XV Аркан

Чимина выписали через пять дней. Бедняге, конечно, не позавидуешь: в течение месяца запрещено вынимать из носовых ходов послеоперационные распорки и показана строгая диета, исключающая жареное, солёное и алкогольное. Первые четыре дня после выписки можно только рисовый отвар, воду и пресловутый куриный бульон. Пак, делая жалобные круглые глаза настолько, насколько их разрез позволял, умолял какое-то время готовить для него. Я немного поупрямствовала для приличия да согласилась. Под шумок Тэхён приволок продукты для своего любимого чапчхэ с жареным мясом, заявив о намерении научить меня это готовить. Мы часами возились на кухне, смеялись, взвизгивали и продуцировали невероятно вкусные запахи, а ЧимЧим на стену лез от зависти, печально пил свой бульон, пока я и Тэ уплетали говядину на гриле и трясли ею перед его носом. Помимо готовки, наша троица гоняла в плейстейшен, смотрела фильмы, под большинство из которых я сладко дремала; пыталась играть в настольные игры, но парни в итоге бросили эту затею, потому что постоянно оказывались в дураках: меня довольно тяжело обыграть в стратегиях. Иногда Чимин включал какое-нибудь шоу с участием Кима и обсасывал каждый кадр, выдавая многочисленные синонимы к слову «тупость». Я хранила молчание, лишь изредка улыбалась, когда Пак отпускал наиболее смешные шуточки, да со вздохом закатывала глаза, когда айдолы в очередной раз катались по полу, сцепившись в полушутливой драке. Параллельно шли обсуждения убийств и жертв Пятнадцатого Аркана, но их я слушала вполуха. Какое мне дело до корейского маньяка, если пребывать в стране осталось всего девять дней? Девять жалких дней — и привет офис, пустая квартира, эспрессо с яичницей и беконом по утрам, классическая музыка на фоне, бесцельное лежание и глядение в потолок в свободное время. Не верилось, что так много времени просуществовала подобным образом. Хочу ли я что-то изменить? Нет, неправильная постановка вопроса. Могу ли я что-то изменить? Было два пути: либо возвращаться в разведку, чего категорически не хотелось, либо продолжать проживать тихую, скучную жизнь, не отсвечивать и уповать на то, что в разведдепартаменте обо мне больше не вспомнят. Так себе перспектива. После того, сколько всего произошло и, возможно, произойдёт в Южной Корее, возврат к привычному бытию воспринимался как социальное самоубийство. Раньше коммуникация с обычными людьми, никак не относящимися к работе, меня не волновала, но сейчас… Я поняла, чего оказалась лишена на долгие годы. Однако выбора не было. Таков мой крест. Каждый вечер предпочитала уезжать ночевать к себе в отель, хотя Пак неизменно просил остаться, а после прогуливалась по ночному городу, посещала всевозможные мероприятия, на какие хватало сил, заглядывала в каждые попадающиеся на пути пивнушки да бары, где сидела в одиночестве, впитывая атмосферу веселья, беззаботности, радости и Свободы. Я старалась запечатлеть и похоронить в памяти каждый момент таких прогулок и каждую увиденную подворотню контрастной столицы, сохранить воспоминания о нежности ласк сеульского ветра, усвоить вкус каждого съеденного кусочка бульварной еды и запомнить то, какова я сейчас. Какой я стала в Южной Корее. Знала, что потом будет очень не хватать этого состояния, поэтому надо уберечь от неумолимо приближающегося молота злодейки-Судьбы хотя бы его капсулу. Раньше всегда действовала от обратного: старалась изо всех сил забыть то, что вызывало сильные эмоции, стереть без следа из своей вселенной. Однако оказалось, что всё так и осталось во мне. Никуда не делось. Может, изменение тактики поможет избежать боли?.. Помимо внутренней борьбы с самой собой, волновало также и ещё кое-что. Невооружённым взглядом было заметно, насколько изменилось отношение Чимина ко мне. С нашей первой встречи он стал гораздо мягче, внимательнее, обходительнее — даже взгляд потерял прежнюю болезненную колючесть. После разговора в больнице всё углубилось в разы. Когда мы находились втроём, то айдол старался сесть поближе, прикасался будто бы невзначай, постоянно ловил взгляд, спрашивал моё мнение по любому, даже самому пустяковому поводу. Когда отсутствовала в апартаментах, Пак обязательно заваливал в Какао вопросами о том, что делаю, что поела, куда собираюсь пойти, когда приеду в Nine One Hannam, и страшно обижался, если по несколько часов не получал ответа, чем приводил в недоумение. Такое поведение раздражало, но я понимала, что эта эмоция прикрывает неподдельный страх. Что делать со всё возрастающей привязанностью Чимина ко мне? Он будто бы не помнил, что осталось совсем немного времени до моего отъезда. Очень не хотелось причинять парню боль. Каждый день набирала в лёгкие воздух, дабы поговорить с Паком на эту непростую тему, и каждый раз слова застревали в горле, когда взгляд сталкивался с его чистыми, полными непередаваемого обожания глазами. В итоге я просто сдалась. Будь что будет. Не в моей власти залезать в головы людям и менять там заводские настройки. Тэхён же сперва молча наблюдал за поведением друга с чертями в глазах и ехидной улыбочкой на чётко очерчённых губах, потом начал в открытую над нами подтрунивать, но Чимин не обращал на это никакого внимания, а мне было попросту всё равно, так как тяжёлые мысли с каждой минутой всё глубже затягивали в свою острозубую воронку. Периодически выныривая из пучин мозговой бездны, я ловила на себе тяжёлый тэхёновский взгляд. Тот самый взгляд, который до сих пор не сумела интерпретировать. Может, это ревность? Всё-таки они много лет были друг для друга самыми близкими людьми, делили общий мирок на двоих, но тут внезапно он раскололся с моим появлением и всё смешалось в кашу. Я невербально пыталась показать, что не удерживаю Пака и не пытаюсь никак его привязать, однако молнии продолжали метаться в меня из-под разлётных бровей. Что ж, видимо, придётся смириться и с этим. Судя по всему, в нашем трио я одна держу в голове, что моё присутствие среди айдолов не навсегда. Оно закончится