Desperado

      После утраты сознания не навещает болеутоляющий покой, не протягивает руку спасения вечное забвение, наравне, как не вручает обесточено текущая жизнь приятие и кенозис на одре окончательной расплаты. Наркотическое отравление не встает преградой коллизии, услуживает вразрез, изобличает разрозненно рассыпанные осколки вечера, в котором испытывающий острое отвращение Феликс скользил взглядом по залитым хохотом лицам гостей, заключал будничную договоренность с заинтересованными в наркобизнесе и уникальной манере вести дела инвесторами, поддерживал светскую беседу с постоянными посетителями своего казино — заедино пресыщенными и ненасытными покупателями. По окончании лицедейского спектакля, с рассадой из холеных патриций и прочего сорта прислуживающих им плебеев, безрассудно совершил то, о чем сожалеет ежечасно: с цепей спустил псов внутренней войны, изголодавшимся демонам заказал дорогу, встретив на поражение влюбившего в себя человека, теперь едва добираясь, почти что прикасаясь к пробелу неотступно поглощающего:       Повздорить с кем неосторожно мог, чтобы его хладнокровно заказали? Приглянуться до умопомешательства кому, чтобы его, кинувшись в раскрывшую пасть бесовщину, прибегнув к рискованному похищению, возжелали?       Пересечениями нескончаемых путей, начало берущих в отпирании душой постыдности, перманентностью выбитых на них собственноручно рытвин и препятствующих ухабов, ведет метанойя исключительно к того вечера куражу. Танцу с петлей на шее. Волнующая разгадка таится именно в нем. Одно действующее лицо, роль в театре криминала, изменившая ход привычных, отточенных безукоризненным алгоритмом событий. Просачивающаяся сквозь пальцы истина, что определенно точно смотрела Феликсу в глаза, выжидала своего часа.       Идя камнем на дно, где темно и пусто, как в собственного склепа обители, сжимается растерзанное сердце. Вздрогнув, Феликс просыпается в приступе снедающего удушья, выпровоженный ударом о дно из невольничества искусственного сна. Призрачных прикосновений сдавливающая рука похитителя в маске не прекращает смыкать концы накинутой на шею, им же самим под куполом разврата злополучного вечера, невидимой петли. Стягивает туже, будто въявь продолжает кислород отбирающее истязательство, грозится неотступно, как хрупкую спичку, переломить трахею, вынуждая ухватываться за любую возможность выжить. Напропалую изничтожающему ужасу «спичка» гореть не останавливается. Незыблемое условие догорания выбито в крещенных борьбой за жизнь звеньях, главными и строгими мерилами которых непреклонность, неприкосновенность и неумолимость. Принципы Феликса — проповедь окропленного кровью и тенями церковных свечей существования, заклеймившего ладони ожоговыми шрамами, заковавшего запястья издевательскими постулатами к памяти, через что ему пришлось пройти.       Под бьющимся рьяно в груди сердцем имя маленького мальчика. Света, отобранного тьмой. Навечно оставленной, незаживающей раны, свербящей непрестанно.       Приложенного усилия в стараниях помочь самому себе не хватает. На утешение обманом отбирающая кислород пытка длится недолго. Потяжелевшие веки поднимаются не сразу, отнюдь не с первой попытки разомкнуть необъятную черноту открывают смутный обзор на затхлый мрак помещения, где все та же, густая темнота, из-за перебоев подачи тока к резервному освещению, расступается лишь эпизодически, обнажает в кратких вспышках обшарпанные закопченные стены.       Негостеприимный вид мгновенно и окончательно выветривает остатки одурманивавшего сна, за собой забирая иллюзию фальшивого забытья и псевдо-умиротворения. Настороженно Феликс прислушивается, ухватываясь мельтешащим взглядом за каждый блеклый всполох. В гнетущей тиши царят бесперебойные звуки бьющих по воде капель, собирающихся на ржавых трубах, срывающихся вниз и приземляющихся возле его онемевшей руки. Оглушают округу монотонными увесистыми ударами о сырой бетон, являясь единственными нарушителями спокойствия до тех пор, пока очнувшийся он — неизменный гость роковой тьмы — не начинает подавать первые признаки жизни: скулит пронзительно, испытывая саднящий дискомфорт в запястьях и тупую ломоту в местах ушибов.       Сводит с ума томительная неизвестность, липнет страхом. Уязвимая душа ступает по тряскому канату. Горечь принятия реальности, как судьбоносной данности, рыщет по засекам последних воспоминаний, степенно сменяется бесплотными тенями, о чем-то ему тревожно сообщающими, как в лихорадочном бреду. Проносятся случайные обрывки, загораются алыми вспышками в памяти, обличают скалящийся силуэт в тесном автомобильном пространстве и тут же осыпаются черной золой, заставляя сердце встрепенуться пуще, а разум по наводящим указателям причинно следующих догадок прийти к осознанию, что он не смог.       Выбраться и бежать ему не удалось.              Повернув голову в сторону, Феликс болезненно морщится, вдыхает спертый воздух, жалобно изнывая из-за незнакомой ранее судороги, пронзившей травмированную шею. При всем потребстве вернуть голову в исходное положение, как парализованный, он бездействует, чувствует себя самым ничтожным существом на планете, кому остается проливать бесполезные слезы и проклинать свое рождение, что, должно быть, ошибка?       К такому умозаключению Феликс приходит хронически. Не сберег брата, не способен спасти себя. И себе позволить кинуться в пропасть самоедства не может, смиренно дожидается отступления недомогания, а затем приоткрывает жмурившиеся до рези глаза, под веками которых мешает что-то инородное. Разом позабыв о неудобстве, с ужасом таращится на огромное пространство, степенно замечает, что кончики его шелковистых прядей раскинулись по безобразно запятнанному кровью полу. Грязь, смешавшаяся с ней, густой, почти черной, поблескивает при свете тусклых мигающих ламп, на рукаве его роскошного кожаного плаща, на пальцах, погруженных в скудную вязкую лужу, на сыром и плохо пахнущем бетоне.       Становится тошно до одурения, до отчаянных попыток воспротивиться тому, что приходит на ум первым: самому вопиющему, по внушительному и превратному впечатлению, опутывающему уздами безнадежия.       Оставлен помирать на человеческой бойне, которых в мире таких, как Джакомо, не счесть.       Свидетелем чудовищного практикума не единожды самолично был, отказавшись от донорства зрительской симпатии, дозволение оставив слуху, под тираду предсмертных проклятий и утробных криков вел записи, вычеркивал имена должников и подстрекателей, считал бриллианты на венчающих его запястья браслетах и улыбался, усладой побужденный, когда заливисто смеялся исполняющий палачество Хенджин.       От какофонии невыносимо громких мыслей Феликса отвлекает чувство прихода рвотного позыва. Пресекая истошные издыхания, он вяло переворачивается, взбирается на четвереньки, прошиваемый поражающей до уничижения слабостью в запястьях. Рушится на локти тотчас, попутно опорожняя желудок, перед собой из-за помутневшего фокуса не разбирает абсолютно ничего, только нещадный звон набирает всеобъемность, вытесняет страшившую ранее тишину. Проделавшее кульбит сердце клокочет в глотке, грозится выпрыгнуть вместе с опорожненным содержимым, пока над гудящим состоянием, на грани потери сознания, преобладает неприкаянный пульс, скупится на отпущение, трезвоном отсылает к паранойе предсмертной агонии, зачинив разливающийся по нервам жар, опаляющий окоченевшие конечности.       Вслед за разочарованным стоном раздается металлическое лязганье увесистых цепей, удерживающих прочно, пригвоздивших намертво к бетону непомерной тяжестью тонкую щиколотку и истерзанное запястье правой руки. Такому исходу вдосталь затравленный Феликс, даже на черте прощания с прежней жизнью, не удивлен. Перед возвращающимся взором он видит запачканную собственной рвотой, ограниченную в движениях руку, представляя с изъедающим сожалением, как мог бы сейчас быть дома, после теплой ванны укладываться на мягкую постель, оборачиваться воздушным одеялом и возмущенно негодовать из-за молчания Джакомо, то и дело проверяя телефон на наличие уведомлений.       Перед сном думать о нем уже как священный обряд. Подолгу тоскует Феликс, безжизненно глядит на пустое спальное место рядом, изредка разрешая волю эмоциям, пустить безутешную слезу и позвать в одиночестве заветное имя.       — Хенджин.       Обескровленными губами взывает к приручившему покровителю он. Валится на бок без сил, смотря перед собой и утопая в водовороте сменяющих тьму вспышек.       — Здесь кто-нибудь есть? — спрашивает у тишины вслух, безотчетно пугаясь собственного голоса, осипшего, по ней глухо разбредающегося, и следующего за ним мертвенного эха в кандальном переливе проезжающих по бетону цепей.       Незримой силой Феликса отбрасывает в прошлое, где с точностью, по заданному паттерну идентично, произошла инсценированная трагедия. Оставшиеся с ним до конца дней жгучая обида и причиненные травмы, покидающие возведенные им заточения, пробирают колкостью наэлектризованную душу, заставляют проживать похороненные под ее обломками воспоминания, охватывают целиком и полностью.       Самолично готов Феликс убить виновника сей вопиющей ошибки, того, кто окунул в проклятый омут погребенного.       Держать его в плену, в таких условиях, — просчет непростительный.       Смрад гнили и брожения крови начинает настойчивее давать о себе знать, совладать всеобъемлюще, дробя всю выдержку на нещадящих повторах. Негораздый перебороть вновь подкатывающий приступ тошноты, Феликс мученически мычит, собирает всю имеющуюся волю в кулак на управу с жутким головокружением, но не соображает, что делает, стискивая зубы до омерзительного скрежета, напропалую пытаясь освободить щиколотку и запястье из лязгающих оков, неутихающим звоном отражающихся от пустых стен.       Ничего не выходит. Стылый металл при каждой новой попытке лишь поражающе впивается в кожу, давя, травмируя, оставляя пламенеющие следы. Кажется, в новой праздной жизни Феликс благополучно позабыл об отметинах, что когда-то с изуверским ликованием наносили ему убийцы младшего брата, в ладони вкручивая раскаленные винты.       — Пожалуйста, прекратите! — надрывно вопит он во всю глотку, свободной рукой отгоняет призраков прошлого, оголяющих чудовищные рыла, скалящихся в полусумраке персонального кошмара. — Остановитесь…       Невзирая на пригвождение к полу и ломоту в теле, Феликс гибко изворачивается, не сдается даже тогда, когда на перепутье, борется до последнего, безостановочно продолжая попытки высвободить хотя бы скованное запястье, дающее толику надежды выскользнуть из широкого и обшарпанного, явно повидавшего кровопролитные времена в стенах умерщвления, наручника.       После нескольких жалких поползновений ему удается вновь взобраться на колени, едва опережая звоном подкравшуюся пелену, постепенно застилающую взор, а следом охватывающую полностью. Участившийся в преддверии очередного рвотного позыва пульс бьет по взмокшим вискам, голова по наитию подается вперед, наклоняемая Феликсом как можно ниже, и даже в световых вспышках от мигающих ламп не имея возможности видеть происходящее перед собой, он сдерживать себя более не в силах.       Содержимое желудка отправляется прямиком на бетонный пол под сопровождение извергающихся звуков интоксикации. После прекращения, в бессилии упираясь покрывшимся испариной лбом о неровную и грязную поверхность, Феликс дышит тяжело, дышит с рваными придыханиями, блуждая в моционе головокружительного раскаяния.       Шелковистые волосы теперь запачканы не только смрадной грязью, но и желчью, пропитывающей пряди, свидетельствующей, что желудок его пуст. Из обожженного горла вырываются сдавленные хрипы, на нёбе и языке неприятно горчит, во рту вяжется густая горько-кислая слюна.       «Неужто мне за все прегрешения?», — встает ребром вопрос, и, услуживая ответом, муки подозрительно быстро расступаются.       После рвоты наступает вожделенное облегчение, вихрь мрачного калейдоскопа постепенно рассеивается, перед глазами мутная пелена начинает расходиться, обозревая вид на упершиеся в бетон колени в брюках, замаранных чей-то, смешанной воедино, кровью.       Заняв сидячее положение, тыльной стороной ладони Феликс приникает к пощипывающим губам, стирает с подбородка остатки рвоты и отводит руку поодаль, недоумевающе рассматривая зелено-янтарное окропление, поблескивающее на бледной коже, и тонкой нитью тянущуюся с губ слюну. Презрительно скривившись, он тут же ее разрывает, категорически отказывается принимать происходящее за правду, качает головой в отрицании, превозмогая накатывающий прилив паники, что вновь сбивает дыхание напрочь.       Преследуя новую попытку привести себя в чувства, Феликс поднимает взгляд к трубе, сосредоточенно считает ржавые болты, вкрученные в металл очень давно, ставшие с ним одним коррозийным целым. Те перед глазами сначала угрожающе двоятся, в аккурат предрекают очередную издевку унизительного положения, а их подсчет каждый новый раз увенчивается провалом.       «Один… Два… Раз… Один…», — старательно и бессвязно считает так, как делает в приступе панической атаки, примитивным обманом отвлекается, а следом, чаще всего, становится лучше, в звучании любимого, пусть и предательски эфемерного голоса:       «Дыши, amore, дыши размеренно и глубоко. Не сопротивляйся этому. Позволь жару распространяться по телу беспрепятственно. Чем отчаяннее сопротивление, тем выше внутренний накал. Это кровь, Феликс. Всего-навсего кровь, гонимая твоим сердцем. Пусть бежит по жилам. Пусть кровоток ускоряется. Ты не умираешь. Сейчас отпустит, обещаю. Слушай мой голос и поддайся. Мы устроены так, что взращенная в нас борьба порой окликается плачевными последствиями. Эй, жизнь моя, посмотри на меня…».       Повинующийся собственной ипостаси, Феликс с ранимой верой поднимает голову, безразборно ищет, как самое наивное создание мира, в чередующихся, кромсающих тьму, всполохах родные глаза.       И не находит.       Только берега безысходной обреченности придвигаются со всех сторон, а самого нужного во всем мире человека рядом не оказывается.       В трясиной утягивающей бездне хронической печали один, как и тогда. Никто на помощь не пришел.       Надрезают сердце миражные проделки отравленного разума, скребут по ребрам, в тисках сжимают хранилище заветной памяти, выжимая из глаз горячие слезы, но Феликс отпускает. Поддается.       Джакомо такому сопротивление не оказывать убедил, и в данном когда-то Феликсу обещании от приступа паники и псевдо-катастрофического самоощущения с преддверием смерти следа не остается. Пульс приходит в норму, отдышка исчезает, кружащее в воздухе зловоние не вызывает более тяготы тошноты. Изувеченную душу греют образы прошлого с ним, окутывают особой теплотой, одаривают ласковыми объятиями, будто любезно накрывая одеялом, как делал это когда-то Хенджин. Греют до тех пор, пока не раздается приближающийся шум, похожий на звук двигателя, и хруст гравия, проминающегося под колесами подъезжающего автомобиля.       Шум мотора утихает. Двери амбара спустя время открываются с протяжным зловещим скрипом, многократным эхом разносящимся по округе. Кто-то надавливает по звуку на туго поддающийся старый рубильник, пуская безобразно ржавый поток света в огромное пустынное помещение.       Вжавшийся в трубу Феликс тихо взвывает и рефлекторно морщится, от внезапного контраста валится обратно на бок, ударяясь локтем о холодный пол. Претерпевая боль и щипание в глазах, напропалую рвется узреть пришедших, уповает на выжидательное одно.       Хотелось ему, как никогда, верить, что это Джакомо, что пришел кровавый наркобарон за ним, как и прежде, по его душу, хотелось бы возвать к нему, чтобы вызволил из смрадной темницы погребенной памяти, но в горле неприятно першит, мешает набухший ком, голос осип, от восполненной страшными страданиями муки вскрикнуть невозможно.       Капли все так же, в заданном им кем-то дробном ритме, стучат по запятнанному чужой смертью бетону, жертвенно заполняют пустые, одиночные мысли, в которых Феликс прощается с его всем — с его смыслом жизни.       Начнется чудовищный аукцион? Или лик свой объявит заказчик?       При любом исходе, без Хенджина жизни не будет, пуля в висок — единственный критериум к освобождению, даже для него, кто за жизнь свою по вымощенной костями тропе ступал.

