Амбивалентность

*** Обстановка накалялась с каждым днём и вот-вот должна была достигнуть своего апогея. Люция места себе не находила от бешенства, когда ребром встал вопрос о серафиме Ребекке и адмироне Винчесто. Прямо сейчас Сатана через советника Родента пытался как-то рáвно решить вопрос, но ангелы упёрлись, и все сидели как на пороховой бочке, понимая, что ничем хорошим это уже не закончится. Люцию душила обида за несправедливое отношение к демонам даже сильнее и яростнее, чем всех остальных, и этот случай с нарушением Закона Неприкосновения был лишь последней каплей. Гнев буквально пожирал принцессу, поэтому, когда все на Рождество благодарили Создателя, она не выдержала. На банкете после речи ангелов и директора принцесса вдруг грациозно встала со своего места, подошла к воздающим благодарности, и по залу пронёсся возбуждённый рокот: доселе она не произносила речь во славу Шепфа. Но вот она вышла вперёд как ни в чем не бывало, встала перед всеми, и с её уст сорвалась благодарность: — Благодарю Шепфа. — Люция, благодарить принято за что-то, а не просто так. — подсказал ей директор Кроули. Девушка саркастично улыбнулась. — Ну конечно, у вас, ангелов, не бывает «просто так». Благодарю Шепфа за то, что одних детей он любит больше других, за то, что одних наделяет властью, а других принижает. — Что ты себе позволяешь?! — возмутился серафим, но голос его потонул в поддерживающих криках и посвистываниях демонов да протестах ангелов. А Люция невозмутимо продолжала: — Благодарю Шепфа за то, что он равнодушен к своим детям и не вмешивается даже когда они творят глупости, когда им так необходима его помощь. — Немедленно прекрати! — громогласно повелел Кроули, перекрикивая толпу. Люция с той же усмешкой слегка поклонилась серафиму и гордо покинула зал, а за нею тут же последовали и все демоны. Они демонстративно отказались от главного праздника Небес. Вне себя от ярости принцесса заперлась в своих апартаментах и, не особо задумываясь над причиной желания увидеть Бонта, достала зеркальце. Всё это время они продолжали общаться через зеркало в поисках способа снять заклятие, часто отклоняясь на совершенно другие темы, и могли беседовать часами, не замечая времени. Демоница с грехом пополам признавала, что ей давно ни с кем не было так легко и спокойно, если вообще когда-либо было, но не спешила пресекать это опасное чувство, потому что именно в это неспокойное время ей как воздух нужен был какой-то оплот спокойствия, точка равновесия, иначе это грозило срывом и массой опрометчивых поступков. — Что-то случилось? Ты бледна, — сходу заметил Бонт, едва появившись в её огромном ростовом зеркале. — Просто все ангелы — заносчивые ублюдки, а сегодня их праздник торжества, ничего нового, — буднично заметила она, — Просто имею острейшее желание ещё раз убедиться, что ты от них отличаешься. Может, тебя поэтому в башне заперли? За проблески адекватности. — Я понимаю твоё отношение ко всей этой ситуации. Но искренне надеюсь, что ты всё же заблуждаешься. Не нужно обобщать и судить обо всех ангелах на основе нелицеприятных поступков лишь некоторых из них. Например, мои учителя — прекрасные ангелы. — Именно поэтому они без возражений растили тебя взаперти? — бессовестно поддела она. — Вот этим, как ты выразился, «некоторым» я и высказала наконец всё, что о них думаю, включая твоего любимого Шепфа, во мнении о котором ты всё никак не можешь определиться. И буду продолжать ненавидеть Рождество до тех пор, пока Создатель к демонам так чудовищно несправедлив. Это кончится кровью, Бонт, новой войной ангелов и демонов. Не сейчас — так позже. А я ничего не могу изменить. Руки просто опускаются. Глаза её ярче обычного полыхали опасным багровым огнём, и девушка сама не заметила, как вплотную приблизилась к зеркалу, глядя на Бонта то ли с обидой и обвинением, как на всех прочих ангелов, то ли в затаенном поиске поддержки. Мгновение ангел смотрел на неё с сопереживанием и сожалением, а после вдруг приложил ладонь к зеркалу, будто отчаянно желая, но не имея возможности прикоснуться к ней сквозь стекло, утешить, вернуть уверенность. По лицу его пробежала странная фантомная тень. — Я почему-то тоже всегда недолюбливал Рождество, хотя у меня нет на это причин. Точнее, если и есть, я о них не помню. На секунду Люци кольнуло чувство вины за то, что она невольно напомнила Бонту о незнании собственного прошлого. Ей было до боли знакомо одиночество, отразившиеся в глазах ангела, хоть и возникло по совершенно другим причинам. Поэтому, поддаваясь внезапному, бездумному порыву, она приложила свою изящную ладонь к его крупной, подмечая очередной контраст и стараясь через этот странный жест передать неравнодушие, столь несвойственную ей глубокую эмпатию. Холод стекла разделял их, но на какое-то мгновение возникло почти физическое ощущение отсутствия любых преград между ними. Опомнившись, демоница отступила первой и деланно непринуждённо перевела тему на Заклинателя Фидеро, который, как ей удалось выяснить, и наложил на Бонта заклятие, но судьба его остаётся неизвестна. В ответ ангел поведал ей сказку о заклинателе, превратившемся в ветер, и на принцессу снизошло