ровно спустя девять дней. Следующим утром Тэ сообщил о начале новых съёмок и отсутствии в ближайшие трое суток. Умолял Чимина не влипать в неприятности, а меня присматривать за ним, как за мешком золота. Я молча отдала честь и Ким, на прощание сдвинув к переносице брови, упорхнул в мгновение ока. Мы с Паком остались одни. Тот весь день ходил загадочный, с кем-то разговаривал по телефону в дальних комнатах, постоянно чатился и бросал на меня интригующие взгляды. Я решила не забивать голову догадками, поэтому просто готовила еду, периодически включала телевизор, но там только и твердили о Пятнадцатом Аркане, из-за чего приходилось сразу же выключать, и выжидала. Наконец, под вечер Чимин разродился. — Не хочешь сегодня съездить по магазинам? Я бы купил тебе вечернее платье… На вопрос, зачем мне платье, если я ношу майку, косуху да берцы с чиминовыми джоггерами (которые, вопреки увещеваниям Кима, айдол всё же узнал, что породило новую порцию шуток), тот лишь таинственно улыбнулся и обещал, что завтра всё-всё расскажет. Ничего не оставалось, как пожать плечами да согласиться на шоппинг. Отправились в COEX — самый крупный торговый центр Сеула по словам Пака. Парень закутался до неузнаваемости, даже ходить стал как-то странно, утверждая, что фанаты могут узнать его даже по походке. Я лишь надела медицинскую маску, да и то спустила ниже носа. Здорово забавляла такая конспирология, однако я радовалась, что не была и никогда не буду на месте Чимина. Он предлагал зайти во всевозможные брендовые магазины, витрины которых искрились богатством и недоступностью для простых смертных, однако ноги каждый раз несли меня мимо. До хрипа в лёгких душил пресловутый лоск, баснословные ценники, женственные наряды, каблучки да вуальки. А добивал факт, что мне собираются что-то такое подарить. Многие из объектов слежки пытались купить мою пластиковую любовь; они измеряли принципы, нравственность, мораль, честь и достоинство количеством купюр в пачке, стремились налепить ценник на бесценное, описАть материальным духовное. Чаще всего у них получалось, но когда они сталкивались с невозможностью что-то приобрести, то попросту стирали помеху с лица земли. Как кошки, прикапывающие зловонную кучку и делающие вид, что её не существует. Приходилось играть роль продажной шкуры, ведь только так они не воспринимали меня всерьёз. Но на самом деле деньги никогда для меня не имели ценности. Они — всего лишь инструмент, открывающий большинство дверей, отнюдь не цель существования. И банкнотами подкупить меня невозможно. Единственное, что всегда оставалось при мне, где бы я ни была, чем бы ни занималась — самодостаточность и верность себе. Поэтому теперь, когда Чимин очень настойчиво хочет подарить чёртово платье, два данных кита моей личности неприятно шатаются. Удушье достигло предела. Чувствовалось, как к щекам прилила кровь. Вся ситуация вызывала лютое дежавю, обуревала досада за бездумное согласие на эту авантюру. Можно было предположить, что поход по самому большому и дорогому торговому центру Сеула вызовет внутри подобную реакцию, но я позволила себе поддаться энтузиазму Пака — и вот результат. — Ноэ, с тобой всё хорошо? — айдол внезапно прервал свой поток воспоминаний о минувших буднях в качестве амбассадора люксового шмотья, и поверх солнечных очков показались встревоженные глаза. — Ты как-то неважно выглядишь. — Давай выйдем. Мне нужно перекурить. Я едва ли не вбежала в зону для курящих, и мы отошли максимально подальше от толпы. Мои пальцы слегка потряхивало, когда они извлекали сигарету из пачки. Не с первого раза удалось поджечь табак. Я жадно и часто затягивалась, будто несколько дней провела без никотиновых доз. «Скоро должно отпустить. Пожалуйста, ещё немного…» Чим, видимо, действительно хорошо чувствовал людей: не докучал ненужными словами и действиями, а просто молча стоял рядом в ожидании хоть какой-то реакции — лишь во взгляде плескалась тревога. Спустя две сигареты удалось взять себя в руки, удушье отступило. «Чимин — не они. Он не хочет тебя купить. Он не видит в тебе товар. Это просто подарок. Лишь небольшой для его кошелька презент. Это ни к чему не обязывает. Ты не вещь», — повторяла про себя, словно мантру. Только сейчас, в этот самый момент поняла, насколько, оказывается, сильно проросло из самого нутра отвращение к деньгам и подаркам. Я совсем разучилась их принимать. Взгляд переместился на взволнованного Пака. Как ему объяснить, что творится в остатках моей души? Как сказать, что я изранена? Да и можно ли подобрать такие слова? — Чимин, прости за то, что сейчас скажу, но я не хочу, чтобы ты покупал платье. Давай найдём специальный салон и возьмём это всё напрокат? Непередаваемое изумление озарило его глаза. Парень молчал какое-то время, видимо, обдумывая ответ, но в конечном итоге лишь кивнул. — Хорошо. Пусть так, если ты хочешь. Подобных салонов в городе оказалось немного. Айдол остался ждать меня в машине, так как замкнутое пространство повышало риск его узнавания прохожими. После минутного препирания, он таки всунул в руки свою карту и упорно настаивал, чтобы расплатилась именно ею. Я пробыла в прокате совсем недолго: взяла первое попавшееся чёрное платье без излишеств, оплатила копеечную, по сравнению с ценниками из СОЕХ, аренду на три дня, включая залог, и с полупрозрачным масс-маркетным пакетом вернулась в авто. Чимин подвёз до отеля, взял с меня обещание быть уже при параде завтра к шести вечера и интриговал невероятным сюрпризом. Я с улыбкой сжала его руку, после чего выпорхнула из машины. В ванной сидела очень долго, не обращая внимания на стекающую по волосам довольно прохладную воду, и размышляла над произошедшим сегодня и тем, что будет завтра. Я редко теряла контроль над собой. Надеюсь, Пак не устроит снова что-то такое, что вызовет очередную порцию триггера, хотя противный внутренний червяк шевелился в районе солнечного сплетения и зудел обратное. А тем временем оставалось семь полных дней до моего отъезда.