***

       Изодранный матрас, запачканный, с торчащими пружинами и вываливающимися кусками наполнителя, бросают перед Феликсом. Ни о чем не говоря, нагнетая берущую верх оторопь, вошедшие снуют неузнаваемыми силуэтами, и лиц, при всем старании уловить в разгроме рачительно приведенных к нейтралитету мыслей, бок о бок идущем с легким головокружением, не разобрать.       Небрежным пинком кто-то из прибывших отправляет покатившееся к Феликсу ведро, на краткое мгновение замещающее громыханием звуки от падающих капель, разбивая в крах иллюзорный лик того, к кому уродливая душа и обугленное сердце заедино льнут.       Карающая бессилием ситуация просачивается сквозь тело, делая безвольным в спасении себя, сжимая намертво в капкане самобичевания. Униженному и изнемогающему Феликсу остается давиться неуправляемым гневом на поработившую тело беспомощность, рвать и метать внутри руин своего мрачного царства, осыпающихся вспарывающими наживую раны осколками, принять скрепя сердце проигрыш, потому что такому, как он, Бог не поможет никогда.       Из полумрака, прорезаемого световыми столпами висящих по центру купольных ламп, вырисовывается угрожающая неизвестность, ложатся косые тени нескольких приблизившихся людей, степенно обретающих контуры лиц.       Первым, что видит в опаске отползающий Феликс, — клыкастый, несущий угрожающее предупреждение оскал:       — Ну что, маленькая дрянь, вижу, ждешь не дождешься, когда твой папочка за тобой придет?       И нагрянувшая тишина врассыпную упорхнувших мыслей, оставивших за собой безбрежную пустошь, не нарушается ни звуком капель, ни треском замыкающей электрической цепи резервного источника, ни шумом учащенного пульса, ни шорохом настигающей опасности.       Рослый мужчина в строгом костюме делает шаг вперед, отделяясь от сплошного черного пятна силуэтов позади, опускается на корточки рядом, осматривает с ног до головы, останавливаясь на окровавленной руке, ногтями, не прекращая, царапающей бетон. Высекает искру за искрой свою немую исповедь Феликс, орудуя памятью, как кремнем, на нещадных повторах сталкивается с беспросветностью порочного круга, но вовремя отступает от изъедающих картин прошлого, возвращаясь к триумфальному моменту в церкви, когда Джакомо преподнес к ногам голову его мучителя — тьмы, оборвавшей былую жизнь, разделившей на страшные до и после.       Куда бы Феликс не бежал, где бы и за кем бы не прятался, истина возвратит свое, взамен требуя безропотного смирения.       Непреодолимыми стенами неотступности окруженный, он оказывается у берегов принятия, смотрит настигнувшей по следам судьбе в глаза, отвергая адинамию с простой человеческой волей к жизни, ей и себе твердя:       «Ну конечно же, это не мог быть он».       Проделки отуманенного наркотическим дурманом разума обхитрили, отобравший часть души давно мертв, а этот мужчина — очередное препятствие, ухабы на жизненном пути, которые Феликс не раз преодолевал.       Выжить, значит выиграть, так было до встречи с Хенджином и так будет всегда.       Электрическим холодком по коже проходится непривычное прикосновение, отбирает растворившееся в иллюзиях сознание у давно прошедшего. Фокус взора концентрируется на незнакомом лице, начиная как по деталям собирать портрет, и Феликс будто в тело возвращается, остро претерпевая, как трясут из стороны в сторону его руку, то ли забавляясь, то ли сочувствуя:       — Кто тут у нас такой беспомощный, как запуганный олененок? Сходство поразительное, — кротко улыбается склонившийся над ним мужчина, вопреки смыслу произнесенного и проделываемого выглядя радушным, но по вытворяющемуся въявь предубеждению Феликса, вкупе с вернувшейся осознанностью, — не надолго: штрихи мрачности сгущаются на крупных мужских чертах, оттеняют глубокие морщины, грубую щетину и усыпанную шрамами сальную кожу.       «Терпеть не могу, когда меня трогают», — рассыпается в бессилии заточенный внутри прикованного к бетону тела Феликс, с апатичным видом продолжая смотреть прямо в лицо говорящего, заставляя себя слушать походящее на лесть мнение для такого, как он:       — Обязан донести до твоего вразумления, сучий ты потрох, не без утрат пришлось с тобой повозиться. Неверную сумму я за тебя запросил. Катастрофа ходячая, блять! — взрывается, точно съехав с катушек, мужчина, разбивая вдребезги все бывалое напускное милосердие. — Больше надо было просить, за дрянь такую! — сухим плевком отправляет накопившееся раздражение.       — Кто…? — вопрошает Феликс сиплым голосом, погаснув совсем, не успев договорить, разражается надсадным кашлем, в приступе елозит по шелковой подкладке своего плаща и лишь после принесшего дискомфорт вздоха уточняет тускло: — Кто меня заказал?       — Сам увидишь, Феликс, все сам. Я всего-навсего посредник, — остудив пыл, с притворной неискушенностью шепчет незнакомец, перебирает словами как бы шутя, не скрывая вовсе лукавства, довольствуется своим возвышенным над заложником положением. — Зачем портить душераздирающую встречу, не находишь? Заказчик по уши в тебя втрескался, а ты не знаешь? Как же так? — изображает ленивое удивление, отбрасывая замаранную кровью руку, как наскучившую вещь.       — Не доводилось нам по душам диалог вести, — статично парирует Феликс, сжимая освобожденную руку в кулак, что-то в нем пряча, впиваясь до причиняемой себе боли ногтями в мякоть ладони. — Узнать бы для начала его имя.       — Теперь возможности будет хоть отбавляй. Иначе, зачем же здесь я? — кружит над сознанием неприкрытой издевки елейный голос, как выкрученный на максимум шумовой фон, от которого не избавиться. — Бредил он тобой, Феликс, желал заполучить твою свободу. С момента вашей первой встречи неуемно искал того, кто рискнет взяться за такое… — остановившись говорить, мужчина склоняет голову и бредет пальцами по шву расстегнутой на несколько пуговиц рубашки, испытывая проклинающего и уповающего на собственную выдержку Феликса, добирается до покрытой синяками кожи ключиц, между которыми поблескивает маленький крестик из алых бриллиантов: — Непростое делишко, скажем.       Взгляд испытующий, карим глазам с высеченной в них патологической жестокостью принадлежащий, исследует с отъявленным любопытством баснословную драгоценность, и по озаряющемуся предвосхищением лицу, будто бы прицениваясь, задумчиво хмурящемуся, Феликс все сильнее окунается в уверенность, что про себя похититель подкрепляет убеждение о большей сумме запроса, уносясь в сладкие дали обогащающей наживы.       Ничтожные секунды размышлений догорают быстрее крохотной вспышки зажженного фитиля, мужчина расплывается в печальной ухмылке, отправляя слова с безразличным выдохом:       — Безбожно было похищать такого ангела, думал я, по правде говоря. Им, как оказалось, ты вовсе не являлся, — мажет шершавой подушечкой по выступающей ключице, надавливая на расцветший пурпурным участок кожи, вызывая волну омерзения у вжавшегося в бетон Феликса, кто дышать перестает, отказываясь в данный миг чувствовать свое тело. — С каких пор Сатана носит крест? Глумишься над падением людского рода?       — Философскую бредятину оставь своим подчиненным, — бестрепетно огрызается Феликс сквозь плотно сжатые зубы, сохраняя равновесие на тряском канате гнева ровно до того, как обрушиться в пропасть невозвратного. Производит глубокий вздох, себя насильственно втаптывает в бесстрастие простым осмыслением того, что в окружении мозолит глаза превалирующий багровый, нагнетают неукротимый ужас крюки и цепи, свисающие с металлических конструкций под куполом потолка, что режет обоняние зловоние разлагаемой плоти, а сам он лежит на холодном полу, далеком от норм санитарных условий. Причиняющие нестерпимый дискомфорт прикосновения чужого человека сверяет с ничтожной каплей яда, которая не убьет, которая растворяется в бурной концентрации неприязни, уступая главенство в ненастье души декорациям кошмара.       Просит переступивший через себя, через свою гордость, Феликс ответа вежливо, но напористо:       — Я имею право хотя бы знать имя.       — Ты?! — пораженный такой дерзостью похититель удивленно вскидывает брови, спустя секунды обдумывания прыскает в плевом смешке, вдруг бесконтрольно теряясь в раскате собственной круговерти из утробного хохота и прерывистых вздохов, а затем не спеша переводит дыхание, пятерней проходит по смоляным волосам, качает голой и отсекает с подчеркиваемым презрением:       — Абсолютно никаких прав не имеешь.       Помрачневший, он выдерживает паузу, прищуром впивается в отвернувшегося к потолку Феликса, кто, должно быть, всецело не понимал или не хотел понимать, что его сбудут, как товар. На утвержденный исход обозримого будущего высокомерно хмыкает, в пошлых красках воображая, как рушится судьба изнеженного владельца сбывающего наркотики казино.       Тонкие губы изводит мелкое и частое дрожание порывающейся быть отпущенной с них недоговоренности, что не заставляет обратившего на это косой взгляд Феликса думать долго, не терпится похитителю как можно быстрее сократить ожидание, и объявляет тот с извращенным упоением:       — С этого вечера! — разводит руками, демонстрируя инфернальное окружение, намекая на неизбежную участь и невозможность отсюда бежать. — Какие интересные испытания жизнь подбрасывает, да? Вчера ты был на вершине, ни о чем не подозревая, скоротал время за игрой в покер в кругу своей понторезной свиты, а сегодня пал в низину.       — В клоаку, чего мелочиться, — самоиронизирует вымучено усмехающийся Феликс, знает, что видом своим и смыслом сказанного оппонирует, лишь пуще раззадоривает похитителя, кому при любой подвернувшейся возможности вспорол бы горло не задумываясь, парой ласковых приправляя. Но держится.       Гадливо смеется исполнитель его расплаты и экзекуции, в кривом оскале обнажая щербатую лыбу и большие клыки, о чем узревший воочию, в непосредственной близости, Феликс тут же жалеет. Минует старательно возвращаемый памятью лик, ложащийся на этот идеально, акцентирует внимание на рассеченной брови с запекшейся кровью, должно быть, свидетельствующей о недавней потасовке.       Руки незнакомца на первый вид чисты, но так же, как и у любого причастного к наркоторговле, замараны по локоть.       «Либо ты, либо тебя», — твердит подспудный голос новой истины, законы криминальной догмы с недавних пор для Феликса чудовищно просты.       — Должен уведомить тебя, Феликс, — черство прерывает внутренний монолог мужчина, — если твой новоявленный хозяин откажется отвесить мне кругленькую сумму за убитого моего человека, то я тебя заберу себе, — растягивает шире тонкие губы в показательно злорадной ухмылке, при виде сбываемого, дорогого товара так и не сходящей с его уст, продолжая прямой угрозой: — При условии, что не передумаю разделать тебя живьем. Прямо здесь, — от жуткой смены тона голоса внутри Феликса все стынет, вкупе с осознанием свершенного никем иным, как им, убийства, ледяной коркой зарастает, даруя чувство сродни погружению в студеную, пронзающую ледяными иглами воду.       — Молись, чтобы он оказался щедрым. Наверняка, ты предвкушаешь, — не унимает влечения поиграться с заложником похититель. — Показать тебе, как ты меня разозлил? Как ты меня бесишь?       Провоцировать отпиранием Феликс не собирается, как и бесполезной мольбой о пощаде ублажать слух только и ждущего его слезливого раскаяния. Не подчиняется, взращенной сдержанностью обороняясь, закаленный истериками холеных богачей с золотой ложкой во рту с самого рождения, себя же обнадеживая, что Джакомо с рук такое не спустит. Придет час, когда лично, сам он, узрит, как унизительно падает в его торжествующих, застланных бесовщиной глазах низшее отродье тьмы, нацепившее на себя корону не по статусу, не по размеру, что упадет с головы на шею, а потом задушит. Не без чьей-либо помощи, конечно же. Помочь в этом добровольцев наверняка не мало, и Феликс первый в их числе.       — Эй, вы! — басисто кричит мужчина, обращаясь к своим людям, от опустошенно уставившегося в потолок Феликса, что чувствует его пронизывающий взгляд кожей, не отрывается, смотрит с рьяным наслаждением, как рушится хрупкая жизнь, от него зависимая: — Сколько сейчас времени? Когда хозяин нашей собачушки приезжает? — спрашивает воодухотворенно он, попутно доставая легким взмахом кисти из нагрудного кармана платок. — На! — брезгливо бросает товару в лицо. — Утрись что ли. Губы твои выразительны, да все в какой-то херне, а я хочу видеть их безобразно прекрасными, когда будут отпускать стоны отчаяния и боли от моей руки. Даю тебе несколько секунд на размышления, — произносит несколько мечтательно, напевая, будучи то ли восхищенным, то ли невероятно злым, — что же сегодня эдакого приключится с нашей собачушкой, а?       — Как благородно, — покорно принимает платок Феликс, вступая в чужое увеселение и изображая отклик нестарательным собачьим гавканьем с выражением полного безразличия.       — Какая умная собачушка, оказывается. Чего же ты не перебираешься на матрас, Феликс? Я так снисходителен к тебе, а ты заболеть не боишься? — старается разбить маску напускной невозмутимости «неравнодушный» похититель, не отказывая себе насытиться сломом чужой гордости. — Нравится холодный, залитый кровью бетон? Многих я здесь распотрошил и ни разу не приказывал отмыть все дочиста, — продолжает глумиться он, искоса кидая взгляд на изодранное подобие матраса с торчащими пружинами, нахождение на которых без особой надобности к испытанию равнозначно телесной пытке.       — Несомненно, — приободрившийся назло Феликс не брезгует поданным платком, стирает остатки рвоты с подбородка, попутно ерничая: — Местечко себе уже нагрел и, пожалуй, воздержусь от такого заманчивого предложения, господин.       На иное решение глубоко внутри себя мужчина рассчитывать не мог, в отличие от вызывающего поведения товара, что злит его, не переставая, приближая к яростному срыву, обуревать который ему не удается:       — Я к вам обращаюсь! — выместить гнев, на облегчение Феликса, похититель решает на подданных. — Повторяю еще раз, — оперируя грубым тоном, предрекающим беспощадную расправу над неподчинением, он отворачивается от заложника, стреляя каждым проговариваемым словом, как незримой пулей: — Сколько у нас времени? Долго мне с ним возиться?       — Господин Кимура, — отзывается сделавший шаг вперед, перенимая на себя все испытывающее внимание. — Вы… — отвечающий запинается, знает, что рискует немилостивым расположением неуравновешенного в таких вопросах господина, и выдавливает из себя жалкое подобие отклика: — Рано приехали, по-это-       — Да говори ты уже! — рявкает едва ли не с пеной у рта разозленный вусмерть Кимура. — Тебя говорить нормально не научили? Хватит мямлить! Стой ровно, руки по швам, подбородок подними, сучье ты отродье! — выпаливает импульсивно потерявший контроль он, но на всеобщее удивление резко останавливается, начинает заискивающе: — Случайно не этим ты хочешь сказать, что вина на мне, раз приехал сюда раньше необговоренного срока? — поднявшись на ноги и расправив подол удлиненного приталенного блейзера, Кимура быстром шагом направляется к телохранителю. — Почему — я! — должен ждать, когда не в моих интересах приручить породистую шавку? — кричит подчиненному в лицо, бросая с неприязнью: — Напомни-ка свое имя.       — Сынмин, господин, — выпрямляет плечи перед ним телохранитель, прижимая, как и велено, руки вдоль тела, изничтожая образный источник страха в сомкнутом до хруста кулаке. — Ожидать заказчика стоит не раньше чем… — предательски вновь запинается, стоило Кимуре сократить и без того жалкое между ними расстояние, а оказывавшись вплотную, заглядывает в исчерпывающие всю выдрессированную в нем стойкость глаза, вдруг понимая, что не может и вздоха одного из себя выжать.       Насильное подавление вставшего поперек горла кома в звенящей тишине чрезвычайно отчетливо слышится всем — по простым соображениям наблюдающего за происходящим Феликса, — глубоко внутри себя сожалеющим своему коллеге.       — Через час, господин, — спустя сложившиеся в бесконечное долго секунды отвечает Сынмин, страху отпор давший, даже при том, что не говорит, а из себя вымучивает, как обреченный перед отповедью рассерженного покровителя.       — Вот как, — хмыкает откровенно повеселевший Кимура, вальяжно отдаляется на пару шагов назад, не отворачиваясь, копошится в кармане, достает оттуда пачку сигарет и автоген. — Времени не так уж много, а позабавиться мне все же очень хочется. Откройте двери, — повелевает жестом указывающей в их сторону руки, — нашей собачушке жарко на холодном полу, давайте проявим гостеприимство должным образом и предоставим ему комфортабельные условия.       Выуженную сигарету он зажимает между губ, смотрит пристально какое-то время на Сынмина, словно что-то тщательно обдумывает, к единому выводу прийти желает. Не разрывая взглядов, подкуривает, затягивается и наконец оборачивается на похищенного владельца популярного казино, кого в таких условиях держать явно не следовало. Тягостно что-то внутри науськивает о плачевных последствиях, но, выдыхая облако никотинового дыма, лишенный страха перед миром всем Кимура ступает напропалую:       — Пусть так, спешить я не стану, но и за себя не отвечаю. Значит, будет проблемка у папочки. Товар драгоценный ему вручат в ненадлежащем виде, — перекатывает фильтр по губам, долго не раздумывает, сжимает сигарету зубами и снимает пиджак. — Выбить из этой швали жизнь прямо-то озверело хочу, раздражает меня в его глазах возомненное присутствие. Холеный до бесячки, что аж кровь закипает, — проконтролировав, что двери открыли, он небрежно кидает вещь в руки близстоящего телохранителя, тут же направляясь к загнанному в тупик Феликсу, попутно закатывая рукава своей черной рубашки.       — Кто за тобой стоит? — Кимура склоняется над беспомощно елозящим на месте, от отчаянья брыкающимся в плену громыхающих цепей. — Ну же, поделись со мной, а?       Предрекая сласть окунающей в теплую кровь управы, он садится на бедра Феликса, тихо взвывающего от давящей тяжести его немалого веса, и хлестко ударяет по щеке:       — Отвечай, когда я тебя спрашиваю! Кто? Ни за что не поверю, что такая слащавая куколка и без ебыря. Кто помог тебе построить наркоимперию? Выверено, слишком уж, все соблюдено, безукоризненно просчитаны все прогнозы. Не единой блядской облавы, ведь копы подкуплены, да? А члены правительства — заядлые гости твоего роскошеством прошитого гнездышка, — вразрез пылкости пропитанных неприязнью слов оглаживает нежно костяшками поалевшую кожу, продолжая затягиваться сигаретой, выдыхая никотиновый дым Феликсу в лицо, и ударяет вновь: — Отвечай мне, чертов ублюдок, пока зубы не начал тебе выдергивать!       Никакой словесной реакции не происходит, абсолютная пустота отдачи. Феликс смотрит прямо перед собой, не награждая слезливым взглядом, ладонью даже не прикоснувшись к заполыхавшей щеке, будто душа утаилась, и в глазах, как в окнах, погас свет. Никого дома нет.       «Боль есть живое представление о боли: сделай усилие воли, чтобы изменить это представление, откинь его, перестань жаловаться, и боль исчезнет», — повторяет себе потерявший единение с телом Феликс, будучи закованным и загнанным, эту волю непоколебимо имея, заполняя каждым словом трещины рушащегося духа и переиначивая для себя мораль согласно нерушимому постулату существования.       Отказ от боли не есть прекращение борьбы.       — Ты к послушанию не приученный, да? — усмехается Кимура, в оскале кривя рот, рассматривает брезгливо, по крупицам разбирает, замышляя назидательный урок. — Нужно это исправлять, — он резко заносит сжатую в кулак ладонь для нового удара, но упирается в преграду вцепившейся в его запястье руки, выставленной перед собой Феликсом с поразительно крепкой хваткой.       — Вот как мы умеем? — озаряется искренним изумлением Кимура, кто только рад оказываемому сопротивлению. Подыгрывая, он придвигается подбородком к удерживаемой руке, вынимает ее пальцами изо рта сигарету и наставляет тлеющим кончиком в направлении к лицу Феликса, продолжая с разразившимся азартом:       — Предпочитаешь для начала выдохнуться, чтобы потом не чувствовать боли и скорее отключиться? Что ж, недурно, сученыш, — в темных глазах вспыхивают искры, вторящие пробирающемуся со дна зрачков безумию. — Так давай же посмотрим, насколько хватит тебя, твоих сил и терпения. Сопротивляйся до победного, договорились? Иначе прожгу твой симпатичный глаз, моргнуть не успеешь, — давит напористее, с неистовым предвкушением выжидает всплеска животного страха в округлившихся зрачках затравленного олененка, раскатисто и в огласку ликующе смеется, когда ему почти сразу удается сломить преграду, по касательной заехать кулаком в челюсть.       И промахнуться.       Не успевает понять, как приблизившийся к нему Феликс, испытывая опасность, ей бравируя, вонзается зубами в мякоть ладони, прокусывая плоть до крови.       — Да ты совсем ошалел, паскудина?! — в яром негодовании взрывается Кимура, отдергивая раненную руку, как от огня, для себя и не зная, что из этого хуже: ожог или вонзившиеся до костей зубы.       На пол из разомкнутых пальцев выпадает сигарета, начиная медленно тлеть на подсохшей каемке лужи крови. Обалдело раскрывший рот, Кимура оглядывает кровоточащий прокус с округленными разъяренными глазами, как раненый зверь. Не растрачиваясь на бесполезные раздумья, в приправленной воздаянием злобе хватает Феликса за горло и отправляет сжатый кулак сразу же обратно, прямым ударом в скулу не имеющего больше шанса увернуться заложника.       — Ты поплатишься мне за это, мелкая дрянь. Своим поганым ртом поплатишься! — дернув за ворот кожаного плаща и приблизив вплотную к себе, извергает угрозу прямиком в губы, следом встряхивает, бьет снова и снова, провожая, как медленно сознание утекает с уплывающими под полуопущенные веки зрачками. — Эй, псы! Не завалялись ли случаем где-то поблизости мои пассатижи для таких случаев? — задает вопрос у подчиненных, не предвещая продолжения борьбы, лишь в краткой доли секунды уличая перед рефлекторным морганием два пальца, тут же вонзающихся ему в глазницы.       Разражается дикий вопль по всему периметру амбара. Накрывшего ладонями глазницы Кимуру точно невидимым столкновением отводит в сторону. Тут же подлетают к нему на помощь двое, кого с остервенелым рычанием, поднявшийся на ноги и шатающийся из стороны в сторону, он прогоняет от себя прочь, повелевая принести бутылку с водой.       Приказ исполняется незамедлительно. Промывая глаза, покрывая обсценной руганью дрянь, наконец Кимура видит перед собой, видит худо да бедно:       — Вот ты для чего, сученыш, царапал пол? Если занес мне какую-то заразу, тебе и новый папочка не поможет. Услышал меня?! — на словесном предостережении останавливаться не решает, подлетает к Феликсу, отмщение в сжатых кулаках пронося, однако головокружение одолевает быстрее порыва отыграться.       Потеряв стабильность равновесия, Кимура спотыкается, рушится на колени перед укусившей собачушкой как в молитвенном поклоне, едва не прислоняясь к бетону головой.       — Проклятье! Ты у меня уже в печенках сидишь, Феликс, — поднимаясь, рассыпается лютой ненавистью он, смотрит на центр его пламенной разгневанности и, к своему, пуще окунающему в бешенство, разочарованию, видит лишь размытый силуэт.       Того, кто подчиняет, никак не наоборот, оскорбительный разворот событий злит до кровавой пелены в размытом фокусе взора. Неистовее остервенев от непреднамеренного вступления, загоревшись в гневе из-за настигнувшего врасплох головокружения, ослепленный белой яростью Кимура вновь забирается на Феликса, начинает трясти за плечи, наслаждаясь тем, как безвольно хрупкое тело отзывается на каждый порыв, как плашмя впечатывается обратно в грязный бетон при каждом нацеленном ударном нажиме, хрипя от приносящих травмы сотрясений и марая кожаный плащ от кутюрье.       — Можешь начинать молиться Богу, праздная дрянь, потому что нежничать с тобой я больше не стану, — в руках Кимуры оказываются пассатижи, которые он демонстративно вертит перед носом Феликса, раскрывает и медленно обводит контур нижней губы, угрожая в любой момент подцепить кожу насечками. — Вспомнишь какую-нибудь молитву? Такой, как ты, знает хотя бы одну?       — А такой, как ты? — отражает его вопрос самоотверженно ступающий по грани Феликс, не дожидаясь ответа, сразу же продолжает говорить: — Тебе… — на пощипыванием окликающиеся действия плохо видящего Кимуры попустительствует, в предобморочном состоянии зачинает предвещание, обнажая в ухмылке окрасившиеся алым зубы. — На одре изглодавших до костей плоть твою мук околевать. Как тебе такая молитва, продажная блядина? — удается ему внести толику яда в слова, изрекаемые расшибленными устами, тусклым шепотом покидаемые, на пороге обморока отпускаемые с хрипами и гаснущими издыханиями.       Из рассеченной губы во рту собирается кровь, которую Феликс плевком отправляет в лицо нависшего над ним расплывающегося силуэта, за что незамедлительно получает хлесткую пощечину, выбрасывающую из сознания окончательно.       — Ну и куда же ты, сучий потрох?! — зовет освирепевший Кимура, отбрасывая в сторону пассатижи и хватая Феликса за лацканы кожаного плаща. — Не так быстро! В чувства я тебя сейчас при-       — У вас тут тезоименитство? — встает преградой очередному рукоприкладству эксцентричный вопрос, подобию клинка, вонзенного в обретшую плоть ярость, отвлекает от кровавой расправы.       