Desperado

      Предавшись сладко-печальной реминисценции, заблудившись во въявь опаляющих мечтаниях, пускающих подкожно притупляющую негу, Феликс степенно приходит к пониманию, что обманом наполнявший нутро покой приобретает необычайную хрупкость, расходится невозвратимыми глубокими трещинами. Напоенный пряным ароматом леса и дождевой свежестью, он не был горазд пресытиться открывающимся взору видам, где на столкновении встретились окутанные туманом вершины и увешанный ржавыми дырявыми тучами небосвод, прорезанный сквозь мрачную толщу искрами догоревшего у подножия гор солнца.       Слишком поздно осознает Феликс, что всю дорогу, начиная с самой окраины столицы, не видел в сопровождении привычного автомобиля. Син обязан соблюдать правила безотлагательно, сопровождать денно и нощно. Такой, как его закаленный испытанностью на службе у Джакомо и возложенной на плечи исполнительностью, телохранитель, с большей вероятностью не осмелился бы попустить своеволие, отречься от субординации поставивших на кон собственную жизнь правил. Исходя из соображений, что даже в уборную сходить без своего чуткого надзора Син ему лишний раз не позволяет, вызывающее подозрения затишье пугает до зябкой дрожи по телу, до вонзающейся иглами, извращенно причиняемой пытку, ломоты в костях.       Не выдержав накала ажитации и конфликтующих рассуждений, схлестнувшихся в противодействии усмирению, Феликс поневоле вздрагивает, себя старательно успокаивает тем, что нужно приложить немалые усилия, нащупать почву, разузнать и отследить, куда он направится, подкараулить по дороге. Все закрадывающиеся догадки приправляет дотошным условиями: если чрезмерно постараться, если за допущением мысли о предумышленном злодеянии стоит кто-то, должно быть, дотягивающий до вседозволенности, как кровавый наркобарон Джакомо.       «Кто? Кому лично из крупных наркодилеров перешел дорогу? — неотступно маячит в размышлениях пульсирующий красным сигнал, приводя к неутешительному выводу: — Врагов слишком много».       Размеренно надавливая на педаль газа, следя за тем, как стремительно на спидометре поднимается стрелка, а скорость с неудержимым рвением, передающимся его прыткому сердцебиению, растет, Феликс пытается абстрагироваться от закравшегося в подноготную интуиции страха, в противовес всем стараниям забившего тревогу предвещания отшагнуть от пропасти паче окунающего в состояние потерянности науськивания демонов, что вовсю уже истерят, предвосхищая губительные крайности худшего: предательства, похищения или заказного убийства.       Миражной ночью опрокинутая палитра чудовищных красок разом оживает в карминовой и золотистой листве, малахитовой зелени и поздних цветах обрамляющего путь домой пейзажа, омрачающим потуханием вытесняет дивную первозданную красоту, отбирает дыхание мирной осени и превращает окружающий мир в захлебывающийся бесцветностью нуар.       Предчувствие, мерзко угождая участившимся сердечным ударам, сгущает гудроновые штрихи опустившегося на плечи покрова самоизничтожения, чернотой обрисовывает одиозные фрагменты воспаленного воображения.       В постройке образов Феликс — филигранный мастер, ухищренно оттягивающий края саднящих ран собственной изуродованной души. Не ему ли сомневаться, блуждая по чертогам отравленного разума, в приютивших колеблемость исходах подходящего к концу дня?       «Син — предатель?», — мерцает мертвенно на периферии сознания скудная догадка, неуемно взывающая к подтверждениям, давящаяся вероломным обручением на болезненную невозможность знать наверняка.       Искусанные и полопавшиеся, даже так не утратившие своей выразительности, пухлые губы уродует цветущая в оскале ухмылка, преднамеченная неотступностью гнетущей нервозности. В зеркале заднего вида Феликс встречает летящий на высокой скорости Мерседес, принадлежащий, на первый взгляд и по идеальному совпадению, своему телохранителю, инстинктивно понимает, что здесь что-то неладное, что на хвосте неминуемая опасность, с которой придется бороться собственноручно. Насмерть.       Бродить вокруг да около, дожидаясь окончательного вердикта над плачевной участью, долго не приходится. Рьяно искомый, заключивший прутами реальности, в которой его руки повязаны криминальной деятельностью, ответ находит выход незамедлительно: номер авто идентичен, возможности проследить за водителем на дистанции с огромным отрывом, к тому же, через тонированное лобовое стекло, — нет.       На краткий миг стоило Феликсу вернуть взгляд к дороге из-за рассредоточившейся концентрации, отвлечь бдительность, как проносится череда выстрелов, точно рикошетом отскакивая от самого тела в шокируемую происходящим осознанность.       