***

Я решила не упираться и сделать то, что просил Чимин: пришлось достать кисти для макияжа, попросить хостесс принести выпрямитель. Делать сложный мейк-ап не стала, а просто подвела глаза, накрасила ресницы, замазала затянувшуюся рану на щеке и добавила немного оттенка на губы. Волосы выпрямила, слегка начесала, уложила в небрежный низкий пучок (теперь длина волос чуть ниже плеч позволяла так сделать), оставив один локон обрамлять лицо, сбрызнула лаком. Впервые примерила платье. На удивление, настолько наплевательский выбор оказался весьма удачным: приталенная вещь с боковым разрезом обнажала бедро и ниспадала в пол, руки закрывались длинными рукавами, а ключицы открывал довольно глубокий V-образный вырез. Это не выглядело вульгарно, но при этом было настолько сексуально, что заставило смутиться. Интересно, как на такое отреагирует Пак, который приедет с минуты на минуту? Надела лодочки, валявшиеся в шкафу со времён заключения сделки с производителем цифровой электроники, и вышла на балкон покурить. Когда по работе приходилось нацеплять на себя определенный образ, меня никак не трогали подобные наряды, даже если выглядели в разы откровеннее. Однако когда я была собой, без масок и условностей, то отражение в зеркале вызывало диссонанс. Я так не выглядела. Не должна была и не имела права. «Интересно, откуда в голове такие установки?» — поймала свои мысли за хвост. Кто мне их внушил? Кто поставил запрет на женственность? Преподаватели в Академии? Первый крайне неудачный сексуальный опыт? Может, родители? Однако воспоминания о них настолько затëрты, что уже вряд ли вспомню такие подробности. Слишком болезненны. Десять лет прошло с тех пор, как они видели меня в последний раз. На секционном столе. В виде фарша. И, думаю, наконец примирились с мыслью, что это и правда их дочь. Так и не завели второго ребёнка, хотя я очень надеялась. Нельзя было следить за родителями после так называемой «смерти», но всё равно следила. Необоснованно, паранойяльно боялась, что кто-то из целей узнает о моей настоящей личности, выйдет на отца с матерью и убьёт из мести. Не думаю, что смогла бы пережить их смерть. «Но смерть Алекса же пережила», — пискнул ехидный голос из глубин сознания. Пережила ли? Хотя до приезда в Корею каждый день так или иначе думала о нём, но последние дни почти не вспоминала. Значит ли это, что наконец смогла перешагнуть через его труп и пойти дальше? «Нет, я никогда не смогу забыть. Не смогу отпустить. Ведь его кровь на моих руках и её не стереть ничем». Экран смартфона в руках вспыхнул. Сообщение от Чимина. Возле входа в отель сверкал намытый до блеска роскошный Майбах. Водитель в отутюженном костюме и белоснежных перчатках уже стоял возле задней двери машины, которую с приветливой улыбкой отворил, едва меня завидев. Внутри скрутился тугой узел: «Господи, ну к чему эта помпезность?» Из автомобиля показалась рука в тяжёлых кольцах. Я опёрлась на нее и нырнула в салон. Пак был облачён в явно пошитый на заказ приталенный чёрный костюм с пиджаком, сквозь вставки из кружева шантильи которого просвечивала ослепительно белая, застёгнутая на все пуговицы рубашка. На ногах блестели лакированные ботильоны на каблуке. Образ разбавляли замысловатые подвески из серебра, в ушах разномастные серьги, придающие айдолу ещё большей утончённости. Парень тряхнул аккуратно зачёсанными набок волосами и восхищённо присвистнул. — Выглядишь просто потрясающе, Ноэ. — Ты тоже, Чимин. Ехали мы довольно долго и почти не разговаривали. Я сосредоточенно боролась со своими внутренними демонами, Пак же думал о своём, периодически печатая что-то в телефоне. Когда дорога стала круто уходить вверх, а Майбах качаться на неровностях, он слегка сжал мою руку. — Придётся немного попетлять, дорога непростая. — Куда мы направляемся? — попыталась вновь выведать про конечную точку пути, но Чимин лишь загадочно улыбнулся. — Почти приехали, скоро узнаешь. Машина ещё около получаса на небольшой скорости ползла куда-то в гору, пока, наконец, не затормозила. Мой спутник вышел из авто, обошёл его, открыл дверь и подал руку, приглашая покинуть салон. Стоило оказаться на улице, как я тут же поняла, что задумал айдол: в глаза ударил яркий свет неоновых огней Сеульской телебашни. Мы стояли у её подножия, и пришлось запрокинуть голову, чтобы увидеть пронзающий темнеющее небо шпиль. — Пошли? — Пак подставил локоть. Я, помедлив, взяла его под руку. Нас уже встречала улыбающаяся хостес, которая пригласила проследовать за ней. Лифт плавно взмыл в космос; номера этажей на табло менялись по два в секунду, из-за чего я почувствовала боль в совсем недавно оправившихся от выстрела ушах. Когда двери бесшумно разъехались в стороны, мы оказались в месте наподобие обсерватории, скрещенной с музеем. Играла успокаивающая национальная мелодия, а на огромных экранах беззвучно транслировалась история Южной Кореи. Выглядело это, конечно, потрясающе, но ещё более потрясающе то, что, кроме нас и хостес, не было ни одного человека. Пак стал увлечённо рассказывать множество исторических деталей, а я почувствовала, как по сердцу разлилась инъекция горечи. Несмотря на то что с ним сделала его страна, невооруженным глазом заметно, с какой проникновенной любовью он о ней говорит. Не могла похвастаться подобным благоговением: моя Родина ничего не принесла мне, кроме тотального разочарования в ней и личной трагедии, хотя изначально я считала иначе. Человек без имени, без прошлого, без семьи, любви и дома. После разведдеятельности не осталось ничего, и сейчас это ощущалось особенно остро. Видимо, Чимин заметил мою необъяснимую для него фрустрацию и предложил подняться на последний этаж телебашни во французский ресторан, где открывался, по его словам, ещё более великолепный вид.