озарение. Она даже вспомнила, как во время особо крутых и лихих виражей на тренировках и крылоборстве ей порой чудилось, что свист ветра складывается в какие-то слова, но раньше отмахивалась от этой бредовой галлюцинации. Вновь в разговоре с Бонтом ей в голову пришло гениальное решение, поэтому, хватая удачу за хвост, девушка тут же бросилась к шкафу, доставая один из костюмов для тренировок по крылоборству. Бросив его на кровать, уже расстегнула несколько первых пуговиц на блузке, как вдруг заметила, что Бонт не спешит уходить и всё ещё смотрит на неё, явно не догадываясь, что нужно хотя бы отвернуться. Взамен недавно разъедающего её гнева нахлынула коварная игривость, будто после пары бокалов глифта. Натура демоницы тут же заставила ненашутку разыграться воображение. Ей захотелось пробудить в Бонте огонь, который — она была уверена — в нём несомненно спрятан. «Что ж, любуйся», — мысленно усмехнулась демоница, и, специально красиво встав вполоборота, продолжила медленно снимать блузку. Та упала к её ногам, затем за нею последовала юбка, и вот девушка осталась в одних только лакированных туфлях-лодочках на высокой шпильке и сексуальном нижнем бельё. Чёрное и кружевное, затейливо соединённое ремешками, оно потрясающе подчёркивало все достоинства её роскошной фигуры: округлые ягодицы, тонкую талию, высокую пышную грудь, едва заметные кубики пресса. По весьма нескромному мнению самой обладательницы всего этого великолепия, Бонт просто не имел шансов устоять. Однако она всё же решила добавить контрольный выстрел: медленно спустила с точеных плеч бретельки бюстгальтера, сняла его, одним движением распустила волосы, до этого собранные в высокую причёску, заставляя их тяжелой шёлковой волной лечь на спину и крылья почти до талии, и наконец обернулась посмотреть на реакцию, прикрывая грудь рукой. Бонт смущённо отвёл глаза. Его взгляд изучал её длинные ноги, не спеша поднимаясь вверх и невольно попутно задерживаясь на всех самых интересных местах, а затем резко опустился вниз. Ангел покраснел, но не удержался и вернулся к созерцанию столь притягательного зрелища. На удивление, девушка не ощущала ни малейшей неловкости под этим пылким взором, который ощущался как несмелые, но трепетные прикосновения, прочерчивающие неизвестные дорожки на её вмиг ставшей чрезвычайно чувствительной коже. Стремясь пробудить огонь в ангелочке, она, кажется, слегка перестарась, и попутно разожгла непредвиденный пожар ещё и в собственном теле. — Прости, я не должен был смотреть, — сумев, наконец, оторваться и снова отвести взгляд куда-то в пол, извинился Бонт, плохо скрывая возникшую в голосе хрипотцу. — Я тебя смущаю? — принцесса соблазнительно улыбнулась, вновь желая поймать в свои сети взгляд этих кристальных глаз. — Ты никогда не видел обнажённое женское тело? — Не знаю… Нет, не видел, наверное, но когда смотрел на тебя, показалось, что… Но у тебя очень красивое тело. Люцию, казалось, давно уже невозможно было удивить комплиментом, но именно этот, такой неловкий и безыскусный, показался особенно интимным, почти непристойным. — Извини за эту шалость, — очаровательно улыбнулась девушка, не чувствуя ни капли раскаяния или стыда. Бонт казался невинным, но таил в себе огромную нераскрытую страсть. Теперь она это знала точно, и демоническая натура, пока ещё в обход разума, открыла охоту на эту страсть, желая заполучить её всю до последней капли. Где-то глубоко внутри неё первородная тьма уже приняла бесповоротное решение совратить и присвоить чистое сердце милого пепельноволосого ангела, ещё до того, как демоница осознала это решение. *** Вскоре загадка заклинания была разгадана, и хотя Бонт готов был отказаться от побега, лишь бы Люции не пришлось рисковать, она была не из тех, кого останавливают подобные трудности. Поэтому уже на следующую ночь, едва Бонт усыпил охранника, Люция пришла к нему с крыльями, сияющими ярче солнца, и походя в тот миг на ангела больше, чем все, кого он знал. Эти сияющие крылья стали его личным маяком в темноте, выводя из башни, и позволили впервые расправить свои. Ощущение знакомства со свободой было не описать словами, и даже абсолютно не склонная к сантиментам Люция замерла, любуясь щемящим восторгом на его по-мужски красивом лице. Его острые эмоции странным образом отзывались в ней, резонировали, как эхо, волновали. Поэтому она впервые за много лет смутилась, как подросток на первом свидании, когда Бонт притянул её к себе и поцеловал. Это был необычайно лёгкий и нежный поцелуй благодарности, но задел что-то в душе, словно поделившись с нею чистотой. «На крылоборстве ему не будет равных» — почему-то именно эта мысль пришла ей в голову, когда ангел одним мощным взмахом огромных крыльев скрылся в вышине. У неё было всего три варианта, где именно можно спрятать ангела в Школе до тех пор, пока не найдёт или не сделает для него скрывающий энергию амулет: у всегда уединенного фонтана Плачущих дев, в заброшенном холле или в своих апартаментах, куда благодаря артефактам никто не мог зайти без её на то воли, но располагались они слишком на виду. Пока что остановилась на первом варианте, не подозревая, что он заранее провальный.