Часть 3. У Эрика
3 февраля 2023 г., 03:03
Тёмная комната Эрика. Мы спим как обычно. Сквозь потёмки появляется тень и движется прямо в сторону дивана, где я сплю. Тень, чернее темноты вокруг, медленно, практически не шевеля конечностями кралась. Свет Луны едва придавал очертания формы тени, не схожей с человеческой, что сильно напрягало мои глаза. Я пригляделся и увидел два ярких уголька поверх тени, с каждым шагом они становились всё ярче и ярче.
— Эй, — холодные пальцы как ток пробивают мою кожу так мощно, что я вскакиваю, — ты чего, придурок?
Это просто Эрик, который подошёл ко мне, когда я уже засыпал. Я спросил, чего ему надо посреди ночи.
— Можно лечь с тобой?
Уже как две недели я задерживаюсь в гостях у Эрика. С того раза у скамьи он просил меня остаться на ночёвку несколько раз. В основном мне приходилось помогать ему с домашними заданиями и с другими мелкими делами, не доставляющими трудностей для людей без недугов. Я стал его негласным секретарём на время, пока не решат как устроить для него учебный процесс. Так странно, что родители больше не требуют объяснения причин моих поздних возвращений домой и внезапных ночёвок.
Они знают, я с ним. И мне даже не хочется подрывать их доверие.
Сейчас очередная такая ночёвка у него. За эти две недели я до сих пор не могу привыкнуть к такому Эрику, и я даже не говорю про его слепоту.
К его тишине. К его скромности. К его неловкости. Он стал совершенно другим человеком за этот месяц. И такой Эрик меня пугает сильнее, чем Эрик в ярости. Даже вспышки гнева стали каким-то другими. Они стали ещё более непредсказуемыми. Казалось, что он теперь постоянно как заполненная до «горки» чашка — ещё одна капля, и вода перельётся за края. Только такого момента всё не наступало.
— Дилан! — крикнул Эрик, оторвав голову от книги. — Сколько времени?
Восемь часов сорок четыре минуты.
— Почему так темно в комнате?
И правда, я не включил настольную лампу. Мне хотелось что-то сказать ему в ответ, но меня перебили.
— Я всё ещё воспринимаю свет сквозь солнечные очки.
Да, теперь Эрик носит солнечные очки вообще везде. Выглядит это немного нелепо, но он категорически не хочет нигде появляться без прикрытых глаз.
Говорит, это как появиться голым на улице, только намного хуже, будто ты не просто голый, а с тебя содрали кожу, и ты стоишь и чувствуешь, как пульсирует всё твоё нутро. Даже на ночь он надевает маску для сна.
— Блять, — снова он отрывается от книги, — Дилан, закрой окно.
В тот момент это меня немного взбесило. Почему я должен теперь выполнять каждый его каприз? Руки и ноги на месте, сам встал и закрыл.
На мой ответ Эрик начал тяжело дышать, явно пытаясь унять нарастающее негодование. Со здоровыми глазами он бы уже давно схватил свою книгу и швырнул бы в стену, не заботясь о её состоянии. Но сейчас Эрик лишь сильнее ухватился за края книги, пытаясь большими пальцами сдавить страницы, а затем, ослабив хватку, опустил её обратно и пошёл закрыть окно.
Не знаю почему, но в тот момент что-то кольнуло моё сердце, будто мать, переступившая свои принципы, наказала своего ребёнка за проказы и теперь наблюдает его в плохом настроении. Мне нельзя так думать о своём друге. Меня пугают такие мысли.
Сейчас ночью я сплю на диване, а Эрик, как обычно, на своей кровати. Предварительно диван был разложен в двуспальную кровать, потому что я оказался слишком длинный для маленького дивана. И сплю я наискосок. В таком положении мои ноги не свисают с края дивана.
Только сегодня Эрик решил лечь рядом со мной. Он не объяснил причину своего перемещения, но от него веяло таким холодом, будто форточка открыта нараспашку прямо под боком. Пришлось придвинуть его ближе к себе: его ладони и стопы были холодными и влажными. Знакомая проблема.
Вспоминая наш план и что наша жизнь — это не навсегда, я решил, что уже всё равно, что подумают люди о нас, если кто-то как-то узнает о том, как мы спим.
— Зачем трогаешь меня? — немного грубо спрашивает он меня.
Идиот, ты не чувствуешь, твои конечности холодны как лёд, надо согреть.
