Заячья лапка

      Кажется, это второй день нахождения Юнги в доме, однако Тэхён сильно сомневается. Следить и за сменой дня и ночи, и за омегой одновременно не выходило. В приоритете было однозначно постоянно приглядывать за Юнги и облегчать его состояние. Едва ли альфа испытывал когда-либо такую острую потребность в заботе о ком-то, но сомнений не было — будь кто угодно на месте Юнги, он не делал бы и половины из того, что делал сейчас. Это вовсе не результат долгих размышлений, а знание, которое приходит само собой, точно иначе и быть не может.       Не то чтобы накормить омегу, но хотя бы напоить требовало изрядной изворотливости. Он противился изо всех сил и вместо еды просился в руки, а заменой еды становились размеренные поглаживания по голове или спине, пару раз даже требовал погладить живот, отчего Тэхён лишь нервно сглатывал, но исполнял. В такие моменты жизнь за пределами стен словно замирала, даже не слышно было криков детей, и другие члены стаи не шумели, точно не хотели потревожить их двоих.       Омега капризничал каждый раз, когда Тэхён уходил, а возвратившись, то ложкой в лицо лез, то стаканом, почему-то напрочь игнорируя его желание обняться. Омега хныкал, как в детстве, жестами показывал то, чего хочет, и совсем игнорировал использование речи. Отец всегда позволял ему небольшие истерики много лет назад, в спокойствии старался угадать, что от него требовалось, а когда получалось, с усмешкой наблюдал за улыбкой сына, поблёскивающей слезами. Юнги от этой привычки впоследствии избавился, повзрослел, однако она внезапно дала о себе знать именно в этот момент. Так доверчиво и открыто показывал ту свою сторону, которую видеть могли только самые близкие. Неосознанно хотел показать.       Сейчас же, спустя долгие минуты уговоров попить, омега мирно сопит на руках у Тэхёна. Большая часть вещей с кровати была сброшена на пол. Рубашки, штаны, пару жилеток и одна зимняя дублёнка были отвержены и обречены на отсутствие чужого тепла. Укутывая в кокон одеяла Юнги, Тэхён с усмешкой смотрит на беспорядок на полу, которому предшествовало: «Зачем это всё, если ты тут и пахнет от тебя лучше?». То немногое, что омега говорил за всё это время. Альфа давит в себе довольство улыбки. Скажет ли Юнги когда-нибудь такое в ясном уме? Тэхён добиться этого себе обещает, хочет услышать что-то подобное, когда ему прямо в глаза омега будет смотреть, без пелены, как сейчас, а с чётким пониманием каждого слова.       Так же, как и мир замирал на улице, так и Тэхён хотел остановить время и внутри дома. Чтобы посмаковать этот момент как можно дольше. Чтобы запомнить, как правильно, словно для этого и был создан, омега смотрелся в этих стенах. Чтобы заботу свою показывать не только в эти жалкие несколько дней.       «Смотри-смотри, как у него слюнка течёт» — хохотал однажды Чимин, указывая пальцем на одного из альф стаи, ходившего хвостиком за местным омегой. Тэхён тогда только глаза закатывал и искренне не понимал, что происходит со взрослыми волками в такие моменты. Не осуждал, однако так или иначе глаза щурил да рот кривил в усмешке при виде них. А сейчас только хмыкает на самого себя. Уверен, что рядом с Юнги выглядит ровным счётом точно так же, возможно, даже эта самая «слюнка» куда длиннее, чем у других.       Альфа в противоположную стену безотрывно смотрит вот уже добрую половину часа с глуповатой и слегка растерянной улыбкой. Омега своего волчонка внутрь спрятал, однако всё такой же ласковый, с той же охотой в руки идёт. Дыханием шею опаляет, отчего, кажется, вся кожа горит. Невольно зажмуриваясь из желания лучше прочувствовать момент, Тэхён едва ли не скулит и выдыхает тяжело. А после взгляд снова на Юнги возвращает, стараясь запомнить каждую его черту.       Позволяет себе играть с волосами омеги, в награду получая довольное урчание и тихое, неразборчивое бормотание, заставляющее губы Юнги изредка касаться кожи альфы. Тот вздрагивает каждый раз, покрываясь мурашками, но сил в себе не находит отодвинуть чужую голову немного в бок. Наоборот, неосознанно носом тянется к белой макушке, едва ли ощущая запах в полной мере из-за выпитого ранее отвара. Но и этого хватает, чтобы отдать какую-то часть своего разума в руки омеги. Пусть он бы и распоряжался им в этот миг как душе угодно. — И правы были, — усмехается Тэхён своим мыслям. Многие альфы старшего поколения твердили, что его безразличие к омегам пройдёт, стоит только столкнуться с нужным. Тэхён не всегда слушал, да и не хотел, когда другие с непрошенными советами и наставлениями лезли, однако что-то в памяти отложилось. Ярче всего застряли слова Сокджина: «Сейчас зарекаешься, что омега не нужен, а после ни при каких условиях не согласишься отречься от того, кто по судьбе. Забирать будут — без страха в крови искупаешься. Как только впустишь чувства в сердце, всё сделаешь, чтобы сохранить того, кто их подарил, рядом с собой. Просто твоё время ещё не пришло, вот и не веришь, что такое может быть». И никак Тэхён не понимал и того, отчего улыбка такая насмешливая на лице омеги вожака. До момента, пока не учуял волчонка в своей части леса. И сейчас он готов поклясться кому угодно, что незнакомый запах лишь привлёк его внимание, облик волчонка вызвал неподдельный интерес, а вот сам омега, когда начал противиться ухаживаниям, показал Тэхёну, что он тот, о ком ему все так твердили. Потому что не стал сразу идти на поводу у природы, не поддался влечению внутреннего волка, а оставил лишь разум, который твердил либо прогнать, либо постараться присмотреться. Альфа не знает, кого должен благодарить, что волчонок выбрал второе. Кому должен был сделать подношение, какому богу, за то, что свёл дорожки именно с этим омегой, за то, что именно он в тот день территорию обходил.       Как бы Тэхён ни отрицал судьбу, сейчас кого-то настолько ценного из рук готов не выпускать всё то время, что ему отведено на жизнь. И лишь от одной мысли, что это нужно будет сделать чуть позже, дурно становится. Гладит по волосам, аккуратно устраивая руку на чужой шее, пальцами невесомо узоры вырисовывая. Пока омега рядом, он не позволит себе надолго оставить его. Откуда тянется эта потребность в конкретно этом омеге, последнее, чем Тэхён хочет забивать свои мысли. Из-за природы, судьбы, сердечных пожеланий стаи или же сам по себе Юнги вызывал у него такие чувства — всё это в данном моменте меркнет настолько, что перед глазами плыть начинает от пристального взгляда: что только хотел разглядеть в светлых волосах? Ответы? Едва ли важны причины, когда рядом с омегой его зверь покоряется так, как не делал это даже с самим Тэхёном. Альфа же и не против вовсе, готов в покорности побороться за первенство. — Ты́ мне по судьбе, значит, — взгляд соскальзывает на щёку омеги, прикрытые ресницы которого слегка подрагивают. Выглядит беззащитно, так, словно лишь своим таким видом требует себя оберегать. Зверь внутри рокочет только в одобрении, приятным волнением отзываясь чуть ниже груди. — Вот ещё, — Юнги реагирует на голос спустя какое-то время, слегка поворачивая голову. Второй или третий раз за всё время голос подаёт. Едва заметной улыбкой одаривает альфу, точно уверяя его в отсутствии насмешки. — Не веришь? — в голову даже и мысль не закрадывается, что омега серьёзен. Уж никак это не вяжется с тем, как крепко он жался к человеку, в дом которого в течку прибежал, и так доверчиво позволял быть рядом, не задумываясь даже на немного о том, что он может быть не в безопасности рядом с альфой в таком состоянии.       Тэхёна не столько ответ интересует в этот момент, сколько хочет услышать ещё раз голос Юнги, на который и он сам, и его волк реагировали блаженным спокойствием.       Омега отрицательно мычит, крепче и теснее обхватывая торс альфы. Так безопасно он, кажется, никогда себя ещё не чувствовал. Сквозь дымку сна и жара, насколько мог, старался свои чувства понять, различить между собой в момент, когда они все мешались. Ясность мыслей терялась в ворохе множества скачущих по кругу эмоций, совладать с которыми ему пока не под силу. — И я не верю, — а смысл у слов вовсе иной. Он готов поклясться собственными костями, что уверовал в благосклонность судьбы, готов свою религию основать и стать единственным её последователем. Иначе как объяснить то, что происходит внутри? Как показать, сколько отрицаний ему пришлось преодолеть, прежде чем достичь понимания, что всё это вело лишь к одному конкретному человеку?       Альфа с нежностью на омегу смотрит, дышит едва ли. Запах Юнги настолько сильно в лёгкие забился, а Тэхёну казаться начинает, что никаких других впредь не сможет почувствовать. Да и не захочет больше впускать в себя что-то чужое, что наверняка будет ощущаться чем-то инородным, лишним, то, что не принадлежало Юнги.       Его волк наконец спокоен, нет метаний под рёбрами, как и разодранного нутра и протестного воя в ушах. Сейчас он лишь одобрительно хвостом виляет да тянется поближе к теплу Юнги. И скулит жалостно, понимая, что его не выпустят наружу. Слишком жадничают омегой.       