Раздается взрывной глухой хлопок, от резкости смены траектории движения нога слетает с педали газа, а руки перед риском потери контроля по наитию сжимаются на ободе руля. Феликс едва справляется с управлением, когда из-за проколотого колеса кабриолет заносит на крутом повороте. Автоматически срабатывающая система торможения вынуждает в чередуемых сменах положения подаваться корпусом тела вперед-назад, в то время как по утопающей в сумеречной дреме округе разносится вспарывающий вязкую тишину визг прерывисто проезжающих по сырому асфальту шин. Завершается зычным свистом, гасимо разбредается между кривыми столбами деревьев и устремляется призрачным эхом вверх, с встревоженной стаей птиц, по очертаниям склонов возвышающихся гор.       После его прекращения, с наступлением оглушающей тиши, в принудительной остановке заторможенно поднимающему голову Феликсу, прикладывающему все усилия, чтобы оставаться в рассудке и оценивать происходящее с примитивным здравомыслием, ничего не остается, как быть невольным наблюдателем за подъезжающим автомобилем.       Мерседес Сина останавливается на приличном от него расстоянии, водительская дверь открывается наспех, выказывая незнакомый силуэт с оборонительно наставленным глоком.       С этой же секунды начинается отсчет на жизнь. Каждая крупица времени обращается непозволительной роскошью, в ярой жажде ухватиться за которую Феликс запрещает себе поддаваться слабости, запрещает сопротивления не оказывать, так просто сдавшись.       «Что бы это не было, похищение или убийство, бороться за жизнь до последнего», — воедино собирает всполохи врассыпную бросившихся страхов, чтобы придавить, как гадину, истребить в себе.       По наитию он нажимает на избранный контакт для вызова, уповая на чудо и прося у мироздания, хотя бы в такой, инфернальный момент милосердия.       — Черти правду говорили, за мной все-таки, — претенциозно констатирует внутренней пустоте Феликс, держащийся на грани поразительного самообладания, ухитряясь прыснуть в притворно бесстрашном смешке показательно, всему миру назло, уверяя первоочередно себя, что не боится, когда в противовес и паршиво: хочется навзрыд.       «Приучи ты, блять, себя брать трубку, мой ненаглядный, — вскипает он после взбесившего напрочь, очередного игнорирования со стороны ахуевшего в край Хенджина. Мельтешит одичалым взглядом по салону, наотрез претит себе теряться в капкане загнанности, отбирающей контроль над требуемым от самодостоинства, должным поведением. — В самом деле, на что я надеялся? — глушит двигатель с испытывающим его волю нежеланием и тянется дрожащей рукой к бардачку».       Проведя ладонью, терпеливо дожидается, когда автоматический механизм откроет доступ к незначительному, но, согласно старой доброй парадигме самозащиты, жизненно необходимому инструменту, с немалой вероятностью сработающему куда действеннее нежели пистолет в потайном кармане его плаща.       Высекает Феликс каждую долю секунды между напряженно проезжающимися друг по друге зубными рядами, кривя губы и не сдерживаясь:       — Merde! Как долго!       Наконец-то взвинченный безобразием подбросанных на затравку представлений, в немилости пребывающий под гнетом собственного, играющего не на руку разума, он забирает из бардачка галстук и снимает с него стягивающий виндзорский узел декоративный элемент.       — Остерегаться — это рассудительное решение, стоит заметить, — вернув почти утраченный контроль, как ни в чем не бывало потешается Феликс над настороженно и крадучись придвигающимся мужчиной с наставленным на него пистолетом.       Не долго думая, Феликс изображает формальное приветствие поклоном головой, будто беседу на привитой обыденностью встрече с инвестором зачинает:       — Вы рискуете, а риски должны быть оправданы, не так ли? — сгибается над коленями, ловко и молниеносно проделывая им задуманное, ровно до того момента, как явно незаинтересованный в приобретении запрещенных веществ незнакомец подбирается к кабриолету.       На капоте, в окропленной густыми выпуклыми каплями дождя лазури, с зеркальными очертаниями замерших увесистых туч, отражается приблизившийся силуэт.       — Я не мастер играть на перегонки, — выпрямляется перед ним Феликс, показываясь из-за приборной панели и встречаясь с чужими глазами, смотрящими на него из прорези черной маски, — да и не позволю вам испоганить мою машину. Не обессудьте, но стоимость ваших проданных на черном рынке органов не покроет ее ремонт, — не смутившись ни на малость, с присущей ему, виртуозно отыгрываемой непоколебимостью объявляет он, и в тоне его играют нотки презрительной язвительности, ни единого намека на боязливость не подавая.       