Встряхнув головой, Кимура непонимающе хмурится, в себя, жмуря глаза, приходит, в то время как незнакомый голос позади продолжает без намека на сочувствие:       — Удручающее зрелище, браво, — по округе раздаются вялые хлопки в ладоши. — Двадцатое октября подходит к завершению, — появившийся на пороге и вышагивающий из тени силуэт, специфического облика мужчина с претенциозно выкрашенными в красный цвет волосами, выглядывающими из-под прячущей лицо кепки, отодвигает рукав своей кожаной черной куртки и смотрит на часы. — Какая досада. Вот-вот закончится, но я же успел на торжество? Мученик есть. Побитый мучитель, увы, досадно справляющийся с ролью, тоже.       — Что ты несешь? — кривит лицо по-прежнему сидящий верхом над бессознательным телом Кимура, оборачиваясь и расслабляя кулак на выпачканной кровью груди Феликса.       — Как это что? — слегка поднимает голову задающий, казалось бы, весьма разумный вопрос, тень от козырька кепки по-прежнему скрывает его глаза. — Именины пострадавшего в итальянском городе Терракинии Феликса. Более того, весьма символично Тапхун разлил бушующие краски алого океана в горах Сораксан, — делает еще один шаг, но через порог, выглядящий, как скопление пролитой зверскими пытками крови, не переступает. — Прошу прощения за лирическое отступление, ваше Богоподобие, начинать явно нужно было не с этого.       — Ты меня вообще слы-       — Тук-тук, — изображает звук постукивания, вторя ему по воздуху расслабленно сжатым кулаком, теперь ступает на порог амбара без приглашения, раскрывшему рот Кимуре продолжить начатое не позволяет, тут же сообщая: — Видите ли, двери широко распахнуты. Думаю, дай-ка загляну на огонек. Весело же, наверное, здесь, — подбородок говорящий опускает, но в последующей паузе не остается незамеченным для всех, что оглядывает под собой пол с особой занимательностью. — Ай да шучу, конечно! — вдруг отмахивается рукой и проделывает пару уверенных шагов, пока его не окружают рванувшие к нему телохранители, ждущие приказа господина.       — Ты кто еще такой? — брызжет слюной отвлеченный от вожделенной расправы Кимура и нехотя поднимается с Феликса, рукавом рубашки вытирая с лица капли крови. — Хули стоите?! — озлобленно рявкает на застывших телохранителей. — Обыщите его!       — Уверяю вас, у меня кроме яблок и перчаток с собой ничего больше нет, — непринужденно расставляет руки в стороны незнакомец, содействуя покорным подчинением обыску на наличие при себе оружия, и между тем вкрадчиво обращается к зажимающему платком прокус на ладони:       — Господин Яо Кимура, мой босс, стоит заметить, крайне капризный и ветреный человек, приказал мне приехать значительно раньше, проконтролировать силу сделки. Не обличить ли случаем гешефт с вашей стороны, так сказать, объегориванье ближнего, а заодно убедиться в надлежащем состоянии товара, — прерывает монотонную, лишенную всяких эмоций речь, поворачивая голову в сторону Феликса и бесцветно усмехаясь:       — Вижу, с последним все совсем паршиво. Зачем же вы, достопочтенный, так?       — Яблоки тебе зачем? — проигнорировав вопрос, кивает Яо на небольшой пакет, болтающийся на запястье незваного гостя, с презренной насмешкой выплевывая: — Очередной чудик что ли?       — Ну, так это… — строит дурачка вмиг перенявший подстать образу роль мужчина, — если нам потрындеть будет не о чем, то хотя бы яблоками смогу насладиться в спокойной обстановке. Мне, как доверенному лицу, иной раз этого не удается, — пожимает плечами, кривя губы в беспечной гримасе с опущенными уголками рта.       — Чего?       — Да чтобы скучно не было, — стоило уловить повисшее напряжение, отсекает черство он, удрученный нахождением среди настроенных крайне враждебно остальных, и снисходительно поясняет: — Целый час убить придется, — проговаривает так, будто изрекаемые слова самым неприятным образом его испытывают, — дожидаясь моего босса, — после последнего, произнесенного приторно-сладко, со сквозящей между букв язвительностью, расплывается в двусмысленной ухмылке.       — Чисто, — докладывает один из телохранителей, но не успевает Кимура рта раскрыть для того, чтобы дать распоряжение о дальнейших действиях, как нареченный им чудик, насвистывая и мотая пакетом яблок, явно в приподнятом настроении проходит внутрь, вальяжно плюхается на старый пыльный диван, закидывая ногу на ногу.       — Вот и славненько!

***

      Приходящий в чувства Феликс промаргивает вязкую пелену слез, видит все тот же, постылый потолок, не пошевельнувшись, оглядывает угнетающее окружение, оттесняя разочарованием неизменности положения нашептывающую жалость к себе. Силится сконцентрироваться на вонзающихся, как тупые спицы в болезненное сознание, словах, до него добирающихся искаженными обрывками, но ничего не выходит. По носоглотке стекает кровь, раздражая горло, вызывая першение и непрошеный кашель, которым он, совершенно неспособный дать отпор бессилию, расходится.       Приступ вынуждает елозить по бетону в поисках облегчения, привлекая к себе постороннее внимание. В удушье с трудом Феликс различает голоса, но одно без нареканий явственно: никто и не шелохнулся, чтобы поспешить к нему на помощь, значит, прибыл не заказчик, быть может, подкрепление, что всяко хуже, неутешительно, скорбно.       Цельные предложения, едва уловимые в перерывах мучительного кашля и харканья кровью, проносятся невзрачным фоном, чудится ему, что они и вовсе где-то далеко отсюда. Говорящие о чем-то светском беседуют, даже в спор вступают, к согласию между собой прийти не могут. Обсуждают… вентиляцию?       — Чего у вас тут так смрадит? — затыкает ноздри указательным и большим пальцами мужчина в кепке. — Вентиляцию починили бы.       — А ты сюда советы пришел раздавать? Чего еще посоветуешь?! — стоя спиной к Феликсу, несдержанно попрекает Кимура, надевая пиджак и поднимая с пола какой-то острый предмет.       Спустя, казалось бы, вечность, к симфонии из угасающих хрипов и надсадных откашливаний, лязгов ненавистных металлических цепей и стучащих беспрерывно капель воды, присоединяется долгожданно прояснившаяся речь с разборчивыми, имеющими непосредственный к ситуации смысл словами, ему на радость складывающимися в логические предложения.       — Вы сахарной царевне и ведерко поставили. Как милосердно с вашей стороны, — услышав это, вытаращивший глаза Феликс поворачивает голову на говорящего, с трепетным жаром ощущает заходящееся за ребрами сердце, наблюдает смутно, как с хрустнувшим расколом он откусывает огромное наливное яблоко, стирает аккуратно подушечками длинных пальцев добравшиеся до подбородка капельки сока.       Кратковременного успокоения чувство, сродни исцелению, мягкому бальзаму на позабытую незатягивающуюся рану, растекается по всему телу. Подобно тихой ряби, бегущей по лазурной глади океана в сладко-печальной реминисценции, у вечности вырванный сокровенный обрывок, что сквозь года с трепетом проносит Феликс.       Переплетенных пальцев воссоединение и мирный покой на душе.       Феликс видит на безымянном до боли знакомые парные кольца, похожие на те, что они с Хенджином подарили другу другу на свидании в Неаполе.       — Не обессудьте, как же наш аленький цветочек переживет такое потрясение? Полагаю, это что-то из разряда вопиющего в его жизни, — сардонически подмечает он, источающим неприязнь тоном выделяя, что нет ему никакой жалости до заложника, когда вразрез. Феликс не просто чувствует, он знает.       — Не пристало таким возякаться в грязи, гордыню на раз подрывает, как и башню, — осмеивает не обинуясь, к пухлым губам подносит яблоко, перед тем, как откусить, игриво уточняя: — Чем черт не шутит, на это был расчет? Очень уж мне нравится ваша стратегия, Яо, знаете ли, сам в последнее время такое практикую, — вонзается зубами в хрустящую кожуру, сок обильно стекает по пальцам, достигая колец, контуры которых сидящая далеко от него сахарная царевна отпечатывает у себя на дне зрачков исступленно.       Готовый навзрыд расплакаться, Феликс всхлипывает, но себя буйственный поток противоречивых чувств призывает усмирить, боясь иллюзии преследующего обмана. Закатывает кожаный рукав плаща и затыкает рот чистой манжетой рубашки, чтобы более звука не издать. Настолько зол и раздосадован он на причиняющую нестерпимую боль любовь, которую сам же извращенно желает.       Кричать надрывно — то ли на радостях, то ли от тоски, скребущей издевательской невозможностью кинуться в объятия молитвенно призванного и пришедшего на помощь ему, — возрастает потребность до небес.       «Он ли это?», — рушит идиллию злокозненно нашептывающий голос, в неутихаемый очаг сумасшествия горючего подливая.       Феликс вновь самолично топит себя в замешательстве, берущем над ним верх стремительно, на завтраку подбрасывающем подозрение в своей неадекватности, сопровождением слуховой и зрительной галлюцинаций мысли ведущем, но преданное сердце даже во тьме не соврет. Нужды в доказательствах нет.       Рубит на корню Феликс блеф помутненного рассудка. К черту паранойю отсылает. Какие могут быть сомнения, когда душа готова покинуть тело, места себе не находя, увековеченная на пребывание рядом с любимым человеком?       Непреоборимой одержимостью одухотворяется Феликс, рассматривает красные пряди волос, выглядывающие из-под скрывающей козырьком кепки лицо, кожаную куртку, прямые черные джинсы и зашнурованные ботинки на массивных подошвах, носок одного из которых вольготно петляет из стороны в сторону. Элегантный образ мгновенно накладывается на образ несколько модернизированный, его Хенджину непривитый, чужеродный, но неоспоримость вышибает клином, все опасения зудящего колебания в пух и прах обращая, — он.       Кровь его, плоть, жажда и вера, в алмазный Абсолют возведенное все, исток первой кристальной любви и нездоровой похоти.       Не унимая притяжения, Феликс провожает, как он поднимает голову, как клеймящий ожогами взгляд плавно перетекает из одной стороны, оставляя стоящих в ряд телохранителей, в другую — с усевшимся на сколоченный из досок ящик Яо, чем-то усердно увлеченным, словно ему дела никакого нет до всего происходящего, — а затем врезается в него, из легких вышибает воздух, электрической искрой запускает механизм будто вновь ожившего сердца, аккумулируя подкожно будоражащей дрожью жар.       Как и прежде, как в момент их самой первый встречи. Поднесь.       Бесценное время, играя на руку им двоим, замедляется. Изобличивший из-под козырька кепки свой мрачный лик, Хенджин безмолвно обращается к нему, родник его глубоких эмоций волнует, с губ неозвучиваемую восторженность срывает и с затаенной обеспокоенностью, которую Феликс, как по нотам, научился считывать, изучает от и до их плачевное положение. Украдкой и огорченно покачивает головой, точно слышит его мысли, чувствует густую концентрацию содома тревоги, и успокаивает. Немую клятву освобождения ему дает.       Упиваясь ей вусмерть, всепоглощающей потребностью к нему одному, чтобы дышать им, сгорая и перерождаясь от его прикосновений, Феликс бросился бы тут же в искомые объятия, в колоссальной нежности и убийственной страсти гармонию.       Не будь на нем оков.       Сменившее закат восходом единение озаряет темные углы души. Нет никого, кроме них. Все, что происходит в миг их негласной договоренности друг с другом, без ненадобности к напутствующим словам, и что было до этого, лишается всякого истинного смысла, горьких сожалений и проклятых обид. Сомнения трусливо сгорают, дотлевая на обломках руин похороненного мира. В бесчисленный раз Феликс, всего себя отдавая, возносится к покоящимся на вере истокам собственной религии.       Джакомо, никто больше, забьет гвозди в его гроб. Лик его смерти — черная пропасть глаз кровавого наркобарона. Устами сладкого яда будет произнесен окончательный приговор. Неоспоримо и непререкаемо.       — Мне как-то побоку, — гасит сокровенный момент встречи Кимура, вынуждая Феликса невольно прислушиваться, а Джакомо неохотно извернуть шею на него. — Дрянь убила моего человека, а значит ответит, — уголок губ Хенджина вздрагивает. — При условии, что ваш босс не отвалит внушительных деньжат, — отвлекаясь от разглядывания себя в кусок зеркала, Яо потирает шершавые пальцы в соответствующем жесте.       — Так стало быть, — пройдясь кончиком языка по блестящей от яблочного сока губе, непринужденно начинает Джакомо, вновь возвращаясь к Феликсу, не отрываясь ни на секунду от его истертого в кровь под наручником запястья, — вы хотите доплату сверху? Миллион долларов утешит? Такая сумма, вне всякого сомнения, очень бы вас порадовала. Вопрос лишь в том, достаточно ли этого? Утрата, безусловно, невосполнима, — произнося это, украдкой потешается, как по тонкому лезвию виртуозно скользит, одновременно играясь с привинтивной иронией в тоне: — Ах, горе-то какое, должно быть, вы усопшему мраморный склеп возведете, как себе, любимому?       — Мне нужно обдумать ваше предложение, — прикидываясь в уме, фальшивит Яо и провокационный вопрос, ответ на которой известен им двоим без сопутствующего разъяснения, опускает. — Цена, которую я запросил за похищение, смехотворная. Кто же знал, что этот сученыш та еще штучка? — рассуждает он, по своему мнению резонно и невозбранно, оттягивая нижнее веко и продолжая что-то неустанно искать, глядя в осколок разбитого зеркала. — Только посмотрите, что он сделал с моими глазами! Я с трудом теперь вижу, — примеряя выгодную роль жертвы, потворствует в интонации безграничной жалостливостью к себе. — Кровью даже в меня посмел харкнуть! А если он заразный? По-хорошему доплату сверху и за это взимать требуется, а избить собачушку будет самым действенным уроком, чтобы знал, на кого зубы выпускать не следует. Проучить его и пусть валит на все четыре, а мне извольте компенсацию на больничные расходы, страховка нынче удовольствие не из дешевых, — без всяких околичностей выказывает требования, в правоту свою неопровержимую веруя, как в Бога.       — Да не оскудеет рука дающего, — инвективой подводит итог Джакомо, пухлых губ касается сардоническая усмешка, — жадности до денег предела нет, но вот что, достопочтенный господин Кимура, может статься, здесь вам вовсе не о чем беспокоиться, — загадочно уводит разговор в новое русло, но разъяснять не спешит, присматривается к рядом стоящему телохранителю, хмурит темные брови, как бы изумляясь и в то же время нет.       — Понять не могу, чего же они у вас все такие зашуганные? Как на ножах стоят, — Хенджин опускает ладонь и мягко похлопывает ей по замызганной обивке дивана: — Прошу, сядьте, — призывает телохранителя сесть подле себя.       В вязкой тишине огромного помещения голос кровавого наркобарона точно обернутая пышной ватой сталь, на ублажение вбирающему в себя каждое изреченное им слово Феликсу, кто подлинное исцеление в этом находит, ниспосланную благодать, боясь покровителя упустить из виду.       Вдруг моргнет, а он испарится под раскаты машинного хохота в декорированной воспаленным умом фантасмагории?       — Не кусаюсь я, — бархатисто посмеивается Джакомо, с подчеркиваемым удовольствием дополняя, — в отличие от некоторых, — лукавый прищур посылает Феликсу, тайное одобрение в него вкладывая, когда ему с разделяющей их недосягаемостью черты даруется сумасшедшая улыбка, выказывающая окрашенные кровью зубы. — Дикости ему не занимать, — заключает поощрительно кровавый наркобарон, еще какое-то время смотря в упор, как давит ненормальную лыбу его взбалмошная бестия, а затем лениво переводит взгляд на заговорившего Яо.       — И что Элиан нашел в этом Ф-       — Этот Феликс.       Не дав заветному имени сорваться с чужих губ, мрачным пресечением перебив нарочито и неучтиво, вдруг воспрянувший Хенджин изображает театральное возмущение:       — Вас тоже обидел? — вспомнив о телохранителе и незамедлительно к нему развернувшись, заглядывает в чужие, растерянно замельтешившие глаза, в искусственном изумлении наркобарон поднимает брови и ласково, совсем как чаду своему, задает контрольный вопрос: — Тоже укусил?       После броского уточнения, зрительный контакт Джакомо не разрывает, взглядом тяжелым как пикой прокалывает, но сжимает губы плотно, сдерживается, чтобы не расхохотаться, втайне донельзя ублаготворенный, что его бестия многим подобно кости в горле, наносящей ссадины медленно, однако действенно.       Замешкавший на месте мужчина для начала убеждается, что обращение было послано именно ему:       — Это вы мне, господин? — указывает ладонью на себя осторожно. — Н-нет… — заикается, украдкой поглядывая на испепеляющего его исподлобья Яо, и отвечает на полном серьезе. — Не кусал. Все в порядке.       — Вы какой-то напряженный. Сядьте. Отдохните. — Хенджин страшно настойчив, прикрытым приказом повелевает сесть, указывая кивком на место рядом, обозначая, что выбора на самом-то деле у него и нет. — Как звучит ваше имя? — будто и не спрашивает, а в голову забирается, там все рамки принципов и вбитых устоев отодвигая, оставляет небывалую пустошь.       — Мингю, господин, — следует тот зову искусительного голоса, проделывая первый робкий шаг.       Нечто неописуемое, неподдающееся уму, на него действует, и Мингю послушается, садится рядом с видом поглотившего глубокого недоумения, будто в смуте грешит на себя, быть может, на проделки дьявольской чертовщины, не понимая, почему подчиняется, глаз на своего господина более не поднимая, зная, что это конец и повторного шанса ему не дадут.       — Ничего не попутал ты там случаем, нет? — просто так не оставляет такой проступок задетый им до безобразия Яо, готовый всю плешивую дурь из болвана выбить, в озлобе поднимаясь с ящика.       — Расслабьтесь, господин Кимура, — останавливает его Джакомо примирительным жестом выставленной ладони, секундную растерянность в поднятых на себя глазах ловя, и притворством трунит. — Мы обо всем договоримся, — не твердит, а заискивает, лживое угодничество в своей речи преследуя. — Мой босс компенсирует вашу утрату и приключение по бездорожью обездоленности, — уверяет он претенциозно, не переставая удерживать путами цепкого, электризующего воздух взгляда, с отрадой слыша глубокий вздох и краткое подытоживание:       — Да пропади оно все пропадом, нужно менять охрану.       — Это вы напрасно. Не спешите с преждевременными выводами, господин Кимура, ничего сверхстрашного же не произошло. По крайней мере, пока что. Мы все через подобное проходили, — иронично хмыкает Хенджин, вспоминая, как застрелил собственных охранников, не усмотревших за непростой штучкой-Феликсом в былые времена их второй и принудительной встречи. — Возвращаясь к начатому, — меняет беспечную гримасу на глубокую беспристрастность, в лице Яо различая кратковременную подозрительность, его нисколько не забавляющую. — Беспокоиться не о чем, потому что вы сегодня умрете, — более ничего не говорит, намеренно или не нарочно нагнетает жуткую интригу, на озарившуюся ужасом смену эмоций Кимуры никак не реагирует, преследуя цель иную, судную и окончательную.       После выдержанной паузы, убедившись в полной отдаче неослабного внимания, Джакомо продолжает снисходительно:       — Если не передадите его в руки моего босса, конечно же, — на губах проскальзывает едва уловимая тень ухмылки, темная бровь слегка приподнимается. — Видите ли, моя свобода начинается там, где заканчивается свобода Феликса, а значит, я буду настаивать.       — В таком случае, я согласен. Миллион сверху и по рукам! — пылко оглашает Яо, не упуская светлого шанса воспользоваться даруемой щедростью и поскорее избавиться от этих двоих, лишь бы их больше не видеть.       — Мудрое решение, — одобрительно кивает Хенджин, вытирает взятое из пакета наливное яблоко о ткань своих джинс и откидывается на спинку дивана, кладет согнутую ногу щиколоткой на колено другой, себе напоследок позабавиться не отказывает: — На вашем месте за эту сахарную царевну я бы запросил больше, — вскидывает брови, перенимая алчный запал, меркнувший в наточенных на такое зрачках Кимуры, и конкретизирует: — Вы разве не знаете, какие люди в его приближенных кругах?       — Мелькали догадки, что сам Джакомо с ним воду мутит в наркоторговле, но неохотно мне верится, — отмахивается Яо от такой мысли и подается корпусом вперед, опускает локоть на колено, сгорбившись на ящике. — Capo di tutti capi в Италии башни из костей строит, о нем ни духу ни слуху. Не почалил ли наш король криминала в мир иной? — рассуждает ядовито, с завистливой злобой и ненавистью выплевывая: — Не стал ли костями сам? В своих замках из трупов не потерялся ли кровавый наркобарон?       — Разумеется, я еще разок-другой туда загляну, — придвинувшись, шепотом обозначает Джакомо сидящему рядом Мингю, тайной страшной, как под покрывалом Изиды, на ушко сокровенно делится: — Дела сами не решаются, — отстраняется и как-то уж совсем неосторожно, даже не пытаясь иначе, вытряхивает содержимое пакета на диван.       Посыпавшиеся яблоки падают на грязную обивку, часть из них в рассыпную катится по полу, пачкаясь в густой крови.       — Ну надо же, — невесело заключает Джакомо, надутыми губами отправляя с густым паром запоздалое сожаление: — Какое все-таки кощунство, — и резко переключается, словно в мыслях что-то щелкнуло: — Вижу, у вас тут местами известью присыпано. Кровь медного оттенка. Все-таки пытались продезинфицировать этот свинарник?       Телохранители вопросительно переглядываются, Кимура вертит пальцем у виска, хотев было что-то сказать, приоткрывает рот, но останавливается, наблюдая, как себе на уме чудик смеряет взглядом оставшиеся на диване плоды и с невозмутимым выражением лица начинает выставлять их в ряд по краю. Яо припухшие веки аж потирает для верности убеждения, что ему все это не мерещится, глядит, как тот трет о штанину яблоко, подносит к губам, откусывать не торопится, над чем-то с улыбкой задумывается.       Хенджин видит, как в руке Феликса оказывается одно из яблок.       — Чего удумал? Угостить заложника яблоком? Ха! Смешной ты, конечно, — по-своему расценивает такой жест Кимура, прислушиваться начинает к неумолимому и далеко не доброму предчувствию, старательно изучает странное поведение, все пытается сфокусироваться на нечетком лике трапезничающего, вроде бы им где-то встречаемого. — Элиан только таких припизднутых, как ты, себе на службу берет? Для чего это представление и яблочный Торжок?       — Торгую яблоками и людьми, — лениво движет челюстью Джакомо, сжимает зубы в чудовищной ухмылке и вдруг начинает задушевно смеяться.       Высокой трелью полившегося смеха разражается эхо, звонкое и раскатистое, как очередной разряд для сердца Феликса, разглядывающего яблоко детально, поднимающего голову в поисках заключительного элемента разгадки, без нареканий поняв в чем дело.       — Шучу, конечно же, яблоками я не торгую, — расплывается в бескрайнем умилении Хенджин, прослеживая за тем, как бледные маленькие пальцы крепко смыкаются вокруг алого плода, а затем встречается взглядами с искавшим его Феликсом, высекая искру, незримой энергией восполняющей потухшее пламя разбитых терзаниями глаз:       — С почином, солнышко. Моя гордость не знает границ.              Не издав ни звука, Мингю, одним из первых догадавшийся, сложивший все пазлы воедино, подрывается с места, но наркобарон, не прикладывая особых усилий, возвращает его обратно за ворот пиджака, уже не прося, а приказывая:       — Будь паинькой, сиди и не рыпайся.       Как ни в чем не бывало Джакомо откусывает алый плод, поочередно смотрит на лица замерших мужчин с выказанной обеспокоенностью во взглядах, останавливается на одном из них и соблазнительно подзуживает:       — С каким завидным аппетитом вы на меня смотрите, прямо-таки боюсь, что обглодаете. Может, тоже хотите? — зажимает между зубами свое яблоко, не глядя забирает одно из тех, что стоят на краю дивана, и протягивает в сторону близстоящего.       — Ты шутишь? Или у тебя такие способы налаживания общения? — задается угрюмый Яо, бросая с суровым упреком: — Мои псы с чужой руки не едят, а ты тут с яблоками заладил. Смехотворно! — ядовито возмущается он и, проверив, как там обстоят дела у похищенного, в порицающем тоне продолжает. — Что-то наша собачушка не спешит вкусить твоего алого плода. Тебе бы голову начать лечить или мозги на службе у капризного босса с концами отшибло? — потирает глаз и ворчит себе под нос, грозно приговаривая: — Где только мотает этого недоноска? Будь он в важных делах таким же ебанутым, как ты, то пристрелил бы вас здесь же.       — Всяко голодное существо будет есть с чужой руки, и под голодом не подразумевается еда, — с чувством завидного умиротворения отзывается на укоры Хенджин, не менее спокойно говоря: — Впрочем, мне уже надоело. Ах, где же мой босс? Что-то он задерживается. Не приключилась ли с ним беда? — мелодично растягивает напеваемые низким голосом слова по слогам. — Надеюсь, произошедшего вчера, — оттягивает рукав кожаной куртки, подкрепляя внутреннее чувство, что время давно перевалило за полночь, — было достаточно, чтобы потешить свою гордыню, господин Кимура. Травить мой рассудок болтовней ни о чем более вы не станете. В отличие от вашего с ним преобладающий порядок, — неоднозначно ухмыляется и театрально закатывает глаза, поднося так и не принятое телохранителем яблоко к своему осклабившемуся рту.       Кимура хмурит брови, но молчит, не зная, что сказать, ведя диалог, по всем его вычислительным критериям, с отъявленным психом.       — Моему терпению можно только позавидовать, верно, Феликс? — обращаясь с ноткой горькой игривости, смотрит на того кровавый наркобарон: — Что мы говорим на сон грядущий?       Феликс смотрит на него в ответ и вспоминает, как, не разбирая ничего вокруг, будто в глухую темень канул, преодолевая одну ступень за другой, поднимался на эшафот. Позорным отречением от того, кому обещан был перед Богом, отнятый у реальности, он оставался с душащим вопль страхом наедине, дожидался в тихой спальне, пока беспристрастный, оказалось, судья выносил приговор пока еще его супругу. Содрогаясь, вспоминает, как кричал, молил, стонал под убийцей ночами напролет, обуреваемый и линчуемый зверской страстью, о которой, будучи натурой пылкой и затейливой, помыслить близко не мог. И привык. Стал не просто зависим, а жаден до него, даже сейчас, утопая в миражном полусумраке распитого на двоих воздуха.       У Джакомо не глаза, а выжженные пепелища, в невыносимость презорства втаптывают всяк, кто на них напороться осмелится, все без остатка забирают себе, черному пламени разрушения предают и взглядом секущим дух на эшафот иной ведут, на верную погибель. За уязвимые внутренние струны кровавый наркобарон дергает виртуозно, ломает маниакально, плоть по костям разбирает, и не прикасаясь к ней. Насмешкой беспечальной изжития ума предрекает, перед ним бить в поклонах лоб.       — Что детки будут делать?       Пробуждает и будоражит страшный вопрос.       Лежа на полу, Феликс слегка трясет головой, отгоняя противоречивые видения и грызущий изнутри укор, что проебался уже дважды. Расходится неконтролируемым истерическим смехом, выгибается и поднимается на колени. Все совладать с аффектацией в лице других не может, качается из стороны в сторону и, душевно взвизгнув, по вычурной неосторожности падает за широкую трубу водостока.       Все сделав так, как они это обусловили.       Пользуясь общей рассеянностью, перенятой блестящим театральным представлением и заливистым хохотом похищенного, Хенджин зажимает между зубами плодоножку красного яблока, пару раз подбрасывает его вверх и отправляет в руки машинально схватившего телохранителя, кто оторопело моргает, поднимает в недоумении глаза на кровавого наркобарона, объявляющего предупредительно, в унисон с шепотом отвествующим на роковой вопрос Феликсом:       — Детки будут спать.       Раздается глухой взрыв, дробящий ювелирный алый корпус на поражающие осколки. Граната в наливном, как настоящем, яблоке, которую Джакомо подарил Феликсу на их первую годовщину с кратким внесением ясности: «на чрезвычайный случай» срабатывает безукоризненно. Убивает почти мгновенно державшего ее в руке, убивает мучительно долго Мингю, непререкаемым образом оставленного на диване, и прямым поражением двоих, кому не посчастливилось получить несовместимые с жизнью ранения и за кем спрятался быстро среагировавший Яо.       На изумительно белой рубашке растут багровые пятна, сливаясь воедино, сплошным и кричащим алым становясь. С изливающимся кровью горлом и зажатым в обожженных пальцах обломком гранаты застывшее намертво тело загорается, как фитиль, рушась навзничь. Затыкающий ладонью кровоточащую шею Мингю сползает с дивана, бьется в конвульсиях предсмертной агонии, неспособный совершить последний вздох, а повалившиеся возле Яо даже хрипов не издали, как уснули крепким сном, лишь толчками покидающая из-под вонзенных в живот и грудь осколков кровь констатирует об обратном.       Не успевшее осесть на плечи безмолвие, пронизываемое стонами боли и ржавым дребезжанием, оттесняет отскакивающий звон, переходящий в проезжающееся по бетону шарканье металла. Густым столбом вверх поднимается поваливший дым, добирается до купольных мерцающих ламп, с мерзким скрипом от ударной волны качающихся из стороны в сторону, медленно сбавляющих амплитуду колебания. Расходится по периметру амбара алебастровыми клубами, затмевающими собой очертания предметов и фигур.       Трепыхнувшись по вине собственного сердечного удара, Феликс жмурит веки и обнимает согнутые в коленях ноги. Утыкается носом в шелковую подкладку подобранного подола, спрятавшись от дыма под накрывающим с головой плащом, вовремя успев освободиться от рукава и укрыться. В томящем ожидании с ума сходит, злится на свою беспомощность так, как не злился под градом унижения, караемый Кимурой. Опять ни на что не горазд, прикованный к месту, когда должен рядом с Хенджином быть.       Грядет гнетущая тишина.       Заложившее уши, как под толщу воды окунув, оглушение слабеет, приближая все немые мольбы Феликса к моменту разрешения. Украдкой он выглядывает из-за укрытия и прислушивается.       Пронизываемый ярким свечением дым постепенно редеет, оседает на влажный бетон, открывая проясняющимися зазорами поверхность кровавых луж, в которых отражается пульсация живого огня. Из-под ступающих ботинок доносится хруст раздавливаемых осколков. Следуя за одним из выживших, отползающим на четвереньках, облачающий руки в перчатки Хенджин гасит его ударом ноги, встает над ним и, наклонившись, вынимает из кобуры пистолет.       Разносится шорох скорых шагов. Когда дымовая пелена отступает, улучшая видимость, пистолеты в руках тех немногих, оставшихся охранников, кого осколочным подкосило незначительно, направляются на кровавого наркобарона.       — На меня вновь наставили дула, какой уже по счету раз за прошедшие сутки? — картинно возмущается Джакомо, стоящий за спиной Яо и в усмешку отправляющий:       — Ни ночи покоя, но стоит отметить, что брызги свежей крови возбуждают во мне дичайший восторг. Готов поспорить, что в вас тоже, господин Кимура, — давит ему на горло одолженным глоком.       — Ты… — цепенеет Яо, боясь шелохнуться, оглядывая последствия взрыва лихорадочно мельтешащими глазами, застланными отражающимся в них ужасом воочию. По вине давящего на гортань холодного дула сглатывает вставший в горле ком с трудом, выговаривая по слогам: — Работаешь на Джакомо?       — Горячо, — морщится паническим страхом угощаемый Джакомо, одобрительно кивает и, приблизившись вплотную, шепчет на ухо: — Мыслите в верном направлении, господин Кимура, а что, если подумать хорошенько? Сдается мне, ответ вы уже знаете. Так помогите же другим, так пристально на нас взирающим, разгадать эту нетрудную головоломку.       Яо жмурит посыревшие глаза, вздрагивает в удерживаемых руках кровавого наркобарона, обесточенным голосом произнося:       — Ты же не шутить со мной вздумал? Быть такого не может, чтобы… Джакомо? Ты?!       — Как тесен мир, не правда ли? — надавливает пистолетом сильнее Хенджин, опуская подбородок на плечо Яо. — Вот теперь меня поймали с поличным, так волнительно, что аж ноги подкашиваются, — снимает одолженный глок с предохранителя, завершая низким штрихом: — Бах!       Сморщившийся Кимура содрогается на месте, истошно скуля, страхом всепоглотившим задыхается. Ведомый атаковавшим онемением, безжизненно повисает на руке наркобарона, полагая, что все кончено. Пуля медленно отберет жизнь. Остается лишь ждать прихода предсмертной экзекуции и кромешной тьмы, в которой абсолютное ничто. Ничто, что степенно обретает несколько иное значение: ничего не происходит. Панические поиски внутреннего истока боли, нисколько себя не проявляющей, приводят в тупик. Приоткрыв один глаз, Яо слышит сквозь хаос витиеватых мыслей и неугомонного пульса издевательский смешок:       — Поверили? — мягко посмеивается Джакомо, подтягивая обмякшее тело на себя. — Не вы ли у нас неприступная гора, Яо? Прославленный бесстрашием, безукоризненным выполнением заказов. Где же ваш пыл, карающий якудза? Посмотрите, я здесь один, а у вас как минимум четверо бойцов, так почему же вам страшно? Не должным образом их воспитали? Боитесь предательства? — тихо замечает, словами, как скальпелем, надрезая по самому животрепещущему, а следом равнодушно подчеркивая: — И правильно. Так уж устроена человеческая натура, стоит людям почувствовать слабость в предводителе, начинают неволей задумываться о смене власти.       Рубит сгусток напряжения рассекающие воздух выстрелы. Ранее назвавший себя Сынмином телохранитель точными попаданиями убивает двух, валящихся возле ног Кимуры, прямиком на трупы, и добивает контрольными, чтобы не трепыхались в муках, с безжалостной поразительностью не оставляя им шанса.       — Ого, хладнокровные страсти-то какие, — ведет бровью в непритворном удивлении кровавый наркобарон. — Нежданный-негаданный гвоздь программы, — заливаясь приглушенным хохотом, обращает настороженное внимание на место, где до взрыва сидел Феликс, который, не отпуская плаща с головы, выкарабкивается из-за укрытия, с непреходящим кошмаром оглядывает изуродованные трупы, лужи свежей крови, багровые следы чудовищных брызг на обивке дивана и пыльных куполах свисающих ламп, смотрит на невозмутимого Сынмина, держащего на мушке оставшихся других, и, наконец, видит из-за спины обнимающего Кимуру с возложенным на его плечо подбородком Джакомо.       Почувствовав укол в груди, хмуро сводит брови к переносице, одними губами вопрошая у него: «Что?».       У Феликса кровь в жилах стынет от одного лишь предположения, что Хенджин пришел за ним один, без подкрепления, без огнестрельного оружия, исключая яблоко и что-то еще.       — Джакомо прав, господин Кимура, — бездушно оглашает Сынмин, руки его с крепко зажатыми рукоятями пистолетов широко расставлены на оставшихся охранников, что не опускают оружие перед кровавым наркобароном.       — Ты из ума выжил, щенок! — кричит во всю глотку взъяренный Яо, вены на его висках и шее набухают, губы из-за зашедшейся нервно челюсти мелко дрожат, злобой неукротимой обуреваемый, он вонзается зубами в нижнюю, сдерживая бурный всплеск назревающих слов, но не справляется с отчаянной яростью: — Думаешь такое пресмыкающееся отродье, как ты, кто-то другой себе приберет? А? Смеешь смотреть на меня свысока? На меня?! На того, кто тебя под сво-       На вздохе крики с хрипением замолкают, меняясь безразборным кряхтением в захлебывании. Ударившему рукоятью пистолета по его кадыку Хенджину пустословия драма и бессмыслица порядком надоели, хочется забрать Феликса и вернуться домой.       Впервые за долгое время скучное и перманентно заветное желание.       Звуки ударяющихся о влажный бетон капель выкручиваются на полную мощь. Пробирающаяся между ними тишина и вынудительное молчание Яо замещают кипевшую ярость, раскрывая перед ее обладателем пропасть неотступности. Готовую принять в ничто тьму.       — Удел тщеславных — отчаянье, — деликатно ворошит ему волосы Джакомо и хлопает по голове, как своему доберману. — По правде говоря, я догадывался, но не рассчитывал. Похоже, мой Феликс — любимчик вселенной, — поднимает руку Яо, держа за запястье и болтая ей из стороны в сторону, как увеселяющей искушенный взор игрушкой.       Где-то в темном углу про себя на радостях взвизгивает Феликс, смакующий повторяющими губами самое заветное, священное и неприкосновенное:       «Мой Феликс».       — Ну что ж, все мы из этого что-то извлекли, не так ли? — заискивает мрачной отповедью кровавый наркобарон, развязно и болезненно измываясь над хрупкой жизнью, от него зависящей. — Похищать людей нехорошо, господин Кимура, да?       — Джа-ко-мо, разве вы не должны быть в Риме? — спрашивает Яо так, словно всего произошедшего и не было, словно не дотлевает в остатках огня одежда на убитом его подчиненном, как и не было в немыслимом хаосе всего остального.       — Любопытно, — задумчиво выпячивает нижнюю губу Хенджин. — Сплетни обо мне и вас настигли. Кругом сплошное раздолье для хитро сплетенных интриг, — скучно рассуждает он, усиливаемой хваткой сжимая запястье до ожоговой боли. — Опустим детали, к чему вам это? Не поймите меня превратно, Господин Кимура, я уже было начал полагать, что вы все поняли. От вас вообще ничего не зависит, не вам распоряжаться судьбой Феликса, — жестким нажимом выделяя акцентируемые слова, склоняет голову к его плечу, давку на запястье ослабляет, размыкая кольцо плена не для того, чтобы освободить, а для того, чтобы перейти на пальцы, начиная оглаживать суставы каждого, ознакамливаясь. — Сдаетесь на милость победителя или по-другому закричим? Тиара с блестящих смоляных локонов спала, ваше Богоподобие, — нашептывает потусторонний голос из самой преисподней, — золотые лавры на висках осыпались железной крошкой, подделку изобличая в бескровном лице правителя, а по костям вашим, розовым и свежим, Яо, где-то слюной исходят мои присно голодные псы. И так ли уж нужны теперь вам деньги, драгоценности и власть?       