Покрепче сжимая его в объятиях, Тэхён позволяет себе глубоко вздохнуть, втягивая в себя запах с чужих волос. Словно себя испытывая, дразнит близостью с омегой. Хотел бы он отчёт себе отдать, к чему подобное привести может чуть позже, но не может удержаться перед возможностью наконец сполна насладиться единением с Юнги. И это то единственное, что могло ему дать покой, развеять поселившееся беспокойство, душащее всё сильнее по мере того, как Юнги физически отдалялся от Тэхёна. Сейчас момент, в котором он может отпустить ситуацию и не думать о том, как к волчонку приблизиться. Сейчас он позволит себе сделать передышку и успокоить воспалённый мыслями разум. Сейчас не время для того, чтобы забивать голову чем-то, что может хоть как-то вытеснить Юнги из его мира. — Почему это? — Юнги словно глаза открыть пытается, но не выходит, те лишь ресницами подрагивают, но остаются в том же положении. Делает попытку привстать, а руки, ослабшие, никак не могут отцепиться от Тэхёна, точно энергией подпитываются, чтобы в следующий раз точно справиться с непослушанием.       Альфа не отвечает в надежде на то, что Юнги потеряет интерес к разговору, который хотелось бы поднять, когда они оба будут с ясными мыслями. Сейчас не время, даже если место подходящее, где их никто не сможет прервать, влезть непрошеным гостем и испортить момент. — Тогда дома… ты так и не договорил, — и голос у омеги подобен шелесту листьев над ухом. Он ненавязчивый, не требующий ничего, тихий и точно как от ветра теряется на конце фразы. — Тогда? — не понимает альфа, слегка хмурясь. — Про друзей, — и Тэхён уже не уверен в том, что чужой разум помутнён состоянием организма. Или, может, это та истина, которая рвалась наружу во что бы то ни стало? — Думаю, у нас уже не выйдет никакой дружбы, — выходит так обыденно, почти непринуждённо, словно омега сейчас не находится между бредом и сном. — Вот как, — альфа тихо смеётся на такое серьёзное заявление. — Мы вполне пока справляемся, — а самому от своих же слов забавно становится — совсем не справляются, да и, по всей видимости, не планируют уже оба, а не только сам Тэхён. — Как минимум, мы видели друг друга... без одежды, — конец фразы омега совсем шепчет, задерживает дыхание и совсем от смущения не шевелится. Глаза не открывает до сих пор, точно сквозь сон откровенничает. И что-то наталкивает Тэхёна на мысль, что Юнги действительно говорит с ним, уверенный, что это ему чудится. Оттого ли волчонок воспринял наготу, что наверняка видел в своей стае часто, как что-то присущее только... кому? — Даже несколько раз уже, — прячет лицо в сгибе чужой шеи на случай, если альфа решит ему в лицо покрасневшее заглянуть.       Альфа не сдерживает доброго смеха. Его грудь подрагивает, вибрирует, что наверняка так хорошо чувствует омега тяжестью своего веса. Волчонок с такой чистой наивностью говорил, даже стало непонятно, серьёзно он считал, что они, волки, не будут видеть друг друга без одежды, или в том был какой-то свой особый смысл? Слегка прижимает его крепче к себе в немом восторге от всего происходящего. Пока не уверен, стоит поддаваться надежде на то, что всё теперь будет куда проще прежнего, или нет, но так хочется чаще вот так просто наслаждаться близостью омеги. Хочется поверить, что Юнги перестанет так активно его прогонять от себя и будет делать это хотя бы через раз. Надеяться на прекращение подобных ситуаций альфа и не намерен, возможно, привык, а возможно, ему такое даже и нравиться немного начало. — Получается, мы уже не сможем стать друзьями, ты прав, — наигранный вздох обдаёт лицо омеги. Тэхён вовсе не из тех, кому присуще развлекаться шутками, вот только Юнги, пусть даже сонного, не подразнить не может.       Он невольно улыбается, вспоминая о своих ранних годах, когда взрослые восторженно вздыхали на его серьёзность не по годам, а соседские мальчишки, глядя на всё это, подражать пытались. Выходило не очень-то и хорошо, но в любом случае Тэхён не помнит, чтобы после их неудачных попыток его дразнили за отстранённость и редкое желание выходить играть с остальными волчатами. Как-то все смирялись и сильно не трогали. — Я и не хотел, — выходит недовольно. — Не очень-то и надо мне с тобой дружить. У меня уже достаточно друзей, — омега слова растягивает, говорит медленно, едва ли слышно. — А с тобой... — Юнги жмёт плечами, сам не знает, что должен был сказать. — А со мной?.. — теперь не до смеха. Альфа взгляд в стену упирает, слегка напрягаясь. Он не хотел лезть в душу Юнги, пользоваться его уязвимым состоянием, но ничего не может поделать со своим любопытством и волком внутри, подозрительно притихшим, словно тот ни одно слово мимо себя не хотел пропустить. Словно предчувствуя что-то, что могло бы дыхание с привычного ритма сбить, сердце альфы на миг замирает, а после свой ход ускоряет, покалывая болезненно внутри, отчего тот морщится даже. — Глупый альфа, — громко вздыхает Юнги, сжимая одежду на спине Тэхёна в ладонях. — И мой волк тоже. С ума сошёл. И я начинаю рядом с тобой, — с губ слетает легко, словно и вовсе не откровение, которое должно было остаться с омегой надолго. Дольше, чем можно было предположить, и уж тем более не сейчас говорить подобное, заставая альфу врасплох.       А Тэхён только гул собственного сердца слышит в ушах, как руки и колени немеют, чувствует. Он услышал достаточно. Хватит для того, чтобы, подобно омеге, свой рассудок терять рядом с ним. Кого он пытается обмануть? Рассудок он начал терять уже давно. Достаточно, чтобы от этой черты Юнги надменно, показательно отрицать порой свои же чувства, в восторг прийти. Однако сейчас… Признал их? В полной мере дал себе волю выпустить их наружу, обрушивая на Тэхёна так, что дыхание перехватывает.       Альфе хочется оставить поцелуй хотя бы на лбу омеги, но, помедлив, разглядывает какое-то время чужое лицо, прикрытое волосами, а после жмётся щекой туда, куда губы просили прикоснуться. Всё, что он пока может себе позволить. И если бы он только мог через это прикосновение показать всю свою нежность к Юнги, всю благодарность моменту, благодаря которому он узнал нечто важное, тайное, что, возможно, должен был услышать при других обстоятельствах. Тихо выдыхая, Тэхён прижимает голову омеги рукой к себе и глаза прикрывает. В полной мере позволяет жару по телу разлиться, немного приглушить дрожь в конечностях.       Сердце совсем неспокойное, точно обезумевшее, стремится остановиться. Для Тэхёна признание омеги было неожиданным, пусть он и знал, что в течку тот может сказать то, что действительно жило в мыслях. Но так или иначе, альфа впервые ощущает мандраж волнения, о котором ему только доводилось слышать. Кто-то описывал его как уязвимость, потерю мужественности перед омегой. На это у Тэхёна уже успело своё мнение сложиться: одно из самых сильных и прекрасных чувств, раскрывших в нём совершенно новые стороны. Точно жизнь вдохнули в его размеренный, тянущийся спокойствием быт. И если слабостью считают все те чувства, наполняющие его нутро, причина которых в его руках нежится и урчит сейчас, то он готов прослыть самым слабым из всех возможных волков. *** — А ты, Юнги? Идёшь в этот раз на праздник? — интересуется старший омега между делом, даже не поднимая голову, пока чистит яблоки в большой таз. — Да у него и нет ничего подходящего из одежды, наверное. Возможно, и папе не разрешил сшить, — посмеивается Сону, однако смелости хватает такое сказать, лишь стоя за чужой спиной, надеясь на то, что Юнги не посмеет в такой ситуации к нему подойти и, скорее всего, начать распускать руки. — Сону! Да что мне делать-то с тобой, а? — выглядывает из дверного проёма папа омеги, едва удерживая стопку отрезов ткани. — Перестань уже цепляться ко всем подряд! — порывается погрозить кулаком, но едва не роняет всё из рук и лишь гневно бросает взгляд на сына, обещая вернуться, и тогда уж ему мало не покажется.       Юнги кривится. Сил на этого омегу нет совершенно, не то чтобы поставить на место. Он бы всё отдал, чтобы понять, как папе удалось его сюда затащить. Юнги уже и жалеет, что поддался капле праздного любопытства и пришёл в дом того, с кем негласная война велась. Непонятно было только, почему он воюет за крепость, на которую и не претендовал никогда. — Голым пойду, мне не надо наряжаться, чтобы обратить на себя внимание. Спасибо папе и отцу — постарались, — оба омеги своей неприязни не скрывают, не будь тут старших, — которые, в общем-то, даже свыклись с такими отношениями Юнги и Сону, — того и гляди сцепились бы по своему обыкновению. В этот же раз приходилось довольствоваться лишь словесной перебранкой и колкими взглядами. — Юнги! Имей совесть. Что за выражения вообще? — Сонёль бросает на него взгляд, а омега в нём видит лишь восхищение и немую поддержку. Папа должен держать лицо и делать вид, что сын у него послушный, однако знает, что с Юнги бесполезно быть строгим, а вот вместе с ним разыгрывать маленькие спектакли иногда было даже весело. — А ты не переживай, пойти у него есть в чём, — поворачивается он к Сону, не отвлекаясь от завязывания маленьких букетиков из цветов и сухостоя. Сонёль своей радости не скрывал, нос задирал, гордясь сыном, решившим в этом году присутвовать на последнем полнолунии весны. — А я рад за Юнги, — осторожно, косясь на Сону, произносит один из его стайки. Наверняка знает, что после ему достанется, но почему-то сейчас, точно смелости набравшись, говорит, за что получает недовольно вздёрнутые брови друга. — Ну, он же впервые будет участвовать в жеребьёвке, да и так... — Действительно, впервые, — цедит сквозь зубы Сону. А Юнги едва сдерживает себя, чтобы не поддеть за живое сильнее: наверняка омега был бы недоволен тем, намекни ему Юнги, что будет претендовать на Чонгука. От одной лишь мысли омега несдержанно улыбается, но решает промолчать, а после позволяет себе самодовольную ухмылку лично для Сону. Иногда так хотелось его заносчивость искоренить, да так, чтобы не возвращалась. Быть может, тогда этот омега перестал бы одним своим видом вызывать приступы неприязни?       