На моё замечание он не ответил, но заметно расслабился. Такой холодный, маленький, скорченный котёнок расслабился и вытянулся в полный рост, развернулся ко мне и уткнулся лицом прямо в надпись «XTORT» на моей футболке.
— На самом деле я начал бояться темноты, — говорил он прямо мне в плечо. — Ночью совсем другая темнота, не такая как днём.
Меня не удивляли его слова. За этот месяц я, кажется, узнал о слепоте всё, что можно узнать. Например то, что лишившись одного органа чувств — другие органы становятся чувствительнее, а чувствовать темноту… похоже на эвфемизм, описывающий его страдания. Мне сложно понять это, но я правда пытаюсь.
— Прикинь, — говорит Эрик, снимая наушники, — я слушаю песни и слышу в них те инструменты, которые до этого не слышал, будто я в дорогих студийных наушниках.
— Тише, — останавливаемся мы на прогулке, — ты слышал шорох сверху? — я ничего особенного не слышал. — Посмотри наверх, там должна быть белка, — и правда, я поднял голову вверх и увидел рыжую и хвостатую белочку, которая уплетала кедровые орешки.
Эрик, ты слышишь лучше, чем я вижу, чёрт возьми. Это дар или проклятие?
Ещё Эрик хвастался, что дрочка теперь ещё круче, чем когда он был со зрением. Он и не ожидал насколько чувствительными стали его органы чувств. Скорей всего это Джин исполнил твоё самое заветное желание, но сделал это «по-своему» как оригинальной сказке.
— Я устал объяснять людям, что при мне нужно делать музыку потише, — продолжал говорить он мне в плечо. — Мне правда плохо от громких звуков.
Конечно, любые звуки раздражают, если это не KMFDM или Nine Inch Nails играют на полную громкость в наушниках. В этом Эрика я очень хорошо понимаю.
— Мои мысли стали ярче. Кажется, память о мире становится с каждым днём всё ярче и ярче. Я вспоминаю какие-то детали, которые, будучи зрячим, я бы уже давно забыл.
Внимательно слушая его, я аккуратно положил руку на его талию и, убедившись, что в мышцах его спины под ладонью нет никакого напряжения, притянул к себе ближе.
Эрик так ярко высказывает свои переживания о повышенной чувствительности на фоне потери одного из органов чувств, что порой мне кажется, что он — хрустальный как бокал для шампанского. Одно неловкое движение и что-то в нём треснет, а то и разобьётся вдребезги.
Мне это напоминает буллезный эпидермолиз или, проще говоря, синдром «бабочки». Когда прикасаешься к коже человека с такой болезнью, она мгновенно покрывается волдырями как от ожогов. Эрик часто создавал такое впечатление о себе, будто он не лишился зрения, а приобрёл синдром «бабочки». Двукрылая прилетает на садится на чашку, заполненной до «горки» водой, её лапки слегка увязли в этой «горке». Одно мгновение, она улетает, и часть воды вытекает за края чашки.
Притянув его к себе, я чувствовал, как бьётся его вечно-тревожное сердце. Он не знал как совладать с собой и, скорей всего, пожалел, что решил прилечь ко мне. Ещё никогда он не был так близок ко мне: в обоих смыслах.
Однако его руки и стопы понемногу согрелись.
— Мне часто кажется, что я что-то вижу перед собой. Знаешь, когда глаза закрываешь и видишь блики, похожие на фейерверк? Иногда они становятся особенно яркими. Днём я почти не вижу тьмы, а ночью фейерверки затухают, и я ощущаю себя как будто я падаю в бездну.
Я ничего не говорю, просто выслушиваю. Он точно никому это не говорил, но явно много раз проговаривал самому себе. Правой рукой он слегка сжимает бок моей футболки, там где нижний угол альбома «XTORT», а место, где название альбома, становится горячее от его дыхания. Хватит прятать лицо, Рэб. Ты может и не видишь меня, но я-то тебя прекрасно вижу.
— Я сейчас всё это говорю и наверняка потеряю остатки твоего уважения. Какой же я жалкий.
Ты не жалкий.
— У меня не осталось друзей. За месяц из своих в доску пацанов они превратились в вечно-жалеющих и скорбящих слюнтяев. Я просто не могу с ними общаться, им как будто постоянно неловко из-за моего недуга.
Эрик, ты прекрасно знаешь, что я никогда не пожалею тебя из-за твоего недуга. Могу посочувствовать, если ты получишь плохую оценку или случайно разобьёшь коленку. Но только не из-за недуга. Потому что я прекрасно тебя понимаю.
