустующей дороге, значит — это судьба. И Хёнджин бы с ней не примирился. Он поднял Феликса на руки и понёс куда-то далеко. — Куда мы? — беззаботно спросил мальчонка, лишь бы послушать голос друга. — Просто буду носить тебя на руках... — Хёнджин умиротворённо улыбнулся, пробуя остатки поцелуя с краёв губ. ⠀Он просто нёс его по шоссе. Его чёлка мокла, прилипала к щекам и колола глаза. Футболка насквозь промёрзла. Но Ликсу было совсем не холодно в уже полюбившихся объятиях. Одежда Хёнджина пахла горячими вечерами и мягкими зелёными листочками с колючих кустов... — ... из таких чай делают, — рассказывал Феликс про аромат. — Тебе так нравится, как я пахну? — Ну вкусно же! Теперь я хочу чая из шиповника. — Я заварю тебе, — Хёнджин ластился к каплям на лице, слизывал их со скул и чмокал туда же. ⠀В ласковых руках Феликс дышал скованно. Из-за дождя, что не давал вдохнуть. А утыкаясь носом в Хёнджина, он вынюхивал с него чай и любовь. Но рассудок уплывал далеко, как сухой листик по речке лужи. Там слишком много мыслей и вопросов. Ликс в них потерялся. ⠀Сначала ему под печень вонзилось «Что я чувствую к нему?», потом по лёгким ударило «Это ведь ненормально, что рядом с ним мне так чудесно?», глаза ослепило жестокое истинное «Чудес не бывает!» и наконец расправа добралась до души, зарезав её обречённым «Ищи любовь, чистую, счастье возвышенное!», будто мать зашептала. ⠀«Плохо-плохо-пло...». — Мяу! ⠀Феликс вздрогнул в объятиях мечтателя, вынул свой дрожащий взгляд из его груди и уставился на стену дождя. Она лила на землю прекрасные потоки чистой драгоценной воды и не обливала мальчика. Это потому что Хёнджин донёс его до крыльца. А он и не заметил, как капли перестали стучать по его телу, увлёкся мыслями. — Мяу! — повторился кошачий крик. ⠀Взор утёк ниже: на светлых берёзовых досках сидели Джинирет и Джинни. Сероватое тельце гладилось о старшую кошку. И она его признавала, не отталкивала, приятно урчала и сочилась теплом. И смотрела своими чистейшими глазами, вылитыми из золота, на Феликса. Жаль, что он такой непонятливый... — Почему мы стоим тут? — Холодно, Ликси, ты простынешь, — Хёнджин примкнул кристальными губами ко влажным волосам, — о чём они болтают, лютик? — Кошки? Не знаю, я не понимаю... — снизу опять запела дворняжка, — Это Джинни, — усмехнулся Феликс и вытянул руку к ливню, осадки сразу залили запястье холодными льдинками, — а белая Джинирет. — У тебя совсем нет фантазии... — Просто серенький похож на тебя, и ты его притащил. — А с белой — это судьба? — Хёнджин разглядывал среди волн, крохотные крупицы снежного града. ⠀На его изрекание Феликс промолчал. Он уложил мокрую руку на свою грудь. Вспомнил сентябрь. И отмахнулся. Хван теснее прижал его к себе и проглотил пару влажных волосинок. — Приятный звук у дождя, правда? — Да... — отвечал Феликс, прислушиваясь к мелодичным капаниям по черепице и траве. — Смеркается, Ликси. — Да... — отвечал, глядя на темнеющее небо, закат в ливень прекрасен, капельки окрашивались пламенем, ад на земле. — Как будто пластинку с тобой слушаю, — Хёнджин наклонил голову ближе к лицу Ликса, приклеился, как зефир или смоченная гранула сахара, горящей щекой к расцелованному лбу. — Блять... Джинни, пластинки! — Мя-я-яу! — тянула Джинирет. — Мр? — Джинни, который котёнок. — Пластинки... — и Джинни, который грешник, поэт и любитель погрезить. ⠀В гортань стекла дождинка, запершило. Феликс вырвался из его рук и затопал по лестнице. А сердце болело. Не из-за переживаний о музыке. А от того, что она совсем его не волновала. Он просто шёл собрать бардак. Внутри ничего не дрожало в мыслях о любимом виниле. Это даже странно. Феликс не переживал о своей коллекции, в которой ютились несколько дисков матери, в которую вложена юность и куча денег с подработок. Совсем странно. ⠀Пластинки были разбросаны по спальне: четыре диска с Рихтером, ещё шесть с Людовико Эйнауди и пять прелестных собраний композиций Ханса Циммера. Феликс собирал коробочки. Отрешённо, как будто это и не его коллекция. Он думал о чём-то далёком и таком близком. О Хёнджине, что сгребал в руки винил, сидя рядом на полу. На его шее блестела куча серебра, капли пота и дождя. — Боже, зачем я их раскидал, — рычал Феликс, спрашивая у своего сердца, зачем оно так билось и болело рядом с Хёнджином. — Поддался страсти? — Да... — тёмный взгляд нашёл сломанную пластинку, — ты испортил мою любимую. ⠀Ликс охватил её пальцами загляделся на трещину с краю серого круга. Та самая, с песней «In memoriam», печальная, тоскливая, скорбящая. Хёнджин подполз ближе и слабо сжал запястье с листьями, крестами и змеями-искусителями, заставив посмотреть в свои грустные глаза. — Прости меня, — тихонько шепнул он, подпевая дождю. — Эх, да ничего... Ты прав, мне иногда нужно беситься, — Феликс тяжело вздохнул, покручивая пластинку в руке, — просто всё... достало, — он отбросил поломанное «сокровище» и поднялся с пола, небрежно бросая собранные коробочки на полку. — Мне жаль. — Забудь. ⠀С оборванным вдохом Феликс рухнул в постель. Посмотрел на дорогой ему потолок: никаких умных мыслей там не нашлось. Вдруг где-то вдалеке зашипела зазубренная мелодия. Не классика. Это завалявшаяся где-то в дебрях разноцветных коробок «Rainbow Connection» в белом картоне без надписей и рисунков. Хёнджин поставил её в проигрыватель, всматриваясь в каждую линию на виниле. Боялся оглядываться. ⠀Но его вынудили. — What's so amazing... that keeps us star gazing... — пел Феликс, чаруя своим глубоким тоном. ⠀Та пластинка, которую порой слушала его мама. Первая пластинка в коллекции. Вот она, любимая. Никакие классики с ней не сравнятся, как никакой поэт серебряного века не сравнится с Хёнджином.