Юнги отворачивается в надежде найти себе новое занятие после рассортированных сухих колосков. Он знает, что с Чонгуком Сону ничего и не предполагается, даже если очень сильно постараться каким-нибудь самопровозглашённым магам, живущим на отшибе леса. Альфа не был исключением из тех многих, кто хотел своего омегу добиваться, и хоть он об этом никогда не говорил открыто, Юнги знал это наверняка. Так или иначе они с детства рядом, и узнать повадки и предпочтения друг друга было лишь делом времени и небольшого наблюдения.       Как бы Юнги ни хотел, но слова Сону часто задевали, толкали в объятия сомнений, из которых выбираться приходилось дольше, чем слушать издёвки. То ли правду говорил, если в сердце находился отклик болезненный, то ли сам Сону был заразной язвой, не поддаться влиянию которой мог только мёртвый. Омега глаза на свои мысли закатывает, выталкивая из головы непрошенные мысли. С чего вдруг в начале дня ему отравлять себя чужим ядом? Доставлять удовольствие Сону своим вниманием Юнги не собирался ни сегодня, ни когда-либо ещё.       Омега рядом с папой выдыхает. Отчего-то с ним теперь спокойнее прежнего. Не потому, что хочется в нём поддержки найти именно сейчас, а потому, что он многое переосмыслил в отношении родителя, начал лучше его понимать, как и многое из того, что он говорил. Каждое слово, сказанное им ранее, теперь воспринималось так, словно имело совершенно другой смысл. И его присутствие, возможно, являлось тем самым противоядием против выпадов Сону.       После того разговора с Хосоком и Чонгуком Юнги решил не затягивать и поговорить с родителями тоже. Просто потому, что надоело из собственного дома убегать украдкой, а не так, как привычно. Но только ли поэтому?       Юнги тогда едва себя остановил, чтобы в свою комнату не убежать, как только его нога ступила на порог. После долго стоял у спальни родителей, так и не решаясь войти. Искусал губы только да пальцы себе все повыкручивал от переживаний, пока папа не открыл дверь.       Сонёль испугался не столько внезапного появления сына за дверью, сколько его загнанного вида и глаз на мокром месте. Сразу засуетился, пытаясь разглядеть причину до того, как сын успеет открыть рот. — И стоило ли бегать от нас? — уже сидя на постели и поглаживая Юнги, устроившегося наполовину на коленях, по голове. — Мне было стыдно, — слегка помедлив, признаётся омега. — Того, что побежал в дом Тэхёна, хотя он был тут? Тебе всё лишь бы из дома улизнуть, — расслабленно смеётся старший омега, поправляя пряди на лбу сына и любуясь родным лицом, смущенным разговором и, вероятно, воспоминаниями. — Ну вот, об этом я и говорил, — омега наигранно недовольно морщится, упираясь взглядом в потолок, где солнечными бликами прыгали узоры. Немногим ранее они поговорили, многое обсудили, и Юнги упоминал, что избегал его ещё и потому, что не хотел этих шуток. Не тогда, когда от одного упоминания о чём-то интимном, что было связано с Тэхёном, всё тело нещадно точно кипятком обдавало. — Я больше не буду, — смеётся Сонёль, с нежностью разглядывая сына, в чьих чертах так явно видел супруга. — Но и стыдного тут мало. Помнишь, что я тебе говорил, когда ты вернулся тогда с охоты? — омега мычит в подтверждении, прикрывая глаза на родительскую ласку. — С той, на которую отец запретил омегам выходить? — не съязвить не выходит. Обида до сих пор теплится, пусть и не такая острая, как раньше. — С твоей подачи. — Юнги... — хмурится Сонёль. Так или иначе он знает, как для его ребёнка важна свобода, а он под властью эмоций оградил Юнги от неё. И в такие моменты вина чувствовалась сильнее, чем в любое другое время, особенно когда сын с уязвлённым видом отстранялся. — В следующий раз я всё равно пойду, — старается тему поменять и папу перед фактом поставить, что он не собирается мириться с их решением. Удобнее момента может и не представиться. Пока папа спокоен и настроен на нежности, нужно пользоваться, решает Юнги. — И, если никому толком из наших омег этот запрет сильной роли не сыграл, я не собираюсь сидеть дома. — И всё же? — как бы он ни хотел оградить сына от лишней опасности, сделать этого в полной мере не получится. Потому что Юнги свободолюбив, своё мнение выше любого другого ставит, потому что тянет его мир изведать, а запреты лишь подпитывают большее желание и любопытство. — Помню. Но не понимаю, к чему ты ведёшь. — Разве?       «Ты волен выбирать» — всё чаще начинает всплывать в памяти голос папы. Порой даже невольно омега слышал эти слова, когда голову занимал Тэхён.       Так уж повелось, что природа часто играла не последнюю роль в образовании волчьих пар, однако всё же не основную. Она лишь мягко направляла, указывала на того, кто наилучшим образом бы подходил. Но никогда не обязывала и тем более не связывала насильно две души.       А Юнги губы поджимает. Являлся ли тот побег в деревню Тэхёна ответом на так и не заданный Сонёлем вопрос? Где-то волк внутри скребётся, просит согласиться с намёком папы, знает наверняка, что тот прав абсолютно.       Быстро найдя, чем себя занять, омега садится поближе к родителю. С ним тревога, не дающая покоя последние дни, немного стихала и не пыталась заставить Юнги метаться из угла в угол, надеясь найти хоть какое-то решение. Чего, Юнги и сам пока не мог понять. Слишком много свалилось за столь короткий промежуток времени, что даже для его жизни не свойственно.       Сбрасывая всё на события течки, которые он благополучно не может вспомнить подробно, лишь отрывки нечёткие; на предстоящий праздник; даже на то, что с Чонгуком что-то происходит, что было вовсе не в его духе, а вследствие и переживания за друга. И, конечно же, омега переживал об отсутствии альфы, который так заботился о нём, но почему-то до сих пор не дал о себе знать. С каждым днём всё больше казалось, что пока Юнги был в чужой стае, что-то произошло, чему он стал виной. И чем дальше, тем больше себя изводил мыслями.       Передумав уйму возможных ситуаций, омега всё никак не мог найти чего-то подходящего. Могли ли альфу каким-то образом наказать? Или, может, он ранен? Заболел? В каждом из возможных вариантов виноват был Юнги. Именно из-за него могло произойти всё плохое, что так настойчиво рисовало воображение. Откуда столько плохих исходов, он и сам не понимал. Однако какое-то тихое нашёптывание у уха не давало покоя, убеждая в виновности омеги. Что это был за голос? Почему вдруг решил проснуться, отсутствовав в жизни Юнги все его годы жизни? Что больше всего заботило, так это фоновое знание, что он действительно является причиной отсутствия альфы. И мысли неудержимым потоком снова топят в себе, отчего Юнги колет палец булавкой, едва не вскрикивая, но вздрагивая так, что привлекает внимание папы и нескольких других омег. Выступившая капля крови точно вытягивает из-под кожи все гнетущие мысли, оставляя после себя неприятную пульсацию, точно в напоминание об их глубоких корнях, от которых в миг не избавиться самостоятельно, нужен для решения тот, кто стал их центром. Губами к пораненной коже приникает, всё больше погружаясь в мысли, уже даже толком ничего не замечая перед собой. Ни того, как обеспокоенно папа начал подглядывать на него; ни того, как глаза закатывает и головой качает Сону, пока один из его друзей украдкой бросает участливые взгляды на Юнги.       Раньше куда проще было справляться с подобными сомнениями, они словно были масштабнее, но куда проще в решениях. Решениях, помощь в которых давали Чонгук или Хосок, если омега сам не справлялся. А иной раз всё как-то само собой разрешалось.       Когда омега не умел плавать, Чонгук вызвался его научить под чутким надзором Хосока. Уже после Юнги узнал, что сам-то он толком и не умел плавать, но из желания помочь Юнги научился. Альфа едва не утонул несколько раз во время первых разов, чудом выплывая на берег, а после и от старших получать успевал за подобное сумасбродство и, как кто-то тогда сказал, за скрытые порывы поскорее к предкам присоединиться. Но не один, часть вины добродушно делил с Хосоком, говоря, что именно он не досмотрел за ним. А Хосок толком и не знал о том, что должен был следить за тем, чтобы Чонгук выжил в своих попытках научиться плавать, но молча принимал наказания, позже всё до крупицы возвращая тому, за кого получал.       И таких моментов было множество. Однако что же теперь? Просить помощи в том, чтобы с чувствами помогли разобраться, омега не решался, да и вряд ли бы смог. Внутреннее чутьё тихо нашёптывало, что это далеко от навыка плавания, который так легко передать, практикуясь в реке. Тут ни один из них не помощник. Вот только это самое чутьё порой не только об этом говорило, но и о том, что решение кроется в другом альфе, что только с ним можно от сомнений избавиться. Однако с ним было как с бурной рекой и отсутствием умения плавать: страшно утонуть, доверившись желанию познать глубину вод.       