BTS — Sea

Лишь когда оказалась перед опоясывающим весь ресторан окном, то мыслительная пелена, изматывающая уже много дней и ночей, спала с глаз. Я смотрела на постепенно зажигающийся Сеул с высоты в три раза выше птичьего полета, а сердце пропускало удар за ударом. Раскинувшаяся панорама была в разы сказочнее той, что наблюдала с края крыши Tower Palace Thrее, хотя тогда казалось, что волшебнее ничего быть не может. Сейчас будто весь мир внезапно оказался у моих ног. — Красиво? — материализовался рядом Чимин. — Очень, — мой дрогнувший голос больше был похож на шёпот, внутренности захватывало всепоглощающее благоговение к такой красоте. По сравнению с таким великолепным видом вся жизнь сразу кажется до смешного нелепой, суетливой, незначительной. Что бы ни происходило, когда бы ты ни покинул этот мир или ни возродился вновь, корейский урбанистский пейзаж в обрамлении суровых гор не изменится. Он по-прежнему будет стоять. Вдруг картинка за окном начала медленно сдвигаться. Я недоуменно взглянула на Пака. — Ресторан проворачивается вокруг своей оси раз в сорок пять минут, — пояснил тот, — если мы здесь пробудем пару часов, то сможем увидеть столицу со всех сторон света. — Фантастика… Я не могла оторвать глаз от сеульского пейзажа и справиться со внезапно нахлынувшим комом эмоций. Такое происходило впервые. Будто кто-то срезал с глаз ленту, которая скрывала происходящее вокруг. Для чего я жила? Что я видела? Четыре года тяжёлой депрессии. Четыре года безвозвратно смыты в унитаз. А до этого шесть лет морального и телесного разложения в котле из грязи и крови. А до этого год бесконечных тренировок с тотальной промывкой мозгов. А до этого? Что я делала семнадцать лет своей жизни до этого? Замечала ли окружающую красоту? Радовалась ли тёплым лучам солнца? Восхищалась ли совершенством простого жучка в изумрудной траве? Ловила ли мудрость прожитых лет в глазах пожилых на скамейке? Как я тогда жила? Почему никогда не приходило в голову просто остановиться и взглянуть на то, что было до меня, есть сейчас и будет после? Не сразу почувствовала, как по щеке катится капля. Автоматически смахнув её, непонимающе уставилась на ладонь. Это что, слеза? Почему я плачу? — Когда я впервые пришёл сюда, то тоже плакал, — Чимин осторожно взял за руку и переплëл свои пальцы с моими. — Вид из Телебашни поразил моё воображение. Ни до, ни после не видел ничего прекраснее. И знаешь, так счастливо и легко становится на душе от осознания принадлежности этой земле, этой стране, этой истории… В подобные мгновения начинаешь понимать, насколько ничтожна и одновременно бесценна твоя жизнь. Я удивлëнно взглянула на него. Он понимает. Первый человек на моей памяти, кто так точно и кратко описал мои чувства. — Ничего, что я так фамильярничаю? — айдол поднял наши сцепленные руки. — Когда BTS ещё существовали, нам запрещено было касаться людей противоположного пола во избежание обвинений в харассменте, ибо это несмываемый удар по репутации. В какой-то момент недоступное превратилось в сакральное. Я считаю прикосновения к кому-то невероятно интимным действием, поэтому такого желания не возникало много лет… Пока не появилась ты. Чимин мягким движением взял вторую руку и развернул лицом к себе. — С каждым днём мне хочется быть ближе к тебе. Наверное, Ноэ Рокфеллер в образе знала бы, что ответить. Но я, в отличие от неё, понятия не имела, как реагировать на такие слова. В голове качалась из стороны в сторону обезьянка и била в тарелки. Из неловкой ситуации меня спас официант, пригласивший нас что-нибудь заказать. Мы наконец сели за стол, открыли глянцевое меню. Пак предложил взять шампанское. — Тебе же нельзя пить, — я хитро мазнула по нему взглядом. — Иногда можно, — айдол обворожительно улыбнулся, — чтобы компенсировать вред алкоголя, возьму салат. А что будешь ты? В итоге выбрала стейк medium rare. — Почему никого нет? — спросила, когда у нас приняли заказ. — Это настолько дорогое место? Лицо Чимина озарила довольная улыбка. — Я просто выкупил оба этажа на время, чтобы нам никто не мешал. Хотелось создать идеальное свидание. Ощущение удушья снова начало медленно стискивать шею. — Всё действительно идеально, даже слишком. Не стоило так тратиться. Я весьма непритязательна в местах проведения досуга. Принесли бутылку шампанского, разлили