Безотрывно, несколько надменно смотря воочию кошмару в упор, Феликс провожает через лобовое стекло стан подходящего мужчины, который, как и думал изначально, никакой не Син вовсе. Где того черти носят, вопрос, безусловно, занимательный, но оставляемый на вынесение заключительного вердикта кровавому наркобарону.       — Раз не в перегонки, то в молчанку играть будем? — ажурно управляя обманчивым спокойствием, продолжает интересоваться он, начиная даже немного негодовать, что ведет дурацкий монолог, покамест изучает светлые, сиюминутно отбросившие в антипатию глаза открывающего дверь и рывком вытягивающего его из автомобильного салона незнакомца, угрожающего ему дулом глока.       — Ауч! — взвизгивает несдержанно Феликс, подвергаясь острой боли в запястьях, охваченных топорным давлением мозолистых пальцев и впившихся в кожу собственных браслетов с бриллиантами. — Манерам вас явно не учи-       — Не учили, — будто заведомо выжидав своего дивертисмента, перебивает гадко потешающийся над ним голос, резонирует по налитым кровью вискам кандальным звоном мнимых, но ощутимо сковавших непосильной тяжестью цепей.       Феликс вонзается зубами в нижнюю губу, не позволяя себе и звука издать, когда его с емким ударом припечатывают к капоту и бесцеремонно начинают обыскивать с ног до плеч. Крупная ладонь давит на голову, отнюдь не заботясь о причиняемом неудобстве, пока подошва чужих ботинок двумя выбивающими почву из-под ног ударами постукивает по каблукам его кожаных челси, вынуждает с покорным бессилием подчиниться и расставить ступни шире.       Повинуясь, Феликс опускается корпусом вплотную к сырому металлу, сосредоточивает упор тела на грудь, стесненно претерпевая, как дождевыми каплями омерзительно пропитывается тонкая ткань рубашки, как острой колкостью обрекает озноб и выкручивается на полную мощь неотвратимая безвыходность. В угоду ей торжествует упивающийся своей властью, злорадный смешок, сравнимый для него — новоявленного подсудимого — с распространяющимся по лимфе раковым поражением.       И, будучи в оскорбительно постыдном положении, все равно не намерен Феликс отрекаться от предписанной ужасом ситуации аффектации, быть может, эпотажно сыграть свою последнюю роль.       — Может, номерок оставите, а? — давит глупую лыбу Феликс, встречаясь с равнодушным взглядом похитителя в отражении на лобовом стекле. — Мне определенно нравится ваша неотесанная толстокожесть, — проговаривает сквозь сжатые зубы, едко шипя, прижатый щекой к отполированной поверхности цвета небесной лазури, весьма ожидаемо, но оттого не менее унизительно чувствуя, как чужой пах упирается ему в ягодицы, а на висок и щеку падают редкие увесистые капли дождя, стекающие к уголку дергающихся в невыносимом упадничестве духа губ.       Исследующая тело ладонь скользит вдоль позвоночника, ищет место спрятанного оружия и беспрепятственно находит в правом потайном кармане плаща. Рывком Феликса поднимают и с болезненным мычанием заставляют плюхнуться на капот ягодицами. Опаленные пожаром запястья все так же находятся в оковах не прекращающей терять силу хватки крупной мозолистой руки. Другую мужчина в маске запускает во внутренний карман, вынимает пистолет из кобуры и толкает Феликса к своей машине, удерживая за ворот кожаного плаща, с бросаемой, как кусок гнилого мяса подзаборному псу издевкой: «Пошел, маленькая сучка».       — Похищение, так стало быть? — вдруг озорно хохочет в припадке бесовщины Феликс на такую бестактность, раскатистым смехом рассекает окутавшее безмолвие с пышным туманом, стелющимся между столбами деревьев, что как немые наблюдатели провожают их с унынием, утрату предрекая кого-то одного.       — Премного благодарен заказчику, что не убийство, — главный страх Феликса меркнет, расступаясь перед небывалой бойкой смелостью, подкрепляемый которой он со злобным нажимом в каждом проговариваемом слове выставляет на кон угрозу: — Вас, незадачливый похититель, либо сравняют с землей, либо убью я. Одно из двух, и ставлю на второе.       Придерживаемый за руки, как заключенный, он ступает следом без сопротивления, едва удерживая равновесие из-за скользящей подошвы ботинок по сырому темному покрову некогда его почти беззаботного возвращения домой. Послушно опускается на заднее сидение, не прекращая истерически хохотать и не успевая понять, как с болезненным азартом провожает сверкнувшую цепь от брякнувших перед лицом наручников.       — Играем по-крупному, господи-н? — язвит Феликс, полыхающие участки кожи остужает холод металлического плена, а совсем рядом раздается звон отскакивающих по асфальту бриллиантовых браслетов, подаренных когда-то Джакомо на их свидании в Неаполе.       Не остается ни звука, ни придыхания от задушевного смеха. Потеряв часть чего-то значимого, поистине сокровенного, Феликс себя убеждает, что не жаль ему их, целым состоянием отправляемых в бесследное никуда. Утягиваемому в трясину на обреченные испытанием перегонки с выживанием, не о чем мечтать более, кроме самого неподкупного — бесценной свободы, за которую он всю осознанную молодость ведет беспрестанную войну.       Невольно напрашиваются к взысканию ответов мечущиеся из угла в угол неутихаемой бесовщины вопросы:       Что с ним сделают? Продадут на органы? Отдадут в сексуальное рабство? Сделают маленькой сучкой очередного наркобарона?       Поиграв звенящей цепью в воздухе, дав безмолвную и неутешительную оценку прочности патового положения, воссоединившего его с водительским креслом, разбитый не похищением, не пущенной на ветер баснословной стоимостью украшений, а утратой дорогих сердцу бриллиантовых воспоминаний, Феликс приневоленно впадает в прострацию.       «Увидел ли он мои пропущенные? Перезвонил ли? Горазд почувствовать, что я в беде? — проходится языком по солоноватым губам, неосознанно начиная зализывать ранку на лопнувшей коже, вдруг мелко содрогается, когда дверь захлопывается, выдергивая из печального забвения. — Придет мне на помощь Джакомо? Или мой путь заказан?».       Смотря перед собой безжизненно, возвращает утерянный контроль внутренней хлесткой пощечиной, стоило лишь ближе, на один шаг, подступить к изобличению в безрассудно им содеянном, за что он готов безжалостно себя съедать.       Расплывающейся тенью, за которой Феликс теперь пристально прослеживает, перед запятнанным дождевыми слезами стеклом скользит фигура. Никогда так промозглая погода, привносящая присно безграничное умиротворение, тихую гавань его изничтожающим думам, не отображала с доскональной точностью уязвимое состояние.       Во что бы то не стало Феликс упиваться соблазнительной оказией посетовать на собственную провинность не намерен, и ничего из того, на что способен настоящий он, сделано пока не было.       — Вы, конечно, затейник, всякое такое, — говорит более чем смело, играясь с тональностью в льющейся как патока интонации, зная наперед и наверняка, что за фривольность рискует поплатиться, что доведет до кипения порученную исполнителю выдержанность и хладнокровность, выбьет беспристрастное звено из цепочки идеально подстроенного похищения, — но что-то плоховато для такого подготовились, — осуждающе цокает языком по нёбу, в претенциозно недоумевающем отрицании покачивая головой, когда мужчина, опустившись на водительское кресло, захлопывает дверь, заводит двигатель и наспех съезжает с обочины.       — Зачем же было приковывать меня позади? — не унимается показательно заскучавший Феликс, вздыхающий протяжно и картинно, так, словно всему миру критически необходимо узнать, как ему поделом на происходящее.       С удивлением для себя он преследует цель поиграться, будучи жертвой, думая лишь о том, как бы повел себя его навечно единственный и обожаемый авторитет, кто при любых обстоятельствах остается непоколебимым мерзавцем с сумасшедшей ухмылкой на чудовищно недоброжелательных губах.       — Вас что, разве не учили? К врагу держаться нужно настолько близко, чтобы не только лицезреть каждое его движение, но и отмерять каждый, явно что-то затева-ающий вздо-ох? — намеренно растягивает гласные, не без отрады, с привкусом сумасшествия, глумясь и не упуская шанса довольствоваться своим раскрепощением в условиях, ему противодействующих.       — Заткнись, — выплевывает мужчина пренебрежительно, впервые вымолвив слово настолько ядовито, что очевиднее некуда — взбешен непредсказуемым чужим поведением, сжав ладони на руле до выпирающих на тыле жил и натянувших кожу крупных белых костяшек.       Не ускальзывают даже такие, подробные детали от одаримоего награждением исследования его дьявольским заложником.       — Ой как грубо! — обидчиво кидает не теряющий запал к промышляемому Феликс, дразнящий бесчинно, подобию ни на малость не испугавшимся выглядящий, про себя же неугомонному сердцу повелевает замолкнуть. По вине того потеют ладони, нарушается концентрация для воплощения задуманного, подготовленного им «на десерт».       — Знаете, я бы с превеликим удовольствием сходил на спектакль в несколько насильственных актов, где вас демонстративно предают казни, но сейчас сам пребываю в немилости у дьявола, — холодно делится, как за будничной беседой, не упуская возможности себя пожалеть: — Мне и без ваших затейств приходится несладко, а терпение у моего покровителя небезграничное. Так вышло, что я и без того дров наломал, — осекает себя мгновенно, стоило почувствовать вонзившийся в грудь укор за непростительную, по своим же меркам, оплошность с Чонином.       Феликс выдерживает недолгую паузу для отвлеченного рассуждения и продолжает с хитрым заискиванием:       — Как же нам поступить?       В салоне повисает тягучее молчание, кажется, что даже воздух сворачивается вместе с леденеющей в жилах кровью перед решающим моментом.       Пошерстив языком во рту, не дождавшись ни единого намека на диалог, впрочем ему и не требующийся, Феликс мало-помалу оползает на сидении и нагибается, чтобы, запрятавшись за спинкой кресла, исчезнув из поля зрения водителя в зеркале заднего вида, служащем проводником каждому его настороженному движению, высунуть язык, на котором оказывается тонкая булавка-штанга для галстука.       — Как-то я поклялся, что в этой жизни умру исключительно от одного взгляда. В прямом смысле, как бы драматично-поэтично это не звучало. Проклятый, по всей видимости, раз и навсегда судьбой, позабытый Господом Богом, на кого, будучи юным глупцом, уповал, я был на грани. Душевно умер точно, — утомляя панихидной болтовней своего молчаливого собеседника, освобождает стержень из застежки, беззвучно натягивает цепь наручников и приподнимается, идя по зову внутренней силы, придаваемой ему точно въявь взирающим на него с бездонными мазутными глазами образом страстного возлюбленного.       Джакомо перед ним восстает с одобрением на мягким чертах покровительствующего лика, а значит все непременно получится.       Показавшись из-за спины водителя зловещей тенью, придвинувшись, без замедления и единого колебания, рассчитавший все, вплоть до рефлекторных реакций с первой же секунды их одиозной встречи, Феликс заносит декоративную брошь, превратившуюся в роковой инструмент смерти, над шеей мужчины, кто расслабленно откинул голову на кресло и неосмотрительно отвлекся на боковое зеркало. Яростный, перенявший на себя его рассредоточенность ливень, точно должником услуживающий дьявольской проделке похищенной бестии, стеной валит с укутанного ржавыми цепями небосклона, заунывной симфонией начинает барабанить по крыше и стеклам.       Выверено, как и задумывалось, острие пронзает сонную артерию, а безумный, не контролирующий маниакальную жажду заполучения им скопидомно требуемого, Феликс, движимый лишь скорейшим освобождением, под сопровождение утробного вопля с неумолимым нажимом давит глубже. Морщится со сведенными до предела бровями, зверски склабится, стискивая в скрежете обнажившиеся зубы.       — Сделано… — докладывает сквозь стиснутые челюсти вовсе не себе, а безобразной взбалмошности на суде, где присяжные — безликие демоны.       От вида толчками хлынувшей крови, чудовищными брызгами окропляющей обивку крыши и салона, Феликс ужасается собственноручно зачиненному, но останавливаться и не помышляет, проталкивает стержень до самого основания длинной броши, в собственном рваном дыхании и чужом рычании разбирая мерзкое похрустывание — долгожданный сигнал под аккомпанемент взрывных аплодисментов поднимающихся с мест демонов.       «Разрази меня гром, получилось! Хенджин, у меня получилось…», — торжественно объявляет своему судье.       Несущийся на высокой скорости автомобиль заносит, после крутого разворота и бокового скольжения задняя его часть слетает в неглубокий кювет и стремительно съезжает, утягивая за собой весь кузов, пока не останавливается громыхнувшим столкновением с растущими у дороги кленами.       Ударной волной отброшенного назад Феликса тотчас кидает вперед. С лету впечатавшись скрещенными запястьями и лбом в спинку водительского сидения, он истошно завывает от разразившейся тупой боли. Проваливается в туманное беспамятство, различая лишь настойчивым трезвоном накатывающую пульсацию, в назревающей под веками темноте ловит неразборчивые блеклые вспышки — суматошно и тошнотворно проигрываемые на повторе смутные блики отрывков случившейся аварии, — и бессильно откидывается на дверь со своей стороны, насколько это позволяет короткая цепь.       Гудящий разум наливает подобие вязкого раскаленного металла, по лицевым нервам бредут колющие импульсы, замыкаются на пределе освежевания их до оголенных проводов, взамен надсаде внезапно сменяясь резким болеутолением. Зажмурившиеся глаза вяло распахиваются, в тесном пространстве на грани обморока Феликс смотрит сквозь мутящую фокус взора пелену, с необозримым ужасом начинает распознавать, как схватившийся за непрекращающую кровоточить рану, расплывчатый силуэт оборачивается и придвигается к нему, обретающими четкие очертания, разъяренными глазами прожигая насквозь.       