And what do we think we might see?

[И что же там мы можем увидеть?]

Someday we'll find it, the rainbow connection,

[Когда-нибудь мы найдем её, связь с радугой,]

The lovers, the dreamers, and me

[Влюбленные, мечтатели и я]

⠀Голос Ликса заполнил спальню, смешавшись с ливнем. По спине поползли мелкие блошки. И Хёнджин не мог их встряхнуть, он медленно обернулся, смотря на Феликса, что лежал на расправленной постели, по которой струились одеяла и покой. Великолепно и до онемения удивительно. ⠀Пробираясь через воздух, подкрадываясь, Хёнджин осторожно заполз на кровать и прильнул к возлюбленному, укладываясь на него, обнимая, и, расцеловывая подрагивающую шею, пока тот продолжал тихо петь и заколдовывать дивным тембром. ⠀Загипнотизированный Хван не останавливался, медленно укрывал сладкими липкими губами, почти и не соприкасаясь с кожей. Он бы провёл остаток своей жизни, погибель и всю следующую, лакая свежие вкусы из яремной впадины, нежно кормясь поглаживающими нотами, целуя, умирая, и, вдыхая заместо воздуха аромат мокрых дворов и пыльного картона. — Я восхищён тобою, Ликси, ты — искусство, мой блаженный ангел... — приговаривал Хёнджин, наслаждаясь пением. ⠀Сквозь чутка растянувшуюся улыбку Феликс продолжал хор с каплями за окном, что расписывалось лёгкими промёрзшими узорами. ⠀Там, где его лёгкие задевали сердце, грелся испуг и сомнения. Там, где нежился Хёнджин, стучало, словно от взрывов гранат. ⠀Свет рассеивался, тьма расползалась по лицам. Влажные звуки поцелуев, палящих поющее горло, таяли на перепонках сиропами и чаем. Феликсу тяжело отдаваться счастью, что прибивалось незримыми гвоздями к груди. Вбивалось под рёбра осиновым колом. ⠀Возвышенное счастье — это то, которое человек сам превозносит над приземлённым. И в Ликса тонкими нитями вшивалось сея осознание. ⠀Хёнджин может быть счастьем. А может и утопиться в луже под окнами. ⠀Феликсу тяжело петь, вслушиваясь в мрачные капли и такое высокое «я восхищён тобою...». ⠀Для Хёнджина это высоко. И больно. Очень. ⠀Больно падать и стучать со дна, больно мириться со своими бабочками желаний. ⠀Песня оборвалась. Феликс замолчал. Его пальцы всё это время судорожно сжимали ворот футболки Хёнджина, почти что душили. — У тебя такой бархатный голос, — сказал юноша с тёплыми чистыми запястьями, загрязнёнными разве что шрамом. — Ты говоришь так постоянно, и обо всём. Как будто во мне нет чего-то, что тебе не нравится... ⠀А ведь Хёнджину всё нравилось, пока Ликс был рядом и пускал в свои руки, пока позволял обнимать, целовать. — Я уже говорил — ты моё личное произведение искусства. — Не хочешь вернуться на полку и побыть моим? Тебе там самое место, как экспонату «Романтик, ворвавшийся в мою жизнь и укравший всю мою нежность», — Феликс сорвался ещё на слове «романтик», не смог продышать, когда Хёнджин приподнялся над ним и облизнул губы. — Заманчиво, но я останусь рядом. ⠀Рассмеявшись, Ликс перекинул ногу через мокрое тело и перевернул его на бок, вжимая в свою грудь. Грудь, которой так невыносимо сложно втягивать кислород. Щёки наливались винным цветом марсала. Дождь, под которым они гуляли, успокаивался, капли, что они принесли с собой, растекались по простыни. Феликс заворочился от холодных луж в кровати. — Вода ледяная... мокрая, — ухмылялся