по начищенным до блеска бокалам. — Я уже осознал, что роскошью тебя не удивить. На самом деле даже Чонгуки бы это понял, да простит меня макнэ за упоминание его имени, — Пак снова взял мои руки в свои, — но ведь ты скоро уезжаешь, Ноэ. Ты же не можешь остаться на подольше? Я отрицательно покачала головой, чем вызвала у спутника тяжёлый вздох. — Я так и думал. Именно поэтому постарался устроить такое свидание, которое навсегда отложилось бы у тебя в памяти. Которое невозможно забыть даже после лоботомии. Он нырнул в карман зауженных брюк и извлёк бархатную длинную коробочку. — Долго думал, какой памятный подарок сделать. Украшения, судя по всему, ты не любишь, о твоих интересах также не очень известно. Поэтому… — парень пододвинул предмет, — надеюсь, мне удастся тебе угодить. Я со страхом взяла подарок в руки и медленно открыла. На бархатной подложке лежал резной серебряный мундштук с редкими вставками драгоценных камней. Улыбка не смогла удержаться внутри меня, несмотря на адское смущение. — Признаю, такие оригинальные подарки мне ещё никто не дарил. Спасибо, тебе удалось. Мы до глубокой ночи сидели в ресторане, по итогу уговорили две бутылки шампанского. Чимин знатно захмелел, да и я чувствовала лёгкое головокружение — наверное, подсознательно ослабила контроль над телом и разумом. Не хотелось оставаться чересчур серьёзной в последние дни перед отъездом. Теперь, когда расслабилась, могла откровенно признаться себе: мне, как минимум, крайне приятно находиться в компании Пака. Сближаться с людьми не умею, но, судя по всему, айдол был готов сделать всё за меня. Вместо колючей, израненной и сломленной сущности я узрела перед собой разностороннего, остроумного, невероятно романтичного молодого человека, который видел во мне личность, а не кусок мяса. Который не сторонился чудаковатости и холодной закрытости, а пытался понять. Который спокойно выдерживал мой тяжёлый взгляд, а не отворачивался в смущении. Который не докучал и не давил, а просто молча присутствовал рядом. Такой лёгкости я не ощущала ни с кем и никогда. Даже с Алексом. Мы так опьянели, что Чимин решил отплясать танец, но в последний момент потащил и меня в центр пустого зала. На возражения, что не умею танцевать в паре тот отмахнулся и пообещал прямо сейчас всему научить. Но всё свелось к тому, что мы просто прижались друг к другу и кружили на месте, плавно покачиваясь. Я обвила шею парня руками, он — мою талию, и тепло его ладоней жгло спину. Не удержалась — зарылась пальцами в длинные волосы, чиркнула носом место чуть ниже уха, вдохнула нежный аромат парфюма. Пак в ответ прижался щекой к моей, втянул в себя воздух. Не сразу поняла, почему так сладко саднит внизу живота. Желание. Впервые за последние четыре года оно дало о себе знать. Что же это: действие алкоголя или пробуждение тела от бесконечно долгого ледяного сна? Если бы я только знала… Айдол слегка отстранился и заглянул мне в глаза — расстояние до кончиков наших носов измерялось миллиметрами. Знала, чего он хотел, потому что сама желала того же — стоило Паку разомкнуть пухлые губы, как я подалась навстречу и прильнула к ним. Чимин, едва касаясь, приподнял подбородок и провёл пальцами по линии челюсти, целовал так нежно и трепетно, что это было сродни блаженству рая — меня никто и никогда так не целовал. Немного не так, как во сне — всё-таки там преобладала страсть и напористость, а сейчас верховодили мягкость и чувственность. Тем не менее, проделки воспалённого воображения стали реальностью. Я достигла цели, ради которой приехала. Поцелуй постепенно набирал обороты и глубину; было так хорошо, так воздушно, что казалось, будто до сих порю парю в сновидениях. Не хотелось ни при каких обстоятельствах вновь просыпаться. Я бы отдала сейчас всё; чёрт возьми, снова бы вернулась в разведку, если такова цена за блаженство — лишь бы не просыпаться. Не просыпаться… Айдол крепко сжал мой стан в своих объятьях, припадал к губам так, будто почти умирал от жажды и наконец-то нашёл чистый родник. Я чувствовала аналогичное: всколыхнулся оттаявший океан нерастраченного желания, тоски по душевному теплу, бездны отчаяния, засасывающей в себя всё живое. Мы оба — порождения людской злобы, оба изранены, но каждый по-своему. И сейчас страстно нуждались друг в друге. На обратном пути ни на секунду не расцепляли объятий и целовались, целовались, целовались… Будто пьяные пубертатные подростки, которых бушующие гормоны заставили сорваться с цепи. Я чувствовала руки, скользящие по обнажённому разрезом платья бедру, задирающие чёрную ткань всё выше, а мои ладони ощущали жар упругой кожи живота под рубашкой, которая успешно была выпущена из брюк и расстёгнута на две пуговки снизу. Даже не помню, как оказались в Nine One. Да и всё остальное потонуло будто в тумане: выпитое шампанское давало о себе знать. Вспоминается лишь, как пальцы Чимина медленно спускали платье с плеч, как скользили по спине вниз, а затем по тазобедренным бороздам. Как его роскошный пиджак, рубашка и брюки были сорваны мной и