И Юнги этим мыслям уже не противился, но и не принимал их в открытую. Только слушал, позволяя освоится и, возможно, укорениться, если на то будет надобность. Словно внутреннему чутью доверяется, вкладывая всего себя в его руки.       До полудня время пронеслось куда быстрее, чем омега себе представлял. Даже постоянное мельтешение Сону перед глазами не мешало, как и его колкости. Отчего-то Юнги даже и не отвечал ничего, да и не слушал толком, что и кто говорит, полностью позволив себе взять это время, чтобы подумать.       Так или иначе весь его внутренний монолог каждый раз возвращался к Тэхёну. И единственное решение всего, что только было в голове омеги, сводилось к тому, что альфа должен появиться хотя бы на празднике. По крайней мере Юнги надеялся на это так же сильно, как и на то, что на вопрос папы он с уверенностью сможет ответить в этом случае: «выбрал». Пусть только придёт.       Впервые за день Юнги улыбается, вызывая понимающие взгляды старших и их переглядывания друг с другом, подмигивания и редкие перешёптывания, из которых становилось ясно — подшучивают, стараясь вызвать румянец и стыдливый взгляд. Но что они там понимают? Омега сам не знал толком ничего, а им куда? Глаза от неловкости закатывает, отворачиваясь. Пусть себе спокойно перешёптываются догадками, что же у него на уме. Или кто. Он свою неловкость перед ними прячет, конечно, однако украдкой улыбается. ***       К вечеру обмотанные канатами колонны украшало множество веточек сухоцветов, словно подтверждая, что вот-вот — и последнее полнолуние весны настанет, кивали в унисон ветру.       Кто-то из подрастающих волков умудрился зажечь неподалёку в лесу костёр, желая пожарить мясо, благополучно стащить которое удалось лишь благодаря вниманию родителей, притупившегося на фоне праздника. В любой другой день их бы разогнали по домам, в придачу наказав за неосторожное обращение с огнём и взятое без разрешения мясо, но сейчас решают оставить в покое и дать им возможность получить один день свободы. Так или иначе они под присмотром и у всех на виду. Слишком много глаз в округе, чтобы не уследить за парочкой молодняка.       Чонгук бы и рад к ним присоединиться, разделить эту пору беззаботного детства, однако ему остаётся только тяжело вздохнуть и перевести с волчат взгляд на более важные вещи — шатёр и его конечный вид. Уже как пару лет он по ту сторону озорства и беззаботного ребячества, делает вид, что взрослый волк. — Даже лучше, чем в прошлом году, — кивает он, подходя к Хосоку. Тот с важным видом указывает, куда повесить гирлянду из ленточек, и серьёзно оглядывается, проверяя, насколько всё сделано хорошо.       Подготовкой к празднику по большей части занимались альфы в своих стаях и замужние омеги, и лишь по желанию те, кто только готовился вступить в пару. Именно для последних все приготовления были, и нагружать их работой не было принято, особенно в больших стаях, где рук всегда было предостаточно. — Словно не ты старался, зная, что Юнги захочет в этот год присутствовать, — довольно улыбается Хосок, но не оборачивается на Чонгука, а придирчиво осматривает лавочки по периметру шатра, пока младший плетётся за ним. — Себя-то видел? — Чонгук не менее доволен, также улыбки волю даёт. Они оба старались подготовить всё наилучшим образом, чтобы оставить много воспоминаний у Юнги, в которых всё будет идеально. — Решил уже, в какие стаи в этом году пойдёшь? — как бы между прочим интересуется Хосок, но уже чувствует в затянувшейся тишине, как альфа рядом напрягся. Он словно притих и идти стал медленнее, чтобы избежать по возможности ответа. Едва ли Хосок не понимал, какая реакция будет, но разговор с чего-то начать хотелось. — В этом году не пойду, — звучит вполне правдоподобно, но Хосок криво тянет губы в стороны в насмешке, зная, что Чонгук лишь маску натягивает в желании казаться незаинтересованным конкретной стаей. — Ни в какую. — Жаль. Хэгён из северной был бы хорошей парой для тебя, красивый омега, глаза зелёные, знает себе цену, да и семья у него... — Хён, — обрывает его Чонгук, — к чему ты клонишь? Знаешь же, что не люблю я, когда заходишь слишком издалека, — почему-то альфа уверен, что ответ ему не понравится, оттого взгляд заранее отводит в сторону, чтобы не встретится им с другом. — …хорошая, — хмурясь, заканчивает альфа. — Спрашивал о тебе в прошлый раз, — на что получает вымученный взгляд и не менее вымученный громкий вздох.       Хосоку совсем не свойственно влезать в чужие дела, а тем более в то, что касалось слишком личного, интимного. Но, зная Чонгука, альфа не может не вмешаться, понимая, что без этого после будет только хуже. Он впервые видел друга таким заинтересованным, но заранее отвергнутым и неуместным по своим же поспешным выводам, что смотреть на это было невозможно спокойно. Хосок готов дать пару пинков, если потребуется, чтобы Чонгук не упустил что-то столь важное, что хорошо виднелось в отражении его глаз, мерцающее огоньками и просящее дать больше пространства разгореться. — Думаю, тебе стоило бы сходить в стаю Тэхёна, — и, точно убеждаясь, что его идея звучит так же хорошо, как и в голове, кивает. — Мы уже обсуждали это, — поджимает губы Чонгук, поворачиваясь всем телом к шатру и спиной к другу. А вот только от одной лишь мысли, что будет возможность увидеться с тем омегой, дух захватывает и сердце предательски пропускает несколько ударов. — Я уже объяснял тебе... — Не буду я ничего проверять. Всё и так ясно, — вновь перебивает, зная уже, о чём говорит Хосок.       Затылок обжигает от шлепка. Затем ещё раз. Альфа недоумевающие глаза на Хосока переводит с немым возмущённым вопросом. — За то, что не даёшь сказать ничего нормально, и за то, что ведёшь себя как идиот, — а после ещё раз бьёт. — А этот за что?! — хватается за затылок Чонгук, отходя на безопасное расстояние, чтобы руки Хосока не дотянулись до него и не учудили очередной, плохо обоснованный удар. — Страх твой выбиваю, — и, теряя интерес к альфе, Хосок уходит с полной уверенностью в том, что его Чонгук услышал в достаточной мере и уже хочет того или нет, но будет зациклен на этой мысли. — Мы ещё вернёмся к этому разговору. — Я уже сказал, что никуда не пойду! Не надейся! — вдогонку кидает, и почему-то на лице появляется слабая улыбка. Она немного глуповатая, растерянная — совсем Чонгуку несвойственная, но в ней читается надежда. Говорящая, что, может, стоило бы сделать так, как говорит друг? Быть может, он прав, а Чонгук ошибается в своих выводах. ***       За день до праздника Юнги извёлся весь. Не зная, куда себя деть, не отходил от Сонёля ни на шаг, мешал по большей части да удивлял своей внезапной потребностью во внимании.       Заметить то, что в какой-то момент стал излишне навязчив, он был не в силах. Точно маленький ребёнок хвостиком за родителем ходил, словно пытался наверстать всё то время, что был без него: на улице с другими, когда с отцом уходил за пределы деревни, и в целом выбирал что угодно, только не пребывание дома. Однако едва ли это было основной причиной. Сонёль в омегу всё так же вселял это согревающее спокойствие, так стремящееся ускользнуть всё активнее с приближением праздника и на своё место впихнуть внутрь хаос. Так же, как умел ставить в неловкое положение, папа Юнги с такой же присущей ему лёгкостью мог успокоить лишь парой взглядов и лёгких касаний. А омега со всей своей жадностью лип к руке папы, негласно выпрашивая ласки и поддержки. И, по большей части, той родительской безопасности, от которой становилось легче дышать.       Чем занять себя, омега не мог понять, чтение не давалось: мысли после первых прочитанных строк уносили совсем не туда, что-то тревожное внутри клокотало. Работа по дому тоже не шла, как всё остальное, чем он пробовал заниматься. Единственное, что получилось — поспать днём пару часов, да и то беспокойно. Во сне его волк всё рвался куда-то, просился пустить его, но вокруг деревни высоким забором всё обнесено, а выхода в лес и вовсе не было. Проснувшись под вечер, Юнги не сразу понял, почему он в постели, а не роет яму под брусьями забора у конца их опушки и в замешательстве оглядывал руки, на которых наверняка должны были остаться хоть какие-то доказательства. Но они были совершенно чистыми.       Как омега вожака, Сонёль уже который год подготавливал имена к жеребьёвке. В этот раз он выписывал имена местных омег позднее обычного. Днём ему пришлось подшивать рубашку для праздника Юнги. Не то чтобы она была не готова, напротив, Сонёль сшил её ещё позапрошлой зимой в надежде, что её будут использовать по назначению уже весной, однако сыну так и не пришлось показать её до этого момента. Юнги же, надев её, упросил в талии сделать немного у́же, уверяя в том, что ему совсем не идёт бесформенное и свободное, пусть вся его одежда и была именно такой.       Сонёль имя сына пишет самым последним и какое-то время смотрит на клочок бумаги с лёгкой улыбкой. В полной мере осознаёт, что его ребёнок вырос именно сейчас, не тогда, когда впервые начал показывать характер и бунтовать, не в момент первой течки и не когда стал реже появляться дома, потому что: «я уже не маленький, чтобы возвращаться домой с закатом». Ловит себя на мысли, что Юнги совсем скоро и вовсе домой приходить не будет, уйдёт в свой собственный и тогда уже за собственных волчат переживать будет.       