Карминовый рассвет на щеках

Однажды перед Барбарой предстал болезненно бледный юноша, чьи щёки из-за осенних холодов не были одарены медово-красным цветением. Тот, помнится, лишь миловидно улыбался, причём такой улыбкой, что в душе расцвело какое-то беспокойство наряду со страхом. Ей тогда сразу стало ясно: от этого юнца надо держаться подальше, вон каким голодным взглядом смотрит, словно вот-вот накинется. — Милосердная дева, что кормила тех бедняжек хлебом, видимо, украденным из дома, скажи, как тебя зовут? — молвил бард тогда лелейным голоском, наклонив набок голову и с ещё большим интересом став разглядывать «ангела». — Моё имя — Венти. Я странствующий бард. Большего, увы, не могу тебе сказать. Благодаря своему странному плащу — о, неужто заметила маленькие капельки крови? — жеманным жестам да красивым речам тот только сильнее напугал бедную девушку. Но не успела она и опомниться, как — точно околдовал! — назвала своё имя. Именно после этого странного знакомства жизнь Барбары обратилась в пыль... Он в алчном пылу иссушил людскую печаль девы, чей человеческий век оказался так болезненно короток. Барбару преследовал не страшный недуг, а нечто, возомнившее из себя невесть что. Сей монстр, облачившись в мрак, неустанно следовал за ней, внимательно разглядывая, пока сидела под кроной деревьев или же бродила по цветочному полю, ничего не замечая. Всё пытался выяснить, отчего миловидная улыбка девчонки дарит ему незыблемый покой наряду с давно позабытым теплом. Отчего сердце долее не бесплодно? Почему ранен не холодом, к коему так привык, а нежностью очей? — Ты терзаешь меня своей сладкозвучной трелью... — прошептал как-то Венти, касаясь хладными устами чужой ладони, которую после такого поспешила убрать. К несчастью, она была заворожена и погублена. Нечто снизошло до невинной девушки, утоляя глад до тепла, и пусть он пришёл с лаской, горя от чувств, уйдёт с пустотой в мёртвом сердце. Такова его ужасающая суть; из-за него в одно несчастное мгновение уста девы стали хладнее мрамора, увяло в тот час их чудное алое цветение, и всему виной сие смертельное влечение. — О, как же прекрасны в смерти младые девы... Их пылкая юность, что подобна ветви с гроздью сирени, навек запечатлена в помертвелости рук смерти. А ты... — всё шептал он умирающей и истекающей кровью девушке. — Ты сладость для моей гортани, пташечка. О, я льну к твоим ручкам, желая присвоить себе их бережное тепло, увы, так давно мёртв, что и это не спасёт. Свет моих очей, я смею умертвить твою младую плоть, дабы спасти себя от тебя. Ты моя погибель, любовь, и пусть что-то шепчет не делать этого, руки вершат твою судьбу. Это моё проклятие, пташка... Я совершил глупость, заключив сделку с дьяволом, из-за коей из года в год страдаю. Я мог бы обрести вечный покой вместе с тобой, но не могу побороть проклятие... Но не волнуйся, благочестивая дева, я короную тебя венцом из крови. Спи спокойно в моих руках... Теперь по дивным девичьим щекам текут жемчуга, смешиваясь с кровью... Ах, если бы Венти мог плакать, он бы рыдал, сгорбившись, над милой Барбары. Увы, давно оставлен богом, нет ему спасения. Не страшен ему ни солнечный свет, ни осиновый кол, абсолютно ничего. Утопает каждодневно в могильном холоде, который был ему дарован самим дьяволом взамен короткой человеческой жизни. По собственной воли стал таким, преследуя свои желания, хотя и был одурачен.