закинуты в угол. Как оседлала горячее тело, не моргая смотрела в глаза и видела, сколько в них незаполненной пустоты, сколько плещется тоски, непонятости, пренебрегаемости и нелюбви. Мы оба отравлены до краёв равнодушием этого мира и теперь готовы были стать пластырями друг для друга. Долюбить настолько, насколько отвергли нас люди. Я легла на Пака так, чтобы наша кожа соприкасалась во всех местах, и покрыла поцелуями гладкий лоб, вскинутые прямые брови, прикрытые веки, скульптурную спинку носа, точёные скулы, разомкнутые пухлые губы, острую линию челюсти, лебединую шею и расплывшуюся от времени тату за ухом, изящные ключицы, размашистую NEVERMIND, Yоung на одном плече и Forever на другом, кончик каждого пальца, твёрдый живот, выступающие косточки таза. Я умела дарить наслаждение, а Чимин заслуживал получить его сполна как никто другой. Сегодня я готова быть выпитой им без остатка. Он плавно скользил во мне, не в силах сдержать тихие стоны, а я нависала над ним и всё смотрела в подёрнутые дымкой блаженства глаза, вдыхая в себя эти звуки. — Чимин, ты прекрасен, — прошептала в ухо, от которого вниз по ярёмной вене побежали мурашки, — помни об этом и никогда не забывай. — Ноэ, я… я тебя… Не дала ему закончить, закрыв рот ладонью. Не сегодня. Не сейчас и никогда. Не хочу слышать то, что он скажет. Потому что для меня это окажется невыносимым. Ведь осталось всего лишь шесть дней.

***

A$AP Rocky & Skrillex — Wild For The Night (feat. Birdy Nam Nam)

Шуршание в кустах и звук ломающихся веток, тихие стоны то ли от боли, то ли от удовольствия. Невозможно устоять и не просмотреть, что же там такое творится. Даже если ты новый водитель высокопоставленного человека, прошедший первичную военную подготовку. Последнее в своей жизни, что увидел мужчина — дуло пистолета с глушителем, из которого с тихим писком вылетела пуля и попала прямо в центр лба. Иерофант с ухмылкой успел подхватить водителя, прежде чем тот свалился на землю и испортил свой новый костюм. Любопытство никогда не доводило людей до добра. Он не любил отнимать жизнь у тех, кто перед его лицом ни в чем не провинился, однако в данном случае оставлять свидетеля крайне опасно, а ставить под угрозу дело всей жизни мужчина не собирался. Впрочем, от его рук уже пострадало столько невинных, что мучиться из-за очередного как-то бессмысленно. Спустя десять минут переодетый в костюм водителя Иерофант с трупом в руках подошёл к машине, открыл багажник и затолкал тело поглубже. Найденный пистолет закинул следом: ни к чему собирать чужое оружие, у него есть и своё. Вещи оставил в кустах, прикрыл ветками. Заберёт после дела. Иерофант неспеша уселся на место водителя, огляделся, причмокивая от удовольствия, положил пистолет с глушителем под сиденье, а ладони в белых мягких перчатках на руль из дорогой кожи. Как же он долго ждал такой возможности. Ли Мин Сок, известный своим консерватизмом во всём, кроме развлечений, наконец нанял нового сотрудника, и сегодня у того должен быть первый рабочий день. Ничего серьёзного: отвезти уважаемого господина сначала к любовнику, а затем, когда тот насытится молодым телом несовершеннолетнего сына известной телеведущей, в лоно дома и законной супруги. Сама судьба благоволила Иерофанту, ведь если бы не это счастливое стечение обстоятельств, пришлось форсировать события, что нежелательно. Ли Мин Сок — главный герой лишь третьего акта, а всего их должно быть отыграно пять. Но именно после него на Иерофанта наверняка объявят настоящую охоту. Вторую часть представления публика приняла гораздо теплее, чем первую: все тренды корейского твиттера заняли хэштеги о палаче, на канале SBS провели прямой эфир, где, пусть без видео и с внушительным количеством запикиваний, всё же включили то, что он хотел. Придётся исполнять обещание и отпускать взятого в заложники сына Пак Ю Джина, но чуть попозже. Когда выполнит всё, что задумал, и уже станет плевать на свою незавидную участь. В СМИ просочилась информация о том, что Иерофант оставлял в телах жертв карту Дьявола, и они нарекли его Пятнадцатым Арканом, а интернет радостно завирусил — ему нравилось это прозвище, хотя в голове продолжал считать себя Пятым. Всё происходит ровно так, как завещал Десятый, и Иерофант не собирается останавливаться на достигнутом. Он взглянул на видеорегистратор. Не стоит оставлять улики. Вынул из него карту памяти, отключил запись и вернул на место, после чего провернул ключ зажигания. Лощёная, мощная машина «А» класса плавно тронулась с места, бесшумно развернулась и поехала туда, куда её направил водитель. Иерофант пошарил рукой в бардачке, нащупал тонированные солнечные очки, которые закрывали половину лица, с чувством водрузил их на нос, не забыв полюбоваться на себя в зеркало. Так-то лучше. Сегодня они — единственный атрибут, хоть как-то скрывающий личность. Его команда не знала, что босс вышёл на охоту сегодня, ведь он ещё не вычислил в рядах единомышленников мерзкую крысу-предателя. Ею мог оказаться кто угодно, и мужчина решил, что больше не позволит