Омега медлит, прежде чем положить бумажку к остальным, словно раздумывает, готов ли он собственной рукой отправить сына во взрослую жизнь. Готов ли к пустому дому, тихому дому и дому, в котором Юнги не будет уже никогда. Он задумчиво сворачивает бумагу, задерживается взглядом на ней ещё немного, а после пишет имя Юнги ещё раз, по итогу отправляя в мешочек дважды вписанное имя. Зная Юнги, он может достать своё имя перед праздником. Сонёль не мог знать причины, зачем сыну так делать, но чувствовал, что это может произойти наверняка. Быть может, чтобы кто-то, кому не хотел, чтобы его имя попадалось, быть может, из вредности. ***       Юнги просыпается раньше положенного. Сон к нему пришёл поздно ночью, да и тот был прерывистым и снова беспокойным. Омега извёл себя совсем вчера, а под утро лёгкую дрожь в конечностях списал на кошмары и отсутствие нормального сна. И вовсе не хотел признавать тот факт, что из угла в угол взгляд гонял, пока солнце начинало освещать комнату. Изучил каждый метр потолка и искусал все ногти. Беспокойство накатывало из раза в раз совсем не к месту.       Юнги пробирается в родительскую спальню, чтобы папу разбудить, когда утро уже полноправно начало биться в окна. Отчего-то хочется, как в детстве, забраться в постель к отцу и папе и, зажатый объятиями с обеих сторон, доспать пару часов, прежде чем его накормят вкусным завтраком и подарят поцелуи в макушку. После обязательно разрешат недолго погулять на улице с друзьями, но как обычно игры затянутся, и его будут заманивать домой сушёными ягодами в сахаре. Юнги же будет упираться, едва ли не плача, прощаться с хёнами, но всё же пойдёт за отцом и, конечно же, за угощением, которое он сможет получить только дома, а затем половину отдать друзьям, дожидающимися у окна его комнаты. Сейчас заранее расплакаться хотелось. Только вот из-за чего именно? Из-за ушедших годов? Невозможности забраться в постель к родителям? Может, дело в том, что в конце дня нужно будет вернуться домой, но возможности получить те ягоды из детства не получится? В голову закрадывается мысль сказать, что он передумал и никуда идти не хочет. Единственное желание — спрятаться под чужое одеяло и проспать весь этот день.       Сглатывая комок в горле, Юнги трёт и без того красные глаза, а после заставляет себя улыбнуться. Пару мгновений, и он отмирает, двигается вглубь комнаты. Отца уже не было, Юнги уверен, что он ушёл к шатру, чтобы проверить, всё ли подготовили так, как надо. Обычно этим занимается Сонёль, но сегодня особенный день для их сына, и вожак решил, что быть дома супругу куда необходимее этим утром.       Быстро забираясь на постель, омега прижимается к папе. И все те силы, которые он потратил, чтобы собраться, немного похрабриться перед тем, как разбудить родителя, вмиг теряют всякий смысл. Глаза наполняются влагой, которую он старательно прячет, вжимаясь лицом в чужую грудь. Запах папы вмиг окутывает безопасностью, в которой ему так необходимо было сейчас оказаться. Только бы это мгновение не пролетело так же стремительно, как и дни до праздника, только бы остаться здесь и сейчас на подольше, чтобы успокоиться, как следует. А может, чтобы оттянуть момент, когда нужно будет выйти из дома. Рваное дыхание и пару всхлипов вырываются из груди, прежде чем омега притихает, стараясь плакать как можно беззвучнее в надежде не выдать себя и не заставить папу волноваться.       Сквозь сон Сонёль приобнимает сына в ответ и улыбается. Почти забытые ощущения вмиг накатывают. Омега не меньше скучает по детству Юнги, оттого ему чудятся времена, когда сын был куда меньше, когда ему ещё требовались объятия чаще, чем еда, когда он нуждался в родителях настолько, что порой не отлипал даже ночью. Но сон быстро сходит на нет, когда Сонёль понимает, что сын последние несколько лет так не делал и вряд ли стал бы теперь. А после и вовсе слышит тихий всхлип. Он не говорит ничего, лишь крепче прижимает к себе, оставляет в волосах Юнги успокаивающий, такой нужный сейчас поцелуй. И гладит по спине размеренно. Знает, что Юнги волнуется, страшится нового для себя этапа, но сердце за него всё равно болит, даже зная, что ничего страшного в этом и нет. Сонёль глаза сильно жмурит, стараясь успокоить не только сына, но и себя самого от предстоящего дня, явно обещающего принести в жизнь из семьи что-то новое. И ещё старается сам не расплакаться, когда почти физически чувствует дрожь своего ребёнка от напряжения и рыданий. — Это нормально, ничего страшного, — и, словно боясь сказать лишнего, повторяет: — Ничего страшного.       Юнги в ответ лишь скулит что-то в протесте, но головы не поднимает, прячет слёзы в одежде родителя, где может их оставить в безопасности, не боясь быть высмеянным. — Уверен, тебе понравится, а вечером ты даже домой не захочешь возвращаться. Вот посмотришь, — омега улыбается, хочет заглянуть в лицо сына, но выходит скверно — Юнги не позволяет. На какое-то время Сонёль замолкает, продолжая успокаивать сына. — У нас есть немного малины, — как бы невзначай начинает омега и чувствует, как сын притихает, а после и вовсе глаза поднимает. — Сушёной? — с надеждой смотрит и, получив кивок, пытается посмеяться, что его, как в детстве, заманили, но выходит очередное хныканье, но уже чуть менее отчаявшееся, с чёткими нотами той далёкой и слегка забытой радости. — Если кто-нибудь тебя станет донимать, я разрешу Чонгуку их побить, — раньше альфа то и дело ввязывался в разные разборки, когда к кому-то из друзей приставали. Побитый ходил, но гордый, что смог защитить и отстоять их честь.       И совсем не это было корнем, который беспокоил Юнги. Он явно слышал в обещании папы намёк на Сону, но его-то уж он боялся в последнюю очередь. Сону, точно щенок — лаять научился, а вот зубов не достаёт, чтобы укусить как следует. Юнги был уверен, что у него самого было наоборот и бестолковый чужой скулёж будет сразу пресечён. Чего нельзя было сказать о внутреннем беспокойстве, непонятно откуда взявшемся. Проведя какое-то время с папой в постели, омега начал понимать, что не праздника страшится. Его не сильно волновала стая, которая явно будет обсуждать запоздавшего на несколько лет омегу, тем более сына вожака. Много кто считал, что он должен был подавать пример и вступить в пару одним из первых, как сын вожака. Сам же Юнги радовался, что родители позволяют ему, хоть и не в полной мере, делать всё, что заблагорассудится. Но так или иначе, особого внимания он к себе не хотел, которое воображение рисовало красочно, пугая. — Я и сам справлюсь, — в голосе едва слышалась надломленность, омега уже начал понемногу успокаиваться, точно перенял внутреннюю уверенность папы в сегодняшнем дне, пусть и на небольшой промежуток времени. Однако волк внутри отчего-то был настороже, пару раз Юнги даже показалось, что он сам просился наружу. Вот только сейчас было не время для прогулок.       Дорога до шатра занимает всего несколько минут, а Юнги кажется, словно время замедляется с каждым шагом всё больше. Пару раз даже оглядывается с мыслью вернуться домой или вообще в противоположную сторону бежать. Почему-то с детства знакомые люди теперь пугают. Или пугает то, что Юнги вдруг сам захотел стать их частью? Частью традиции, потерявшей свой смысл ещё два поколения назад, ставшей лишь данью прошлым поколениям, праздником. Или всё же тут замешано что-то куда глубже, чем может показаться на первый взгляд?       Юнги останавливается, так и не дойдя до центра шатра. Некоторые из его стаи обращают на него внимание, умолкают, своим глазам не верят, пока сам омега, точно в попытке найти кого-то конкретного, всматривается во всех, кого только получается рассмотреть с расстояния, где он остановился. Старшие с одобрением проходятся по нему взглядами, но много внимания не уделяют, находя продолжение разговора друг с другом куда интереснее молодого омеги, который наконец созрел для взрослой жизни. И им, возможно, не всё равно, просто есть что-то куда важнее.       Внимание на Юнги обращают и альфы из других стай. Омега пришёл, кажется, самым последним, отчего вызвал столько внимания. Многих уже рассмотреть успели, а Юнги, точно заблудившийся, не к месту тут. От этого только сильнее хочется обратно вернуться, получить свои ягоды и на этом завершить день, после и вовсе забравшись под одеяло. Однако он лишь нервно сглатывает и как бы невзначай, чтобы не привлекать резкими движениями чужие взгляды, вытирает вспотевшие ладони об одежду. Не позволяет себе уйти, пока не увидел того, ради кого решился прийти.       Снова осматривается, оглядывается по сторонам, но находит лишь отца в окружении незнакомых людей — вероятно, старшие члены других стай, думает омега, пришедшие проследить за своим молодняком.       Дождавшись, пока сын будет смотреть, альфа подзывает его, привычно одаривая тёплой улыбкой. — Юнги, а это... — отец мягко укладывает ладонь на плечо подошедшего сына. А после что-то говорит, на незнакомого альфу указывает, даже спрашивает что-то. Затем ещё раз, пытаясь привлечь внимание сына.       