Кимура бледнеет, ощущает, сжав мелко подрагивающие губы, как смерть горячо дышит ему в затылок, руки ее, руками кровавого наркобарона, на кого не посчастливилось наткнуться в поисках золотой наживы, опутывают крепче. Совершать глотки зловонием сожженной плоти пронизанного воздуха становится все труднее и вовсе не из-за вновь вонзившегося в шею дула пистолета.       — Джа-ко-мо, да если бы я знал, разве я бы так поступил с вашим… человеком? Разве принял бы заказ на похищение? Разве бы стал частью таких событий? — усыпает градом неудержимых вопросов, задыхаясь в паническом трепете и самопричиняемом удушье от скорости покидающих рот слов. — Вы сами обо мне наслышаны! Я-       — Что за бахвальство? — черство осекает его Джакомо, произнося возле испариной покрывшегося виска: — Терпеть не могу, когда кто-то с завидным упорством себя переоценивает, — разочарованно цокает, покачивает головой и переводит пронзительный взгляд на Феликса. — Уж не знаю, является ли все это божественным промыслом для моего мальчика, — смотрит пристально на обнимающего себя за плечи, предпринимающего обреченную на тщету попытку согреться, плутает по облику будто бы всю вечность пронесшего жизнь без изъянов, идеального внешне, даже в таком, подосланном судьбой, тяжелом испытании, но не идеального внутри, дьявола способного скверным нравом в могилу свести, и по его нанесенным ссадинам пристальным изучением мажет, по сковывающим в движениях кандалам.       — Все же я склоняюсь, что проделками остатков умственной способности таких недальновидных индивидуумов, как вы, Яо. Свои сомнения по поводу вашей адекватности я развеял. Малыш, — зовет ласково, и Феликс чутко реагирует, поднимая взгляд с вселенской красотой в глазах смотрящего, полный неистощимого к ней благоговения, — потерпи, я тебя освобожу и согрею. А пока не упускай возможности насладиться.       — Джакомо, я вас прошу: выслушайте меня! — недуром воет Яо, извиваясь от беспомощности, открывая и закрывая рот, как выброшенная на берег рыба.       — Мне и одного раза за глаза, хотя полагаю, вам это куда более подходит: Феликс зря времени не терял, — довольно подчеркивает Хенджин с нерушимым спокойствием в голосе, возвращая на полусогнутые ноги порывавшего обрушиться в лужу крови Яо.       — Вы из принципа игнорировали рассудительность, господин Кимура, или служба на капризного себя все мозги проела? Похитили держащего в строжайшем порядке всю наркосистему дилера, — ломает указательный палец, срывая первый нечеловеческий крик, в то время как напрягшиеся телохранители сжимают рукояти крепче, натуго соображая, какие действия предпринимать, не упуская из виду ни на сантиметр не сдвинувшееся от кадыка их босса дуло.       — …безукоризненно исполняющего свои полномочия дипломата, блюстителя деловых уз между полицией и нами, — Джакомо выворачивает средний, прижимая к тыльной стороне ладони под невольное аккомпанирование истошного вопля.       — …посадили на цепи, держа как скотину на убой, позволяя себе впадать в оскорбленные раздумья за самозащиту и, при всем этом, требовать компенсацию? — вырывает из суставов разом безымянный и мизинец, невозмутимо упиваясь хрипящими стонами.       — Тоже мне, вызвали лисицу тиграм на заклание. Но вы же знаете, кипучая жизнь любит подбрасывать события диаметрально. Чувствуете эту всепоглощающую безысходность?       — Прошу… — придушенно ревет Кимура, а адреналин в крови бушует, подстегивает к закипающему негодованию, которым он набрасывается на бездействующую охрану: — Чем вы там занимаетесь?!       — Да, так и будете стоять без дела? — глумливо подмечает Джакомо в фальшивом укоре и улыбается. Не отпуская Яо, вышибает ногой оружие у держащего его на мушке телохранителя, выстреливает из глока в другого, пока курирующий угрюмым силуэтом позади Сынмин добивает выстрелом одного очнувшегося.       — Я же ему ничего не сделал! — кидается в пылкое оправдание Кимура, вынуждая Хенджина брезгливо поморщиться, вырывается из облаченных в перчатки рук наркобарона, жгучую несправедливость, по отношению к себе, претерпевает. — Этот безумец сам набрасывается на людей! Видели, как он висел на шее вашего инвестора? По ним было не сказать, что их связывают исключительно рабочие отношения. В губы деловые партнеры не целуются! — перед тем, как полностью осесть на пол, Джакомо успевает вернуть его к себе, развернуть и схватить за лацканы пиджака.       А Феликс в этот миг не просто дышать, а жить перестает.       Избегая напороться на четвертование, даже пепельным останкам его самосожженной души предрекающее нанести колоссальный урон, опускает голову, трясущимися пальцами вонзается в запачканные черной кровью волосы. Перед собой не разбирает ничего и внутри также, преследующее повсеместно ничего, — пустота, образовавшаяся после схлопнувшегося мира, что ни на есть ядерного взрыва. Бездонная яма, куда он себя толкает, уже себя хоронит.       В горьком раскаянии тянущая вниз цепь немыслимо становится невесомой, Феликс сам эту цепь к бетону пригвождает, став камнем рухнувшей оболочкой.       Как смотреть ему в глаза?       — Повтори, — от гнева с глазами навыкате, свирепыми и обезумевшими, темными, словно перемкнувшие радужки зрачки залила густая чернота, Джакомо истребляет пьянящей до заразительного бешенства яростью, извращает подпитываемым неумолимой жаждой людской крови ражем, внимая пристально, как Яо давится всем, как, трепыхаясь, силится во злобе себе помочь, горячей смесью гнева и паники пышет, пока на шее удавкой смыкаются пальцы и его отрывают от пола.       Кимура в полнейшем исступлении хрипло взвизгивает, свое умышленное намерение с легкостью сдает, беспечно положившись на замешательство, что должно было отвлечь, всколыхнуть всю нацеленность на него наркобароном. Но угождает в безвозвратно утягивающий водоворот, в разгроме налетая на темный айсберг последней надежды.       Перенимает замышленную готовность в его жалких потугах Хенджин, опускает едва не броском на колени, выворачивает с нечеловеческой силой запястье руки, в которой оказывается маленький осколок зеркала.       Яо приземляется на бетон под утробные раскаты собственного звериного вопля, зеркало отлетает к поднимающему голову Феликсу, с неиссякаемым кошмаром глазеющему на предмет: малейшая неосторожность, и осколок мог бы оказаться в шее Хенджина.       — У меня есть опасения, — изучает пристально набухающие жилы Джакомо, пальцы на шее не размыкая, взглядом ледяным медленно бредя к краснеющему лицу, — что давление на трахею приводит к прекращению прямого кровоснабжения мозга, а что, если нажать сильнее, несколько раз, приближая к порогу смерти и возвращая назад, к жизни? — позволяет Яо вдохнуть и снова давит. — Смогу ли я полюбоваться, как из-за калибровки внутричерепного давления вываливаются твои глаза?       — Джа-ко-       — Ну-ну, тише, — притворной утешительностью линчует Хенджин, вернув себе поразительное самообладание. — Не за этим ли вы так рванули от меня? — кивает на отлетевший осколок зеркала. — Или может за этим? — носком ботинка указывает на лежащие неподалеку пассатижи. — Давайте-ка я вам в этом помогу? — предлагает играючи, от удовольствия улыбается, блокируя наносимый ему вслепую удар пока еще здоровой рукой.       — Пойдемте, — Джакомо рывком хватает за рукав и тянет Яо за собой, вынуждая переступать коленями по осколочным следам от гранаты, с каждым невыносимым пересиливанием приближая к никому иному, как Феликсу.       Феликсу, который готов все молитвы Розария вспомнить и без запинки, как миленький, отчитать, стоя на коленях перед обрывом в преисподнюю.       — Как мне откупиться?       Немо вопрошает он в унисон с умоляюще взвывшим Кимурой, морщащим от боли покрасневшее, обильным потом покрывшееся лицо, не теряющим веры:       — Что сделать? Я все сделаю для вас, Джакомо, слышите? Убью заказчика, приведу к вам живым, вы только скажи-       — Вот они где, — будто не слышит его себе на уме Хенджин, подбирая с пола искомые пассатижи и увлеченно их разглядывая. — Дайте-ка сюда свою руку, — подцепив вывернутое запястье, он вкладывает в ладонь Яо инструмент, поочередно загибает неподдающиеся, торчащие в разные стороны пальцы. — Держите крепко, иначе я возьму их в свою руку, договорились?       Держать крепко, насколько бы сильно не старался проклинающий все на свете Кимура, не выходит. Настигшая врасплох беспомощность просачивается сквозь криво вывернутые пальцы, делая ничтожным перед самим собой и невидимым зрителем — всем миром. Оскорбительная безвыходность подступает со всех сторон, давит на поражение, выжимает из глаз горячие слезы, собирающиеся солеными ручьями на губах и подбородке.       — Какая досада. Вы такой жалкий, что есть загнанная на бойню зверушка, Яо. Совпадение поразительное, — с прискорбием оглашает Джакомо, разочарованно мотая головой, а потом, вслух и будто ненамеренно, призадумывается. — С каких пор меня покинуло чувство такта? — вдруг тише говорит, растворяясь в ублажившем внутренних демонов раздумье. — Придется все делать самому, — погружает пальцы в смоляные волосы Яо, не торопясь наматывает на них пряди, насколько позволяет длина, и плашмя пришибает лицом в смрадный бетон. Возвращает обратно к себе и опускает снова, заставляя встречаться с кровавым шедевром своих умерщвлявших трудов, теперь захлебываться в собственной теплой крови.       Проделывает на повторах кровавый наркобарон до тех пор, пока возможность узнать бесстрашного Кимуру не сходит на нет, и отпускает, позволяя повалиться ничком, наблюдая, как с хрипящим рыком спустя время приподнимается Яо, питающий неистребимую к жизни любовь.       На тот свет Кимура не торопится, упирается локтями о бетон и рыщет залитыми кровью глазами в поисках спасения, чего-то, что при везучем совпадении выстрелит, а лучше — мучителя убьет.       — Плетью обуха не перешибешь, — слышит он над собой, наталкиваясь на преграду к освобождению, когда взор затмевает не стекающая с рассеченного лба кровь, а ботинок на грубой платформе, которым Джакомо наступает на его здоровую руку, проминая под собой каждую кость.       Полившуюся симфонию надрывных криков кровавый наркобарон встречает с неукротимым блаженством, наполняющим жилы всклень, сносящим голову наотмашь.       — Господин Кимура, — после недолго смакования триумфа Джакомо опускается на корточки, изгибая шею и заглядывая в остекленевшие глаза, отражающие замершее в испуге сердце перед воплощением кошмара, — я вижу, вы на меня сердиты, что ж…       В вязком напряжении выдержанной тишины Яо отваживается перевести взгляд и уличить свою участь в черных глазах, становящихся испитыми хладнокровной ненавистью и заливающимся пламенем отвращением.       — Превосходно, — заключает кровавый наркобарон, окуная в мрачный туман неизбежного. — Снаружи никого, никто не придет, никто не услышит, что здесь происходит, даже если будете орать до потери пульса, — своеобразно утешает он, ни толики насмешки или показной угрозы в интонации не проявляя.       — Джакомо…       — Откройте-ка рот, — погрузив пальцы в густые локоны, проходясь призрачной болезненностью свежого воспоминания по зажавшемуся Яо, Хенджин оттягивает его затылок, опрокидывая голову назад. — Видеть меня в последние минуты жизни удручающе, не правда ли? — оглаживает подбородок большим пальцем, а затем пассатижами наносит удар по нижнечелюстному нерву, подцепляя безотчетно раскрывшийся рот за нижний ряд зубов. На начатом не останавливается, отодвигает челюсть до неестественного положения, купаясь в всплеске безумия из непрекращающихся криков, захлебываний слезами, слюнями и кровью.       — Потом непременно унесите это с собой в могилу: «Если берете высокую цену, то должны ее оправдать», — ухватившись за рукояти пассатижей, подцепляет засечками маляр, расшатывает из стороны в сторону и выдергивает, следом сразу же прикладываясь инструментом к выбранному следующему. — Кто же возместит компенсацию мне? — бросает с укором Джакомо, грустно сводя брови к переносице, скромную жертву играя. — Прилагаемых сил здесь нужно немерено, потом запястье будет изнывать, — и ухмыляется победно, когда ему удается вырвать первый клык.       — Самое сложное всегда клыки, — феноменально демонстрирует обыденность ситуации Хенджин, зрительного контакта не разрывает, разминает запястье и поправляет съехавшую с него перчатку, зубами подтягивая черную кожу.       Истошные вопли, в дрожь любого, слышащего их, бросающие, растекаясь по полумраку амбара, не стихают. Кровавый наркобарон не умаляет жажды исполнения задуманного, продолжает под неразрывным наблюдением Феликса, кому представление карающего воздаяния уготовано, который весь крупно дрожит, не то ли от опутавшего холода показательной репетиции своей скорой и неизбежной казни или сочувствия к презираемому им похитителю, кто перед ним свой звериный лик обнажил.       