срывать свои планы. Любая осечка способна пустить многолетний проект псу под хвост — в предыдущий раз лишь чудо спасло от провала. Предатель обязательно будет найден и жестоко наказан. А жестокости у Иерофанта накопилось хоть отбавляй — хватит покрыть тонким слоем весь мир. «Я обязательно закончу наше общее дело, Наставник, — играл желваками, вцепившись в руль до побеления костяшек, — любой ценой, но завершу начатую вами революцию. Обещаю.» Автомобиль припарковался у подножия офисного небоскрёба, и мужчина стал ждать. Цепкий взгляд бегал от одного выходящего костюмчика к другому — искал знакомое лицо, которое не спутать ни с одним другим. Высушенная физиономия с вылепленными скулами, поджатые губы-ниточки, нависающие прямые брови, под которыми скрывались глубоко посаженные и абсолютно чёрные злые глаза. Весь облик Ли Мин Сока кричал о том, что перед вами маньяк-педофил. О, это достойный для Иерофанта противник. Кто знает, может, сегодня проиграет битву данному упырю — решит лишь одна воля случая. Наконец, цель показалась. Мужчина быстро шёл с телефоном у уха, его лицо демонстрировало злобную сосредоточенность. Он, даже не взглянув на водителя, тяжело прыгнул в машину и махнул рукой, мол, «поехали». Иерофант завёл мустанга, переключил коробку передач, плавно тронулся согласно автоматически построенному маршруту в навигаторе. Ли Мин Сок, не успев завершить очередной звонок, совершал новый, либо принимал входящий. Половину пути до любовника водитель ехал согласно маршруту, но когда настала пора, то незаметно отключил голосовой помощник и повернул в противоположную сторону. Политик успел поговорить даже с женой, которой клятвенно обещал приехать к ужину, прежде чем заметил, что за окном раскинулся совершенно незнакомый пейзаж. — Эй, ты не туда едешь, салага! — пихнул тот водительское сиденье. — Для чего у тебя под носом стоит навигатор? Иерофант решил во избежание бессмысленного риска не кормить пассажира отмазками по типу: «Ничего страшного, мы просто объезжаем пробки», и, достав из-под сиденья пистолет, направил через плечо дуло на Ли Мин Сока. — Давай без резких движений. Смартфон на пассажирское место. Быстро. Тот молча пялился на оружие пару секунд, затем осторожно кинул гаджет, куда было велено. — А теперь сядь прямо напротив зеркала, чтобы я тебя видел. И руки на колени. К счастью, до нужного места осталось недолго. Иерофант повернул руль на дорогу, которая вела прямиком к заброшенной скотобойне возле окраины Сеула. Идеальное место для казни подобного Ли Мин Соку животного. — Чего ты хочешь? Денег? — подал голос политик, но мужчина его перебил. — Заткнись. Чем меньше говоришь, тем больше шансов остаться целым и невредимым. Конечно, это была ложь. Но до чего же она сладка на вкус для тех, кто хочет верить в хорошее. Иерофант на собственной шкуре знал, каково это. Теперь предстояло узнать и Мин Соку. Машина легко справилась с ухабами и щебёнкой под колесами, с тихим скрежетом остановилась возле ржавых ворот, цепь на которых уже была предварительно перекушена. Водитель выпрыгнул из салона и тут же распахнул заднюю дверь, пистолетом показывая, что пора выходить. Ли Мин Сок осторожно встал на ноги, запрокинул кверху руки. Иерофант зашёл за спину глушителем пихнул политика вперед ко входу на скотобойню. Пустынное сооружение встретило тяжёлым затхлым запахом с явно зашкаливающими показателями влажности и густой, гнетущей тишиной, разбавляемой звуком капели откуда-то с крыши. Она давно прохудилась: все стены стояли в ржаво-чëрных потёках, пол из гладкого бетона превратился в трещиноватые щебины и вывалы. Иерофант пнул угол тяжёлых ворот, и резкий заунывный металлический вой прокатился до самых глубин скотобойни, оглушив на короткое время обоих мужчин. Похититель знал, что Ли Мин Сок имел за плечами боевой опыт, а, соответственно, в любой момент мог совершить непредсказуемое. Он решил не подвергать себя риску и действовать на опережение. Судя по тому, как политик начал коситься через плечо, подобная мысль пришла и в его голову тоже, но не успел сделать задуманное. Иерофант с размаху ударил того рукоятью пистолета в основание шеи, после чего Мин Сок упал прямо в грязь без сознания. «Боевика не будет», — зло подумал мужчина, оттаскивая за ноги жертву в загон, который лучше всего просматривался со стороны ворот. Надо, чтобы казнь запечатлело как можно больше представителей СМИ, что успеют пролезть вперёд, прежде чем их вытолкают за ограждение. У него оставалось не так много времени до того, как Ли Мин Сок очнётся. Иерофант вытащил припрятанную сутками ранее спортивную сумку, поставил рядом с собой и начал Х-образно прикручивать конечности политика к ржавым цепям. Когда тот был надёжно зафиксирован, достал верёвку, натянул перед жертвой, прищепками начал прикреплять к ней фотографии. Их было больше двадцати — слишком много, чтобы считать — и со всех счастливо глядели улыбающиеся лица детей-трейни, которые мечтали о светлом будущем звёзд кей-попа. Однако каждый из них попал под колёса безжалостной и вечно