Сцепленный мертвой хваткой окровавленных пальцев, специфически сработавший инструмент, все ретиво утягиваемый за собой с натягиваем цепи до предела, Феликс боится потерять, держится за него, как за подлинно единственную возможность на спасение, жмется в углу, между дверью и водительским креслом, остерегаясь дальнейших действий с чужой стороны, но начинает безудержно смеяться, не справляясь с вспыхнувшей истерикой:       — Говорил же вам, с врагом осмотрительнее нужно быть, — под действием аффективного состояния он пренебрегает онемением в запястьях, наперекор инстинкту самосохранения подается вперед, прямиком в капкан выжидающей ловушки, точно умалишенный хватается губами за штангу и перед ликом своей потенциальной смерти в бесшабашной улыбке зажимает ее окрашивающимися кровью зубами.       Как только сверкнувший металлический наконечник скрывается во рту, не выдавая окатившей растерянности, Феликс видит картину общим планом будто впервые, поневоле оценивает проделанную работу и мельтешащим сбивчиво взглядом отскакивает от зажимающей нанесенное им ранение руки, между пальцами которой просачивается стекающая и пропитывающая ткань рукава алая кровь. Поднимает широко распахивающиеся глаза на покрывшееся испариной лицо мужчины, протиснувшегося между сидениями и угрожающе приблизившегося, определенного живого и даже не помышляющего умирать.       — Мелкая сука, — хватает его за шею в порыве ярости тот с подкрепленной гневом силой и превосходством, противостоять которому в развернувшихся условиях возможность сводится к истачивающему всю выносливость воли бессилию. — Выплевывай немедленно! — притягивает Феликса за горло вплотную к себе, надавливает большим пальцем ему на трахею, напрочь перекрывая доступ к кислороду, грозясь переломить хрупкий орган.       Задыхаясь, Феликс смотрит прямо в остервенелые глаза своему похитителю, на расстоянии смехотворном, запредельно близком, где даже при поверхностном дыхании в обонятельные рецепторы вонзается железный аромат свежей крови. Кряхтит в вытягивающем жизнь удушье, жалобно изламывает брови, стараясь дотянуться натянутыми цепью руками до чужого запястья, производит попытку оттолкнуть мучителя запрокинутой тому на плечо ногой, но ничего не выходит.       В ушах начинает всклень наполняться нарастающий металлический лязг от скованных наручниками собственных рук, отчаянно бьющихся в сопротивлении, однако скоротечно теряющих запал вырваться по вине истрачивающей резервы выносливости. Переходя болезненности рубеж, перед риском потерять сознание, страждущий Феликс смыкает посыревшие веки, все оказывает, пусть и вялое, но противодействие, размыкает губы, производя череду тщетных попыток совершить полноценный вдох, и, сокрушением от истощенности поверженный, валится назад, ударяясь виском о стекло пассажирской двери.       Причина, по которой Феликс беспрепятственно совершает первый пыточный глоток воздуха, озаряет его не сразу.       Ослабившая хватку чужая рука неподвижно свисает над ним со спинки водительского кресла.       Рвано дышащий сквозь неотпускающую, иннервирующую трахею боль, призрачным прикосновением продолжающую душить, Феликс расходится хриплыми откашливаниями. Пользуясь моментом, не избегает долгожданного триумфа преобладания, брезгливо скидывает руку, а затем и корпус похитителя согнутой в колене ногой.       Выпрямляется в занывшей от неудобного положения спине, выплевывает на поднесенную ко рту ладонь штангу, втыкает ту в замок наручников, с молитвенным прошением изводясь от невозможности совладать соскальзывающими кровавыми пальцами для того, чтобы враз, по капризному велению, высвободить саднящие запястья:       — Поддавайся же ты, злоебучая хуевина!       Приправленные паникой секунды обращаются целой вечностью, казалось бы, обрекая все скрупулезные старания на тщетность, но раздается заветный щелчок.       Оковы обременявшей тяжестью спадают с рук, заменяясь даруемой легкостью, по которой Феликс, проносящий на себе крещенной пулями вуалью чрезвычайную жажду к жизни, уже успел соскучиться.       — Ну и пиздец ты мне учинил, ублюдок, — выдыхает в неверии пережитого он, набирает во рту слюну с отвратительно солоноватой металлической кровью и беспардонно отправляет ее тому в лицо.       — Надо же, я вновь оказался прав! — воодушевленный своим достижением, водворившимся въявь замыслом, Феликс пристально оглядывает похитителя без сознания, подается вперед, с предельной расчетливостью — вдруг да мало ли, придет в сознание, — вытаскивает из кобуры глок, а заодно забирает свой пистолет. — Возлагаю все чаяние, что ты сдох, — бросает мстительно напоследок, снимает блокировку дверей на панели водительской и вырывается из душного салона, встречая овевающий щеки сырой ветер.       Не без очередного усилия преодолевает краткий, но энергозатратный путь, ведущий по наклону вверх, затягивающий размытой ливнем почвой утопающие в ней каблуки, и с горем пополам выбирается на проезжую дорогу, уносимый из стороны в сторону.       Из-под запачканных грязью ботинок раздается трескучий хруст осыпающегося под подошвой раздробленными осколками льда, скудными мириадами падающего с потемневшего неба и унылым стуком резонирующего по глубокой синеве зеркального асфальта.       Стараясь отдышаться, перебороть муторное головокружение, Феликс наклоняется, упираясь ладонями в колени. Меняет вознамерение дать себе передышку быстро, сразу же принявшись снимать ботинки, сойдясь во мнении с внутренним убеждением, что бежать в такой обуви под градом будет решением в корне неверным.       Переведя дыхание, по-прежнему отдающее нестерпимой тягостью, Феликс растерянно оглядывается по сторонам, прижимает под боком согнутой в локте рукой снятые ботинки, прослеживает по прерывистым следам шин, откуда занесло автомобиль, и, подорвавшись с места, устремляется в обратном направлении, начиная неосознанно рыдать.       — Черти ебаные, хули так больно?! — взрывается он, глотая стылые слезы, когда в довесок нестабильному состоянию тонкая ткань носков вовсе не помогает избежать новой порции режущей боли.       Острый лед вонзается в ступни все невыносимее, приносит дискомфорт, сопровождаемый чередой всхлипов.       После бесчисленного количества проделанных в беге шагов, на грани, отторгающей воздух из полыхающих огнем легких, Феликс добирается до поворота.       За редеющими с приближением столбами распростершихся деревьев замечает лазурный глянец своего кабриолета, как единого сияющего фрагмента на полотне затянутого покровом ненастья неба.       — Не поддаваться панике. Нельзя, Феликс. Просто бежать, еще чуть-чуть, еще немного. Нужно потерпеть, — совсем запыхавшись, сквозь учащенные выдохи утешающе приговаривает он себе, на короткий миг жмурясь, никогда ранее так трепетно не вырисовывая путь домой, мечтая просто добраться до автомобиля и как можно скорее оказаться в безопасном месте.       До сих пор полноценно не осознает, что произошло, убил ли он человека, сожалеет ли?       Оказавшись возле кабриолета, плененный непоколебимой жаждой очутиться в любимой спальне, позвонить Джакомо, сообщить о случившемся, Феликс перекидывает через дверь на задние сидения ботинки, впопыхах бросается в салон, хватаясь за телефон, как припадочный. Заводит двигатель, скользит окровавленными подушечками нервно трясущихся пальцев по намокаемому из-за сменившего град дождя дисплею, злобно выливая вульгарную ругань на всю округу.       — Vaffanculo, мир! — нажать на нужные контакты, будто под надзором чей-то неунимающейся шутки, у него не выходит: смешавшаяся с водой кровь оставляет растекающиеся чудовищные мазки на стекле.       Проклиная все на свете, руководствуясь безотчетными действиями, он давит на газ, и кабриолет послушно устремляется вперед, черкая проколотым колесом по асфальту.       Вовремя Феликс выворачивает руль, чуть не слетев в кювет, когда несбалансированный в шинах кабриолет резво ведет из стороны в сторону, телефон предательски выскальзывает из руки и падает на коврик рядом с педалями.       — С ума сойти, — белой яростью заливаются его глаза, на честном слове держится последние остатки терпения. — Дыши, Феликс. Прошу… Просто, блять, дыши. Отгоняй тени паники, они не сыграют тебе на руку, — обнадеживающе твердит он себе, держа руль в ровном положении. — Ну же! — остервенело рычит, ощущая, как по коже проходит волна жара, тело колошматит, а сознание выворачивает наизнанку, сопровождаясь пульсирующим головокружением от небесследного потрясения. — Ты себе не простишь, если так легко поддашься истерике.       Убедившись, что автомобиль выровнялся с желтыми отметками на асфальте, не отрываясь от дороги ни на секунду, он вновь тянется за телефоном, наощупь шерстит рукой под ногами и облегченно выдыхает, когда тот оказывается в крепко сжимающей его ладони.       Вытирает об штанину брюк кровь с пальцев и судорожно трет дисплей, после чего нажимает на единственный контакт в избранном.       Доверять сейчас можно только единственному человеку. Терять минуты для связи с охраной, подчиняющейся Сину, нельзя. Присутствует, пусть и сомнительное, подозрение, что его телохранитель мог стать не просто предателем, а тем, кто все это, будучи самым близким лицом, подстроил.       