Юнги рассеянно по сторонам озирается и едва ли мельком удостаивает рядом стоящих. Уже успел найти Чонгука, Хосока. Даже Сону и его слюну по колено, причиной которой стал, конечно же, Чонгук. Однако на этом всё. И та тревожность, давшая явно знать о себе утром, но зародившаяся ещё раньше, лишь усиливается, разгоняя сердце с каждой минутой всё сильнее. Ещё слишком рано, поэтому не появляется? — Юнги? — зовёт Мингю, неловко бросая взгляд на альфу напротив.       Омега глаза поднимает сначала на отца, а после его лёгкого кивка в сторону отстранённо поворачивается к незнакомцу. К чему его сейчас так настойчиво пытаются отвлечь, под нос суют совсем не то, что нужно? Зачем ему своё внимание дарить тому, кто и малейшего интереса не вызывает? Только потому что отец просит, только из уважения к нему. — Ни капли не изменился, — незнакомый альфа низко смеётся, со всей обезоруживающей искренностью улыбаясь, на которую, по всей видимости, он только способен. Омега лишь в недоумении моргает. Ситуация его немного отвлекает от приближающейся паники. Однако едва ли ему до чужой забавы, когда все мысли тянут далеко за пределы этого, как ему показалось, неуместного знакомства.       Альфа с пониманием кивает. Явно от его взора не ускользнула рассеянность омеги и то, что он ничего не услышал из того, что говорил вожак. А потому представляется ещё раз самостоятельно: — Я Намджун, — он слегка кланяется, всё ещё заразительно улыбаясь. Губы омеги невольно вздрагивают. Что-то знакомое в лице напротив мелькает, однако омега тут же отметает эту мысль. Но вот имя... Где-то он его точно уже слышал.       Тишина виснет между ними даже тогда, когда Мингю поспешно уходит на зов супруга, наказывая им двоим хорошо провести время сегодня и, по возможности, найти пару. Омега реагирует острее обычного на реплику родителя, когда чувствует, как к лицу волна жара накатывает. — Ты сказал, что я не изменился, — омега изучающе вглядывается в черты Намджуна, но не находит чего-то знакомого, — но не помню, чтобы мы виделись когда-нибудь, — щурится недоверчиво, поглядывая на отца под шатром. Зачем тот подозвал его знакомиться, когда не так давно ещё не выдвигал ничего против Тэхёна, а даже наоборот? От мысли о последнем в груди сжимается и глаза невольно вновь начинают искать его в толпе людей, в который раз отвлекая от собеседника. — С прошлой нашей встречи... — он трёт бровь с той стороны, на которой у Юнги был шрам. — ...у тебя осталось это на память, — тянет уголки губ, когда замечает намёки на понимание.       Касаясь невольно небольшого и едва заметного шрама, омега подаётся вперёд, во все глаза рассматривая альфу. Кажется, даже отвлекается от тревожащих его мыслей. — Ты... — щурится, однако сомнений уже не остаётся почему-то в том, что это именно тот мальчишка, с которым его оставили много лет назад. — Не думал, что мы встретимся ещё раз, — и тогда, когда они недавно с отцом были в стае Намджуна, Юнги почему-то не сомневался, что не встретит его. Словно так должно было быть и дальше. Но почему же сейчас Юнги видит его перед собой? — Я тоже, — и только теперь омега понимает, что чуть ранее ему показалось знакомым — улыбка. — Но папа сказал, что ты заходил к нему недавно, и мне стало интересно, как выглядит мой несостоявшийся друг детства, — жмёт плечами Намджун. А Юнги знать бы хотелось, откуда у альфы столько сил улыбаться так долго. — Вот как, — с недоверием косится. — Я почти верю тебе, — кивает. Знает, что некоторые незамужние омеги деревни вполне могли уже положить на него глаз: альфа красив, высок и очарования у него не занимать. Юнги кивает сам своим мыслям, а беспокойство, начавшееся ещё дома, только сильнее рукой горло сжимает. Душит с самодовольной гримасой, точно говорит: «во все глаза смотреть будешь, всё равно не увидишь». Омега плечами дёргает, сбрасывая с себя цепкую хватку сомнений и пытается натянуто улыбнуться. Смотрит снова и снова по сторонам. Ему самому начинает казаться, что он проявляет больше неуважения к альфе напротив, чем может себе позволить своим рассеянным вниманием. — На самом деле, — Намджун в приглашающем жесте указывает на шатёр, делая пару шагов первым, пока Юнги не начинает следовать за ним, — я по понятной причине тут. — Я так и подумал, — отстранённо кивает омега. — Уже присмотрел себе кого-то, — не спрашивает, точно утверждает, однако на всякий случай бровь приподнимает, ожидая чужого подтверждения. И на самом деле Юнги благодарен внезапному появлению альфы, который его смог отвлечь, пусть и совсем немного. — Можно и так сказать, — улыбается вновь так тепло, что омега невольно вспоминает тот день за ловлей лягушек, когда маленький альфа его с такой лёгкостью расположил к себе. — Почему-то я думал, что ты омега, — вдруг произносит Юнги, сам не ожидая от себя подобного. Неловкое молчание ли хотел прервать или просто озвучил ту мысль, которая некогда волновала, уже было не столь важно, особенно из-за лёгкого недоумения на лице Намджуна. Альфа смеётся, даже останавливается ненадолго, чтобы заглянуть как следует в лицо омеги. — Возможно, даже к лучшему, что нет, — и взгляд такой открытый, что омега даже невольно засматривается. Он видел такой уже. Тэхён всегда смотрит именно таким взглядом, именно так неотрывно разглядывает и улыбается такой улыбкой, словно омега единственная причина для неё. Юнги моргает часто, образ альфы с Намджуна падает так же стремительно, как и появился, что только пугает. Неужели Юнги помешаться успел? Теряясь от подобного, ускоряется по направлении к друзьям, словно они единственное, что может успокоить ворох мыслей в голове.       Знакомство Намджуна с ними, казалось, доставило немалый дискомфорт всем альфам. Хосок непонимающе поглядывал на Чонгука и лишь подёргивающиеся уголки губ выдавали его желание скорее получить объяснение. Чонгук же напряжённым взглядом упирался в Юнги, пока тот в свою очередь незаметно пожимал плечами: «сам не понимаю, что происходит».       Намджун был для них сравнимо неизвестной опасности, и именно Чонгук по большей части ощутил, что Тэхён чувствовался вовсе не так. Он всё ещё был как кто-то лишний, раздражающий, словно назойливый родственник, от которого хотелось избавиться не потому, что ненависть просыпается, а из желания наконец получить успокоение душе, однако оставался чем-то знакомым и даже немного понятным. Намджун же огнём горел, и Чонгук невольно оглядывается в надежде найти Тэхёна, который явно бы не оставил Юнги возможности прикоснуться к чему-то, что может обжечь. И, не найдя, желает, чтобы в руках оказалось ведро с водой, опрокинуть которое кажется необходимостью на внезапно объявившегося альфу. Он явно тут не должен был появиться, ни в этот день, ни рядом с Юнги. Как-то сам собой вспоминается оскал Тэхёна и его рычание в лесу лишь оттого, что они рядом с Юнги оказались. И остаётся лишь предполагать, как бы он себя повёл, окажись совсем уж незнакомый альфа рядом с омегой. И не признаться, что с удовольствием бы на это представление посмотрел, Чонгук себе в желании не отказывает. — Ну, были рады знакомству, — Чонгук даже не старается на лице хотя бы подобие улыбки натянуть, знает наверняка — вышел бы совсем неуместный оскал. Да и совершенно не хотелось, чтобы у Юнги лишние вопросы занимали место в голове. Омега же неловко жмёт Намджуну плечами, пока его утягивают вперёд.       Альфа ведёт под локоть Юнги ближе к лавкам по периметру шатра. Хмурится, но осекает себя тут же. — Этот тоже за тобой увязался из леса? — недовольно оборачиваясь к омеге, Чонгук на груди руки скрещивает.       Юнги молчит, тяжёлый взгляд с чужого лица не сводит. Слышит это явное пренебрежение и намёк, и как возмущение ползёт к груди ощущает. — Прости, — встряхивая головой, альфа садится рядом, оглядываясь на чужака и друга, оставшегося с ним. Последний что-то с серьёзным видом говорит, но расстояние не позволяет услышать, что конкретно. — Где этот твой?.. — как бы Чонгук ни хотел видеть, как Юнги милуется с кем-то, однако он надеялся, что этот день для омеги будет запоминающимся, ярким. — Не знаю, — Юнги хотел бы звучать раздражённо, но выходит только одни нотки искренней растерянности. Чонгук что-то в ответ мычит, смотрит по сторонам, намеренно часто задерживаясь взглядом на Намджуне. — Скоро придёт, — и с языка едва ли не слетает «куда он денется», но альфа останавливает себя, задерживая на Юнги взгляд, точно понимая, что это будет не к месту.       Вскоре люди начинают всё ближе собираться у шатра, пропуская в центр молодых волков, как главных героев сегодняшнего дня. Многие и без того заранее заняли места и, явно нервничая, осматривались по сторонам в надежде найти глазами понравившегося волка, который мог бы волей случая сесть рядом. Можно было безошибочно определить, для кого этот год стал первым, когда они смогли участвовать в празднике: излишние телодвижения и смущение, скрыть которое не вышло бы при всём желании, оно чувствовалась буквально на расстоянии. Выглядел ли так же Юнги?       Единственное, что в какой-то момент развеселило омегу — Сону, с напыщенной уверенностью придерживающий место рядом с собой рукой, однако когда Чонгук не то что рядом не сел, но и мимо не прошёл, вызвало улыбку. Юнги не был приверженцем злорадства, оттого миг ликования прервало жалостливое чувство. Отчего-то за Сону стало даже обидно. Он на празднике уже второй год, а получить желаемого внимания не может, как бы ни старался. Чрезмерная навязчивость, как следствие проваленной тактики понравиться таким, какой есть. Возможно, многие видели, как он старается, порой слишком, вот только...       