голодной до детской плоти машины садистских фантазий Ли Мин Сока. Немногим удалось выбраться из-под неё и достичь горячо желаемого, но, в конечном итоге, выжить не удалось никому. Иерофант с отвращением смотрел, как политик начинает подёргиваться и медленно возвращаться из пучин бессознательного. Это существо не заслуживало звания человека. И для него была приготовлена самая страшная кара. Узкие глаза после нескольких неудачных попыток болезненно приоткрылись. Сейчас в них отсутствовала извечная злоба, лишь тупое непонимание. Но стоило Мин Соку окончательно прийти в себя и понять, что он прикован цепями, как в зрачках тут же вспыхнул знакомый бесовской огонь. — Ты что делаешь, зверёныш? — зарычал он, с силой дёргая кандалы. — Совсем страх потерял? Думаешь, я не узнал тебя? Иерофант достал из сумки складной стульчик, сел на него, положив ногу на ногу. Он с ухмылкой смотрел прямо в глаза Ли Мин Соку и молчал. — Что бы ты ни задумал, будь уверен — легко не отделаешься. Я сотру в порошок всю твою семью, друзей, знакомых, знакомых знакомых и лишь потом тебя. Тем, что притащил меня сюда, ты подписал себе смертный приговор, ублюдок! Мужчина всё также хранил молчание и глядел не мигая. Внутри него медленно разливалось тепло, пока наблюдал, как до жертвы постепенно доходило: выпутаться из цепей не получится. Он полностью во власти своего похитителя. От этого сжирающего чувства беспомощности педофил зверел всё больше. — Ты хоть знаешь, кто я, крысёныш?! Или твой маленький мозг не способен обработать такой объём информации? Ты даже не представляешь, в какую игру ввязался. Тебе крышка: меня уже ищут, и поверь — очень скоро найдут. В этом он был прав, у Иерофанта оставалось немного времени. Поэтому развернулся к фотографиям и сорвал одну из них. — Посмотри. Помнишь её? Это Сон Джи Хва, которую ты насиловал с четырнадцати лет, пока она не забеременела. У неё были серьёзные шансы дебютировать со своей группой и исполнить мечту всей жизни, но ты отнял эту возможность. Припоминаешь, что с ней сделал? Нет? Что ж, я напомню. Ты погнал её на аборт, хотя срок был большой. После этого она не смогла работать в том же темпе, что прежде, у неё сбился гормональный фон, из-за чего она набрала вес. Её вышвырнули из агентства, и Джи Хва сломалась. Сошла с ума. Родители упекли в психбольницу, где она выпрыгнула из окна насмерть. Ты украл у неё будущее и собственный разум. Он вернул фото на место и сорвал следующее. — А этого помнишь? Кан Мин Су. Трейни, который, возможно, стал бы участником Stray Kids. Ему было тринадцать, когда ты стал брать его на тусовки и отдавал на растерзание своим шакалам. Тебе очень нравилось, как Мин Су тонко повизгивает, как красиво кровь стекала по его худеньким белым ногам. Сам это говорил как-то, припоминаешь? Он покончил с собой после пятнадцатилетия. Ты отнял у него жизнь. Ли Мин Сок, даже не удосуживаясь смотреть на фото, шумно дышал и буравил Иерофанта взглядом, полным опаляющей ненависти. Палач же сорвал очередную фотографию и рассматривал её пару секунд, прежде чем продемонстрировать политику. — Чон Чонгук. Вряд ли он до конца понимал, что ты и твои дружки с ним вытворяли. Думаю, тебе известно, что у него была задержка в развитии, но ведь на это плевать, правда? Подсадил на наркотики, насиловал с особым пристрастием. Почему ты не оставил Чонгука в покое после того, как ему перевалило за шестнадцать? Ведь предпочитаешь помладше. Он юно выглядел и был невероятно податлив, ведь так? Не знаю как, но тот редкий случай, когда твоей жертве удалось добиться успеха. Возможно, именно его вечное психологическое детство уберегло психику от окончательного слома. Но… не наркотики. Он ведь так и не слез с них, и кто знает, возможно, всё бы сложилось иначе, если бы не твой кокс. Ли Мин Сок оскалился совершенно по-хищному, пару раз хохотнул. — Чонгуки… Прекрасная куколка. Его сложно забыть. Жаль только, что, как и все, он вырос, а так бы пользоваться им да пользоваться. Никогда не противился, что ему ни предложи. Иерофант подавил желание съездить по наглой морде и продолжил свой рассказ о жертвах минсоковских издевательств. Монотонным голосом он говорил и говорил, пока политик не заорал в бешенстве, но тот всё равно продолжал. Эти дети заслуживали того, чтобы о них помнили. Когда печальная история последнего ребёнка была озвучена, Иерофант достал из сумки шприц и подошёл к жертве. Всадил прямо в ярёмную вену задёргавшемуся садисту иглу, одним движением впрыснул желтоватую жидкость. — Что ты мне вколол, сволочь? Что это? — завизжал Ли Минсок, стремительно багровея. — Это смесь коагулянтов* и обезболивающих. Не хочется, чтобы ты быстро подох из-за болевого шока или обильной кровопотери, — спокойно произнёс мужчина, вытаскивая из-за пазухи длинный нож. — Твоя казнь будет самой простой в исполнении, но самой долгой и самой мучительной. Ты заслужил пережëвываться в пасти Дьявола на самом дне Ада**. После этих слов он подошёл к Ли Мин Соку и одним ударом распорол живот от солнечного сплетения до самого паха.