Выставляя динамик на громкую связь, мысленно Феликс умоляет фортуну, небеса, мироздание, преисподнюю — да что угодно! — чтобы в этот раз звонок не оказался пустой попыткой. Покаянием взывает до тех самых пор, пока настороженное внимание не привлекает зеркало заднего вида, в котором он замечает перемежающимися отблесками играющиеся огни от фар, разрывающих позади темный покров гористых склонов ярко вспыхнувшим дальним светом.       Несколько машин, вылетая из-за поворота, мчатся за ним на бешеной скорости.       — Да вы издеваетесь? — обреченно скулит Феликс от непомерной усталости, невольно подчеркивая свою звездную исключительность: не каждый день доводится убивать и попадать в аварию, не каждый день доводится скользить по тончайшей грани и вести жесточайшую борьбу за жизнь. — Просто ахуительный вечер сюрпризов, — за полившейся плеядой нерушимого потока мыслей опускает телефон на бедро и тянется за пистолетом. Снимает с предохранителя, озлобленностью до накала свирепости пресыщенный, стискивает челюсти, когда слышит самое ненавистное, изводящее душу, отправляя ее в моцион на несколько кругов изничтожающего ада:       «Вас приветствует автоответчик, оставьте голосовое сообщение после короткого сигнала».       И обычно Феликс сбрасывает сразу же, но в этот раз теряет контроль напрочь, «созрев» для откровения:       — Amore, мои хрустальные грезы, в которых до пизды фееричные единороги блюют неприкосновенной свободой и немеренным баблом, бьются о чугунную задницу реальности. Весьма жаль, что не видишь ты такой вкусной постановки, да ближе к делу. Меня тут как бы похищают, мой ненаглядный. Ну знаешь… дяди нехорошие гонятся. Явно не преследуют цели шампанское на брудершафт распить. Надеюсь, у тебя веская причина, чтобы не ответить мне сейчас, именно, блять, сейчас. Иначе я…       «…а что я волен сделать? — размышляет сбивчиво, пока на автоматизме повторяет вызов вновь и вновь, пока череда размеренных гудков неотступно обрывается бездушным машинным голосом, все так же оповещающим, что абонент не отвечает. — Разве мое похищение не самый страшный кошмар для Хенджина?».       Феликс сбавляет скорость, всецело принимая, что с таким разгоном, обезумевши давя на педаль газа, быстрее умрет от автомобильной катастрофы.       — Вот сейчас ты меня бесишь так, как никогда! — захлебывающийся безвыходностью, разворачивается корпусом, удерживает управление одной рукой и попутно прицеливается, фоном слыша, как раздается короткий сигнал, предзнаменующий начало записи, которому он твердит притворно примирительным тоном:       — Сыграйте, кровавый наркобарон, хотя бы подобие того, что плачете на моих похоронах. Как и присно, целую вас в губы.       С нажатием на спусковой крючок раздается очередь кровь леденящих выстрелов, невыносимо звонким свистом рассекающих прохладный воздух.       Перед опасным поворотом извилистого серпантина, чуть не въехав в дерево, Феликс вынуждено давит на педаль тормоза, чтобы сбавить скорость до абсурдно медлительной, не рассчитав, как поведет себя автомобиль с проколотым колесом.       Кабриолет круто разворачивает передом к приближающимся машинам, и вновь Феликс оказывается в безвыходном положении, вновь ситуация повторяется, будто злокозненно так судьба распорядилась еще заранее, проучивая настырно сопротивляющуюся пешку, разве что теперь подослав на душу несколько человек, чтобы отступать было некуда.       На густо покрывающемся каплями дождя дисплее начинается отсчет секунд разговора, слышится обрывками родной голос: «…dove sei?», пускающий самое действенное успокоительное по накалившимся, испытанным за короткий промежуток времени не раз и трагически, нервам.       — Милый? — успевает жалобно вопросить скучавший по нему, одержимо и неутомимо, Феликс перед тем, как к его лицу подносят смоченный едким веществом платок и он теряет сознание, обмякая в окруживших пленом руках.       Измазанный кровью телефон выпадает из ослабевшей раскрывшейся ладони, ударяется от боковину коробки передач и пролетает под водительское сидение.       — Tieni traccia della chiamata, — раздается приглушенный приказ с умерщвляющим бешенством в продолжающемся соединении.       Секунды разговора без слов продолжают расти, как и расстояние удаляющегося от кабриолета Феликса, перекинутого через плечо несущего его мужчины подобию безжизненной куклы, с болтающейся запятнанной чужой кровью рукой, что, кажется, даже в бессознательном продолжает тянуться к телефону, к родному голосу, который он услышал спустя бременем окрестившую вечность.