Омега через несколько лавочек поджимает губы и нехотя убирает руку с лавочки, когда понимает, что Чонгук занял место и менять его не намерен. Юнги может поклясться, что то выражение уязвлённости, которое он увидел на лице Сону, он видел впервые. Такое несвойственное ему, точно за толстым слоем напускной глупости и нетактичности, он прятал что-то совсем не взбалмошное, а нежное и ранимое.       И улыбка Юнги вмиг слетает с губ. Осознание, что кто-то, кто так отчаянно хочет получить любовь, остаётся отвергнутым безмолвным равнодушием, болью отзывается в груди. Чонгук же, сидя на другом конце шатра, возможно, вовсе этого не замечал. Да и зачем ему брать ответственность за чужие чувства, когда никаких обещаний он не давал? Юнги его и не винил. — Вот же... — хмурится Юнги и пару мгновений мнётся на месте, прежде чем порывисто встать. Уверенный, что ещё пожалеет о своём решении, он как можно быстрее обходит людей и, пока осознание не нагрянуло, вынуждая его вернуться, занимает место рядом с Сону.       Тот не сразу замечает Юнги, всё своё внимание приковывая к конкретному альфе, точно в последний раз смотрит, осознав что-то важное, что так не хотел принимать, а повернувшись, вздрагивает. — Пришёл позлорадствовать? — шипит Сону, сжимая челюсть.       Юнги жмёт плечами, отстранённо смотря то перед собой, то оглядывая людей. Он и сам не знал, что хотел показать своим появлением. Просто в какой-то момент ощутил тяжесть чужих чувств на своих плечах. Или же это всё лишь потому, что испытывал нечто схожее? Потребность не остаться одному в этот день. И он мог бы сбежать от этого чувства в компанию к Хосоку и Чонгуку, отвлечься, но... — Нет, — омега не знает, что такого в его взгляде рассмотрел Сону, что заставило его расслабиться и коротко кивнуть. Юнги даже показалось, что на чужом лице мелькнула тень благодарности, придавленная разочарованием от несбывшихся надежд.       Как бы это ни было странно, Сону лишь изредка поглядывал на Юнги, но и слова не проронил в его сторону. Даже в момент начала жеребьёвки, когда Юнги потерял всякую надежду на присутствие тут Тэхёна. Рука Сону дёрнулась на коленях, точно хотела коснуться рядом сидящего омегу со стеклянным взглядом, однако быстро это желание подавил и только сильнее губы поджал. Хотел ли отплатить за поддержку Юнги или просто подбодрить, ему и самому было сложно понять. А внезапный порыв так и остаётся невыполненным.       Сонёль позволяет альфам одному за другим подходить и вытягивать исписанные кусочки бумаги и так же по очереди называть имена омег, доставшиеся им. В числе первых вышел Намджун, осторожно бросая взгляд в сторону Юнги, и совсем слегка улыбается, точно нехотя, когда зачитывает имя незнакомого ему омеги. Кто-то даже, услышав имя, которое хотел получить сам, брал ситуацию в свои руки и выхватывал бумажку, едва ли успевая впихнуть свою, которую даже посмотреть не успел. И с гордо задранной вверх рукой звал того, кого хотел видеть рядом с собой. Наверняка это были волки, которые и до праздника успели сблизиться. Многие альфы посвистывали, подначивая потенциальную пару. И никто против не был, старые правила жеребьёвки ушли вместе с поколениями, придерживающихся строгости выполнения последовательности каждого действия на празднике. Едва ли кому-то было вот так позволено менять устои и неповиновение выказывать обычаям. Неуважение к воле судьбы наказывалось строго в те времена, но итог был всегда один — жеребьёвка бесповоротно определяла пару, не давая возможности выбора.       Вечерний ветер давал о себе знать мелкой дрожью. Забирался глубоко под одежду, выгоняя всё имеющееся тепло. У Юнги со временем начало сводить конечности от озноба. Только ли от него? И без посторонних намёков омега понимал, что не справляется со своей нервозностью и переживаниями. Он давно бросил попытки высмотреть Тэхёна среди множества гостей. Наблюдал только за тем, как последний альфа тянет чьё-то имя, произносит его, и как собственное сердце надломлено обрывает несколько ударов. Его имя. Кто-то, кто уж точно не должен был его произнести, вытянул его собственное имя. И дрожь на пару мгновений проходит, пока омега до боли сжимает кулак. Отчего-то только сейчас истинный вкус несправедливости ощущает. Тот даже не горчит, пугает своей бесцветностью, словно в равнодушии утопить пытается, не замечает, но так явно давит на горло, едва ли скулить не заставляя. Это не идёт ни в какое сравнение с наказаниями, которые ему когда-либо приходилось получать, даже охота, на которую ему было запрещено выходить, не была и в половину настолько остро воспринята. Именно такой вкус у несправедливости, приправленной разочарованием. Омега запомнит её надолго, ровным счётом, как и огорчённый взгляд папы, точно извиняющийся за явно неудавшийся праздник. Сонёль дёргается в сторону сына, но останавливает себя, боясь поставить его в неловкое положение своей прилюдной жалостью, и лишь виновато поджимает губы.       Сидеть и дальше Юнги не может, ноги сами нервно дёргаются, прося уйти. Скомканная бумажка в кармане штанов летит тут же возле лавки. Альфа, оживившийся, увидев вставшего Юнги, в недоумении провожает его взглядом, в немом вопросе приоткрыв рот. Столь открытого отказа он уж точно не ожидал. А омеге едва ли было дело до чужого оскорбившегося эго. У него совсем не осталось сил больше смотреть на представление, участие в котором ему и не предполагалось изначально. Вот только на лице ощущалась шутовская маска, и никто даже не удосужился сообщить о его роли. Омега трёт раскрасневшееся лицо, растирает выступившие слёзы, и отчего-то ему кажется, что эта маска только плотнее в кожу въедается. Неужели самолично её нацепить успел, сам того не заметив?       Друзья в попытке остановить, видя состояние Юнги, пытаюсь задержать, успокоить и, возможно, дать ложные обещания, что вечер ещё не окончен, но омега только кривится, от себя отталкивает, уверяя, что с ним всё будет в порядке. — Дурак, — хрипло, совсем тихо ругает себя Юнги, уходя. По сторонам едва ли смотрит, зная, что стоит ему поднять глаза, как слёзы обязательно найдут выход. — Зачем только согласился идти? — на глаза вновь Намджун попадается сам собой и, точно желая подойти, дёргается в сторону омеги. — Тебя только не хватает, — с этими словами шаг ускоряет, надеясь, что альфа за ним не последует и тем более не потянет за собой омегу, с которым ему довелось провести остаток вечера.       И Хосок, и Намджун не решаются его останавливать. Чонгук делает попытку, но Хосок его удерживает. — Не надо, — альфа с сочувствием провожает быстро удаляющуюся фигуру омеги. — Пусть он побудет один сейчас. — Но... — Нет, — отрезает Хосок и отпускает чужую руку. — Сейчас ты только хуже сделаешь. Он будет чувствовать себя более униженным, получая от тебя или меня сочувствие и поддержку. Вы в этом одинаковые, — он знает, куда давить, чтобы убедить Чонгука. Альфа всегда резко реагировал на жалость к себе, оскорблялся, а порой и вовсе не мог удержаться от едкого комментария и избегания разговора по душам. Пусть таких ситуаций и было немного, но они были весьма показательными. — Он же омега, хён, — делает ещё одну попытку. — А ты идиот, и ничего, справляешься как-то, — вполне серьёзно говорит Хосок, испытывающе вглядываясь в чужие глаза, а после совсем тихо добавляет: — С Божьей помощью, по всей видимости. — Но мы же не можем вот так просто... — Нет, можем и оставим его в покое сейчас, Чонгук.       Никто не знал, сколько последнее полнолуние весны сможет сблизить пар волков, но почти все знали, что они так или иначе будут. Но многие были уверены, что будут те, кто останется недоволен жеребьёвкой, будет спорить, даже устраивать пусть и не серьёзную борьбу за понравившегося омегу, но и тут многие были уверены, что всё легко может разрешиться. Традиции уже не так строги, не было надобности попавшегося альфе омегу брать сразу в супруги. И также никто не мог знать, как душила обида Юнги, так и не дождавшегося того, кто мог бы вытянуть его имя. И без того омега решился переступить свой страх и сделать первый неуверенный шаг навстречу. А по итогу же сейчас хотелось бежать назад, сделать много шагов в обратном направлении под влиянием горького, вмиг исполосовавшего надежды разочарования. И Юнги позволяет ногам унести его подальше, пока он не находит себя не дома, как ожидал, а на краю деревни, у самой кромки леса. Тяжёлым дыханием оповещает ночных птиц, что потревожит их охоту. Те разлетаются с низко растущих веток куда повыше, вскрикивая и в спешке хлопая крыльями.       Деревья — глухая стена, давящая со всех сторон. Точно в клетку попал, куда его не собственные ноги привели, но от рождения даровано было проклятием. Теперь излюбленная с детства зелень, окутываемая непроглядным туманом слёз, становилась тошнотворной. Как вмиг всё могло осточертеть настолько? Хотелось бежать уже вовсе не с праздника, а от этого места. От себя самого. В клетке точно воздух кто-то вычерпывает, отчего Юнги кажется, что он начинает задыхаться. В груди что-то давит, и омега слышит внутренний скулёж своего волка. Тот вовсе по своим, понятным только ему причинам страдал сейчас. Попытки просьб волка выйти наружу были проигнорированы ещё задолго до этого момента, а теперь он совсем уж не был в состоянии что-либо сделать. Оставалось лишь жалобно скулить от давления эмоций Юнги сейчас.       