Карминовый рассвет на щеках

я целую тело, синяки и вены. плечи в веснушках и контур обкусанных губ. целую тело, синяки и вены. плечи в веснушках и губы обкусаны.

Любовь — вечный голод, не знающий насыщения, она отдаётся горечью во рту и взыскивает все бренные радости сей жизни. Чем глубже Архонт вовлечён в дивно цветущие в грудной клети чувства, тем сильнее он печален да исполнен горестными страданиями. Для Барбатоса одни лишь льняные локоны пастыря уже являлись преждевременной смертью, пока его любовь была обласкана нежнейшими ветрами Мондштадта. Он бы вновь оставил малиновый след на выпирающей ключице Барбары. Снова и снова хихикал бы, шепча разные вещи на ушко бедной девушки, что свела с ума божество. И Венти без стыда признаётся — поникнув в смертельной тоске, завидует Альберту, чей век так же горестно короток, как и у его дражайшей возлюбленной. Самое болезненное — пережить свою любовь на многие столетия. Единственный грех, который овладевает Барбатосом, порок, которому лёгким взмахом крыльев поддаётся, — нежить поцелуями ангельское личико пастыря да её ласковые ручки. И он сдаётся ему на милость, дожидаясь с томным трепетом возвращение своей голубки домой — присутствие барда станет для девушки настоящим «сюрпризом». Он просто ничего не может с собой сделать... Краски карминого заката, казалось, прятали печаль уходящего долгого дня. Венти шептал ей позже, своим дивным голоском чаруя разум девицы: «Кланяюсь тебе со всем жаром своего сердца, свет моих очей. О, одна лишь ты достойна преклонения ветров, моя возлюбленная...» И это так отличается от благочестивых слов Барбары, которые частенько произносит: «Для меня было бы большим утешением знать, что Барбатос хранит тебя в твоих путешествиях. Я горячо Его молю хранить тебя, мой милый Венти». Как же она свята... Вот только это не спасёт пастыря от скоротечности жизни; высохнет однажды младое сердце, что изнемогает от сей пагубной любви, ну а пока бард своими горячими лобзаниями рушит внутренний покой девы. Он и впрямь ничего не может с собой сделать... Тихой поступью Венти уже давно за плечом Барбары, покрывая тело россыпью поцелуев — о, и с каких же пор ему мила эта девчушка? Бард сам не понимает как сумел запутаться в этой паутине чувств, но одно юнец знает точно — грёзы об умершей избраннице сердца будут ещё долго его преследовать, низводя до глубокого отчаяния. Пока богохульник стремится запятнать своё божество, сам Бог порочит свою самую верную почитательницу, оставляя на лебединой шеи винно-розовые следы. И в эту ночь он не даст ей сбежать прочь от порочности и искушения, дабы замаливать грехи в соборе, пока каменные своды будут давить на неё морально. Ведь Барбатос вездесущ... А Венти тогда кто? Бард он несчастный видать, кой возлюбил пташку, чей лучезарен взгляд. Божество, о чём не ведала, объяло пастыря улыбколюбивой страстью, сведя с ума.

сияет небо, свет сквозь оспу звезд. как вспышка гнева, я в своем доме гость. я ничего не могу с тобою сделать, я ничего не могу с тобою сделать...