Хёнджин, смахивая капельки с щёк и глаз. — Пойдём в ту спальню? — Пустишь меня туда? — Там мягкая сухая кровать, и стены теплее, — Феликс поднялся, снял вымоченный свитер, — иди переодевайся. ⠀Хёнджин послушно исчез, оставляя Ликса одного в пустой спальне. Последние минуты, чтобы поспрашивать у себя вопросы, которым не нужны ответы: «Что я чувствую? Позволить ли ему всё? Отдать себя?», им нужен был Хёнджин, сердце которого теплилось в Феликсе, пока его собственное дёргалось и пыталось вырваться из плоти. ⠀Глухая тишина. Ликс натянул на себя давно затасканную одежду заместо мокрой, и такой же затасканной, вздохнул. За окном темнело, чёрные краски разливались по небу вместе с пасмурными тучами, как те, что в глазах Феликса. А за ними искорки-звёзды. Пугливо перекатывались, мерцали за шторами бездомных омутов. Прижигали сквозь занавес радужек. Глаза слезились. Растерев их руками до розово-синих зайчиков, мальчик вышел из спальни. ⠀Гремящий Хёнджин поджидал его под дверью в светлой длинной футболке с ярким принтом, с тремя цепями на шее, с обнажёнными светлыми ногами, обтянутыми шёлковой кожей, с мелким браслетом из бусин и с куполом из жара вокруг. Он протянул руку Феликсу. ⠀Не принял. Воздух стал ещё тяжелее. Он прожигал слизистые, обкалывал терниями трахею. Ликс, замкнутый своими мыслями, зашагал в спальню матери. Но Хёнджин за ним не последовал, он остался стоять перед открытой комнатой. Пальцы полезли к цепочке и нервно закрутили её. Бешеное сердце, отданное Феликсу, взвыло. Как же мучительно смотреть, как он уходил с такими безжизненными глазами. ⠀Но ведь минуту назад всё было... так, как должно было быть? ⠀Совесть застучала по мозгам. Феликс, пожалев, оглянулся и вытянул руку Хёнджину без единого слова. Тот примостился к ней и вдвоём они вошли в спальню. ⠀Светлые стены, белая постель, батарея, шкаф и смертная тоска, пустота, такое приятное ничего. Феликс вырвал ладонь, вновь приник к тёплым пальцам и снова обжёгся. С ним творилось что-то совсем непонятное. ⠀Но было же... хорошо? ⠀Хорошо, Феликс был готов броситься в объятия Хёнджина и впиться в его губы, запеть, коснуться его в самых сокрытых местах, станцевать под шумное радио и быть счастливым. ⠀Но это как будто бы уже было. И закончилось. Как это было? ⠀Нет, Феликсу взаправду нужно меньше думать и чаще сходить с ума. Он пытался понять, выковыривая кусочки мяса из своей уже измученной души, пытался осмыслить. ⠀Может быть, он так сгнивал? — Феликс... — шепнул Хёнджин, спасая и уберегая. — М? — Люблю тебя. ⠀«Сказать ли ему “я тоже”? Или у меня просто болит голова? Боже, почему у него настолько бездонные и яркие глаза? Чёрт, за что мне это? Хёнджин, помоги, защити меня...». Роговицы уж больно покраснели из-за дурацкого воздуха. Феликс не плакал, Феликс не плакал. ⠀Но Феликс бы мог разреветься, утыкаясь носом в футболку Хёнджина, царапая лоб о его цепи. ⠀Мальчик прижался ближе, без слов вымаливая поцелуй. Не касаясь, вытягивал его из самых губ. Он обвил поцарапанную руку, ощущая приток крови к выпирающим венам Хёнджина. Он запустил пальцы в металлические звенья, погремел ими. Он, ведомый силой неясного притяжения, поднялся на носочках и обвёл желанные губы своими. ⠀Хотелось бы понять, чего он желает и наконец снова сойти с ума.