Омега оглядывается по сторонам дёрганно, трёт нервно лоб, покрытый испариной, и совершенно теряется, когда перестаёт узнавать место, в котором родился и рос. Словно видит всё впервые, не своими глазами.       Тревога цепляется за лодыжки внезапно, своим холодом до дрожи пробирает. Медленно и так уверенно тянется выше, плотно окутывая кожу, а после пробираясь глубоко, до самых лёгких, сжимается змеиным клубком. — Боже... — дыхание явно не после бега становится рваным, поверхностным. Руки невольно к горлу тянутся, словно в попытке помочь сделать глубокий вдох. Юнги, точно волчок, крутится на месте в надежде зацепиться взглядом хоть за что-нибудь, способное вытащить его из болота, в котором он медленно увязал. Он не может вспомнить, было ли когда-нибудь в его жизни такое, что в чувствах терялся и не мог понять, откуда эта липкая тревога внутри. Словно всё нутро тянет его в разные стороны, не может определить тропинку, по которой нужно бежать. Быстрее, словно в попытке успеть, ноги сбивать. Вот только куда деться от этого навязчивого чувства, Юнги не знал. Бороться с ним он был уже не в состоянии.       Омега был один. И это ощущение покинутости в данный миг играло недобрую игру. Одна мысль накладывалась на другую так плотно, что разделить их не удавалось, невозможно было найти ни начала одной, ни конца другой. Словно клетка, поросшая вековыми деревьями в округе, отражалась на самых глубинных частях сознания, не имела выхода.       Абсолютно теряясь в пространстве, ноги подкашиваются. Воздуха нещадно не хватает. Омега панику подступившую ощущает ярче собственных вдохов. Как-то всё слишком преувеличено, неестественно. Так не должно быть от простой обиды. В попытке найти хоть какое-то спасение Юнги себя руками обнимает и на землю оседает. И борьба с чувствами терпит крах, омега сдаётся. Делает провальную попытку успокоить дрожащие губы, но вскоре роняет голову, позволяя слезам пролиться на землю. Не сдерживает ни всхлипов, ни рыданий. Раз уж он один, может позволить себе всем чувствам излиться наружу, мешающим сосредоточиться и понять, о чём так настойчиво скулит его волк внутри. ***       Юнги спал неспокойно, стоило Тэхёну отойти от кровати, омега начинал ворочаться, а после и вовсе глаза открывал.       Суп нещадно грозился выкипеть вот уже дважды, пока альфа укладывал Юнги обратно в постель. Шипение огня от соприкосновения с бульоном едва ли служило колыбельной, отчего омега морщился даже сквозь сон в другой комнате.       Вздрагивая, альфа замирает, когда в спину упирается чужой лоб, а за одежду аккуратно цепляются пальцы. Там, где Юнги касался, кожа тут же отзывалась, почти ощутимо покалывала.       В этот раз омега совсем бесшумно пробрался на кухню, зная наверняка, что его снова оставят одного в комнате ещё на выходе из неё. — Когда ты придёшь? — так обыденно, словно это спрашивалось из года в год перед сном, точно альфа засиживался допоздна по какой-то причине и не засыпал с омегой рядом. — Я не могу уснуть... без тебя, — запинается омега и прячет лицо в кладках чужой одежды, точно Тэхён мог увидеть его смущение.       Альфа глаза благоговейно прикрывает, смакуя момент и убирает кастрюлю с огня, стараясь не делать лишних движений, чтобы омега вдруг не решил отстраниться. Дать себе немного времени, чтобы насладиться подобными касаниями — необходимость. Каждое мгновение запомнит, в памяти отдельное место каждому найдёт и крепко запечатает, чтобы никуда не пропали. — Как только накормлю тебя, — осторожно поворачиваясь и придерживая омегу за руку, Тэхён наконец ловит смущённый взгляд. И единственная мысль в этот момент, вертящаяся в голове, — необходимо запомнить каждый сантиметр лица Юнги, его запах, доводящий уже до глубокого исступления, то, как от омеги теплом веяло, о которое греться хотелось постоянно. Невольно глубоко вдыхая, Тэхён сглатывает, понимая, что едва ли должен позволять себе так часто дышать рядом с Юнги.       Омега отрицательно машет головой, вновь находя лбом себе место, но уже на груди альфы. Там, где сердце от нежного трепета к нему заходилось в сумасшедшем ритме.       После недолгих уговоров Тэхёну всё же удаётся накормить Юнги. Тот ест с неохотой, едва жуёт, в надежде на то, что альфе надоест и это будет последняя ложка. Вот только едва ли омега замечает, что сложно не только ему одному.       Тэхён всё чаще испарину со лба стирает. Нарастающее чувство беспокойства уже контролировать не может. Отвар едва ли помогает ему не чувствовать чужих феромонов. Стараясь дышать через раз, альфа сглатывает нервно, ловя жалостливый взгляд Юнги. У него и на половину тарелки не хватило сил, и, толкая её от себя, недовольно на чашку с отваром смотрит, а после на Тэхёна. Тот отчего-то непривычно напряжён. Омега отчётливо это ощущал даже физически. От чужого взгляда, внимательного, цепкого, словно не деться никуда. Юнги готов поклясться, что вовсе не готов бежать. Отчего-то к альфе хочется прикоснуться. Как-нибудь по-особенному, так, чтобы ощущать этот взгляд на себе постоянно. И непременно дарить такой же. И, не отказывая себе, тянется вперёд. — Волчонок, — альфа задыхаться начинает от задержанного дыхания, а после нос прикрывает в попытке не впустить в себя слишком уж манящую сладость чужого запаха. — Пей, — рука настойчиво двигает чашку ближе к омеге. Тот же растерянно моргает, взгляд переводит с альфы, на отвар, не зная, чему подчиниться: просьбе альфы, больше похожей на скрытый приказ, или же своему желанию почувствовать кожей его тепло сию же секунду.       В конечном итоге Юнги сдаётся, демонстративно недовольно в стороны губы растягивает, пока Тэхён сам бросается к заварнику.       Омега едва ли хочет понимать сквозь не до конца ясное сознание, что происходит. Чего вдруг Тэхён таким дёрганным стал? Опасности не чувствует, совсем наоборот, вот только причину странного поведения альфы знать всё же хотелось. Почему все дни, что он тут, Тэхён с охотой тянулся к нему по первой просьбе, касался, а теперь словно сторонился? Из-за чего в глаза избегал смотреть так, как раньше?       Закусывая дрогнувшую губу, омега сжимается на стуле, глаз с широкой спины не сводит. Альфа уже вторую чашку себе отвара льёт, пока Юнги начинает терять это чувство всеобъемлющего спокойствия рядом с ним. Волнение с силой о голову ударяется. И пусть чувство безопасности никуда не ушло, чужие феромоны всё ещё дарили уверенность в правильности происходящего, однако же отголоски сознания ничего, кроме тревоги, не ощущали. Вот только и его ли это чувства были, Юнги не знал.       Когда Тэхён оборачивается, омега с полными слёз глазами ладони на штанах сжимает. — Я тебе противен, да? — выдаёт совсем беспомощно, уверенный в том, что это одна из возможных причин. — Ты понял, что мои феромоны тебе не подходят, — сам себе кивает омега. Он слышал от старших, что феромоны в течку отличаются от обычного состояния, и ему кажется вполне понятным, почему Тэхён вдруг переменился да ещё и нос прикрывал, даже не скрывая.       Теряясь в абсурдности чужих слов, Тэхён нервный смешок издаёт. Возможно ли то, что только что сказал Юнги? Уж точно не в этой жизни. И предчувствуя приближающуюся панику омеги, бросается к нему. — Что ты такое говоришь? — возле омеги на пол опускается, поднимая его лицо, чтобы взгляд поймать. — Конечно же ты мне не противен. — Тогда ты от меня устал... — смотреть на слёзы омеги физически больно. Отодвигая на задний план собственное состояние, альфа осторожно стирает чужие слёзы, пока Юнги за его запястья цепляется и не сдерживает хныканья. — И-или... — Ну всё, всё, не гадай, — к себе тянет, поднимаясь. — Я не смогу устать от тебя. Как ты только до такого додумался...       А омега жмётся к груди Тэхёна, лицо прячет. Альфа же только крепче к себе прижимает, стараясь надёжность своих слов впитать в омегу через касание, дать понять ему, что причины для слёз и быть не должно. Тэхён уже начинает сомневаться, что сможет данное себе слово сдержать, что омега из-за него плакать не будет. — Больше никогда так не думай, слышишь? — на затылок чужой руку укладывает, придерживая, заставляя слушать своё колотящееся сердце, причиной которой стал Юнги. Хочется добавить «такое просто невозможно с тобой», но он проглатывает свои слова на середине пути, слыша условие прийти на праздник последнего полнолуния весны к нему. Тэхён сглатывает, словно он и без того не собирался это сделать, а тут ещё и официальное приглашение получил.       Чувство, что собственный феромон становится ярче, всё очевиднее. Беспокойство, ставшее спутником для Тэхёна в эти дни, отходит на второй план, уступая место лживой безмятежности. Альфа это чувство знает, оттого надеется, что сможет продержаться ещё немного, хотя бы до конца течки Юнги. Старается договориться с волком внутри, обещая этому омеге стать парой чуть позже, позволить проявить себя во всей красе, а не сдерживать свои порывы, как сейчас.       А пока, успокаивая омегу, Тэхён надеется, что договор с собой будет удачным и отложить неизбежное всё же выйдет. Выйдет дать время Чонгуку забрать Юнги домой раньше, чем он начнёт терять контроль над собой.