Долго, безумно долго, происходит пытка. Кимура от болевого шока несколько раз теряет сознание, тотчас возвращаемый хлесткой пощечиной, чтобы смотреть, чтобы участвовать. Как и прогнозировал Феликс, с вскружившей голову бесовщиной, он становится свидетелем падения низшего отродья тьмы, посмевшего облизнуться на пленительно блестевшую тиару величия.       — Глотай, — с преобладающей в голосе надменностью приказывает Джакомо по завершении работы, смотря сверху долу на заполненный кровью и зубами рот. — Я прослежу, чтобы ты проглотил все до последнего, так что не юли, — наркобарон улавливает все, с застывшей на губах ухмылкой впитывает в себя каждую каплю животного страха в закатывающихся глазах под полуопущенными тяжелыми веками.       Яо, проливая непрекращающиеся слезы, послушно подчиняется.       — Тхеферь вхы осавитье меня вы живых? — слезно умоляет от охватившего отчаянья он, проваливаясь в обморок и вновь приходя в чувства глухим хлопком по щеке.       — Отнюдь. Шутишь что ли? — прыскает в смешке нисколько не уставший Хенджин, разглядывая открытый, лишенный зубов рот, кровь идти в котором не останавливается, стекая по подбородку, по шее, по груди, марая черные ткани дорогого одеяния. — Плоти даром пропадать? То было не аллегорией, Кимура, мои псы только выжидают. Тело можно хорошенько обглодать.       — Бакани любит теплое мясо, — вмешивается Феликс, сам не понимая, как осмелился заговорить, отвлекая наркобарона от Яо, перенимая его фальшиво умилительную улыбку и согреваясь даже от таковой, на расстоянии согреваясь, как у костра сидя, а не в огромном и холодном помещении.       — Ты прав, свет мой, — неизмеримой нежностью испитая улыбка, или же Феликсу чудится, на пухлых губах становится шире, но не надолго.       Вновь их неземное притяжение отвлекают от мучительного любования друг другом.       Поняв, во что его ввязал Элиан, из последних сил Кимура совершает попытку бегства, валится на пол, согнутыми в локтях руками помогая себе ползти.       — Куда же ты убегаешь от меня? — прослеживает и не спеша направляется за ним Джакомо, в черных глазах огнем пылает вкушение чужой обреченности, ее сдавленные вздохи и о пощаде мольбы. — Иди-ка сюда, обещаю, у тебя будет время повоображать над обозримым будущим, пока мои псы не начнут рвать твою плоть на куски, — поднимает за ворот пиджака и разворачивает лицом к похищенному им самолично владельцу казино, кого Кимура после всего случившегося не просто завистливо презирает, а люто ненавидит всей черной душой.       — Проси прощения у Феликса и уж постарайся не зубоскалить перед ним, договорились, Яо? — учтиво требует издевающийся Хенджин, а Феликс совсем умом тронулся, в сласти безумства обожаемого им чувства юмора начинает смеяться, прикусывая от пряности растекшегося удовольствия нижнюю губу, вовсе не чувствуя теперь боли или холода.       — Ты что, оглох? — Джакомо опускается на корточки, свешивая руки с коленей. — Посмотри хорошенько, — рывком хватает за копну на затылке и поднимает хрипящего Кимуру лицом к Феликсу. — Неужели не видишь, в каком он положении? Или с сочащейся из самих глаз кровью будет куда лучше?       — Профстите меня… — хиленьким звучанием давится Яо, глядит прямо перед собой, но разбирает очертания образа из-за помутнения рассудка с трудом.       — Разве так выглядят извинения? — с откровенным недовольством попрекает его Хенджин, сжимает волосы в кулаке, нажимом начиная давить. — Голову ниже, — вынуждает кланяться, уменьшая расстояние между лицом и полом. — Ниже. Еще ниже, — впечатывает носом в зловонную кровь и резко поднимает обратно.       — Профшу пофщадите, йя вам еще пригофжусь! — захлебываясь слезами, вопит едва ли не до разорванных голосовых связок Яо, но в отместку получает скупое безразличие Феликса, искренности в услышанном взыскания не предпринимающего ни на малость.       — Слюни подотри, у тебя весь рот в какой-то херне, — передразнивает бездушно тот, его же слова против себя используя.       Понимая, что прощения не заполучить, Кимура опускается сам, стучит лбом по бетону, содрогаясь в истерическом рыдании, желая отключиться, лишь бы больше не думать о том, что самое страшное впереди, что это только начало долгого конца.       Поднявшись во весь рост, будто слышавший и внимающий немой мольбе Хенджин перешагивает через безудержно карабкающееся на одном месте тело, ставит ноги по обе стороны от него, заносит пассатижи и оглушает ими затылок, слыша тусклый вскрик.       Наступает долгожданное безмолвие, становящееся почти осязаемым. Смыкая веки, Феликс отпускает свой страх и призрачные отголоски душераздирающего чужого, впервые густой концентрацией кошмара наслаждается. С Хенджином даже такое место, даже при таких условиях — благодатная гавань.       Чего бояться, когда смерть от руки любимого, с его лицом придет?       Феликс смотрит ему в глаза.       От теплого чувства унять растущее трепетное волнение, дичайшего восторга всплеск, у него не получается. Бешено зашедшееся в груди сердце к нему приникнуть желает, не сдерживает порыва он, чтобы вновь и вновь, отвлекаемый действиями собирающего в кучу трупы Сынмина, вопрос с которым остается открытым, возвращать чудовищному убийце взгляд, полный смеси тоски и нежности.       Просит понять его.       Подойдя к Феликсу, Джакомо освобождает его выуженным из кармана Яо ключом от цепей. Опускается на колени, снимает перчатки и чистыми руками накрывает охладевшее лицо, бродит пальцами чутко, кровью пропитанные пряди назад отводит, стирает густой мазок грязи с виска.       — Я думал, что больше никогда тебя не увижу, — упавшим голосом выговаривает Феликс, борется с накатывающей истерикой, стыдится слабость перед ним выказать.       Но немой крик душат непрошеные слезы.       Феликс ревмя ревет.       — Знал бы ты, как накрыло меня с головой, когда я услышал твой голос, Хенджин. Пусть обрывками, пусть на мгновение, но вера в тебя грела меня, не покидая, — он поднимает полные обожания глаза на своего покровителя, смотрит не моргая, благоговейно, хватается за воздух рваными глотками, выдавливая из себя:       — Хенджин, я боролся до последнего, — руки падают вдоль тела, будто тяжесть призрачной цепи по-прежнему тянет, пригвождая к смрадному бетону.       — Я знаю, — шепчет тихо ему Джакомо, силой не сломленной воли восхищается, пальцами нежно касается испачканных щек и горячие слезы по фарфоровой коже растирает. — О твоем раскаянии тоже, — немного отстранившись, осматривает общее состояние и аккуратно прижимает свое сокровище к себе. — Я слышал твое молчание, Феликс, — накрывает ладонью подрагивающую спину, забирая себе всю жгучую боль и печаль истосковавшегося сердца, что, приходя в себя, верно обретает успокоение, в его руках блаженством рассыпается. — Хотел бы — давно бы убил, но-       — Я не палач, как ты, Джакомо, — шмыгнув носом, завершает за него Феликс, поднимает ослабшие руки и что есть силы обнимает свою любовь во плоти. — Наконец-то я пал в твои объятия, как долго я об этом мечтал, — губы мелко дрожат, как мольбу что-то беззвучное произносят, о чем-то поведать хотят, и Хенджин приближается к ним своими. — Постой, не надо меня… вырвало и кровь… — порывается отодвинуться нахмурившийся он, но лежащая на спине рука пресекает все протестные попытки.       Пышет жар подобно раскаленному песку пустыни, когда Джакомо приникает настойчивым поцелуем к холодному нему. Прикасается мягких губ, не целует, а, согревая, показывает, как тоже, сильно и долго, скучал. Разбивает в пух и прах все непроходящее одиночество Феликса, что тупит замедленно моргающий взгляд в пустоту, проливает покаяния слезы и наконец отвечает, сливаясь в гармонии, впиваясь пальцами в кожу куртки, до муки совести осязая снедающую метанойю.       Уродующие единение всполохи воспоминаний, где он намеренно возжелал растерзать остатки человечности Хенджина, причинить родному человеку боль, — которую сам, узнав бы, что любовь всей его жизни касается губ других, одаривает лаской сердце чужое, согревает взглядом бездонных глаз чьи-то иные, не пережил, — отправляют в самодельный ад, отравляют кровь самым изощренно действующим ядом, прорастают в недрах души ярой ревностью и изуверски губят.       «Нужно сказать», — пробираясь в подноготную животрепещущего страха, нашептывает мучащая совесть, поселившаяся под сердцем, исполняющаяся невыносимым наказанием для него, кто за любовь свою готов на алтарь жизни возложить все и себя.       Рыдая в родные губы, сминая их отчаянно, всем своим жадным естественным отдаваясь, Феликс мажет по ним собственные слезы и просачивающуюся из ран кровь, оседающую терпким металлическим привкусом на языке. Понимает, оставшись на береговой линии истины, точно въявь ощущая, как пролитая она чужими телами, ставшая густыми волнами, окутывает утопающие в трясине самоизничтожения ступни, что ради Хенджина не раздумывая убьет, как самое преданное создание, жизнь отдаст, спустится в ад первым и своим покаянием будет откупать грехи потрошителя, мучителя и убийцы.       А пока просто идет на зов:       «Нужно обо всем ему рассказать, довериться, как делал это всегда».       — Со мной у тебя есть все, раздолье возможностей для удовлетворения твоей патологической жадности, — разомкнув их поцелуй, говорит Хенджин ему в губы.       Истерзанное сердце, больно стукнув по груди, замирает, стеклянным невидящим взглядом Феликс смотрит на Хенджина.       «Он уже обо всем знает, до слов Кимуры знал. Наивно было полагать об обратном», — беспощадными надрезами полосует воспаленный рассудок голос все той же, надоедливо впивающейся в сознание истины.       — Так отчаянно цепляешься за жизнь, что бы не произошло, — говоря выверено и раздумчиво, вкрадчивым шепотом, Хенджин прослеживает, как виновато Феликс склоняет перед ним голову, роняя крупные слезы на собственные колени. — Разве убийство для того, чтобы выжить, является желанным намерением? — выдержав в голосе звучание веского утешения, он печально усмехается, указательным пальцем приподнимает подбородок, возвращая заплаканное личико на себя, в кристально невинные глаза, обрамленные длинными сырыми ресницами, заглядывает.       И Феликсу бы выдохнуть полной грудью, судья оправдывает его самозащиту, не увлекая в непроглядную тьму, собирающую дань чужими муками, не ставя вровень с убийцами, как сам он, кровавый наркобарон.       — Не реви, — подхватывает согнутым пальцем одинокую слезинку Хенджин, понижая голос до морозом бегущего по коже тона. — Оставь слезы для иного, у тебя есть для чего, не так ли?       На краткий миг позволив себе взглянуть на растекающиеся в кровавой луже первые лучи солнца, едва ли принявший дарованное освобождение от удушливой петли, Феликс вмиг потухает, слез словно по приказу покровителя больше не остается.       Провожал Феликс солнце в одиночестве, а встречает в объятиях любимого.       Так почему же на душе по-прежнему паршиво?       — Давай просто оставим чему бы там не было право выбора за тебя? — предлагает устало Хенджин, кажущийся ему мрачной иллюзией. — Являться ли умозрительным прокурором или аморальным соучастником преступления. А пока… У тебя травмирована шея, — констатирует он, отвлекая Феликса от какофонии терзающих раздумий, от губящего самого себя, готового подняться на эшафот, искупить грехи, вовсе не за криминальную деятельность, а за отступничество от своих принципов.       — Возложи подбородок мне на плечо, я подниму тебя.       Феликс слушается и, когда Хенджин разводит ему ноги, подхватывая на руки, он сводит лодыжки за спиной, обнимает за плечи, опускает подбородок, вдыхая тот самый парфюм, разливающийся по телу негой.       Нет ничего приятнее в мире, чем забота любимого человека.       Ему так много хочется Хенджину сказать, пошутить о новом образе, расспросить о красных волосах, что подстать кровавому наркобарону, поинтересоваться о давно позабытой им гранате в ювелирном яблоке, унесшей жизни четверых человек, и просто признаться, как невыносимо ему без него было.       «Признаться… — не отпускает голос настырной, как нрав его, совести, горько приправляя: — Если Джакомо здесь, он все знает. Все, без исключения».       И точно считывается поток закруживших сознание мыслей, одновременно с его задается вопрос:       — Где заказчик похищения, Хенджин?       — Где твои серьги, Феликс? — спрашивает будто совсем чужой голос.       Трепыхнувшись, как от удара током, ставший подобию одного сжавшегося клубка запутанных нервов, Феликс вопрошает обескровленными губами:       — Что ты сделаешь, если я тебе во всем признаюсь?       — Хенджин?       Ответом в предрассветной тиши раздается смешок:       — С кем именно, свет мой?