Два красных солнца

      Я понимаю каково это — терять часть себя. Это то, в чём я ему никогда не признаюсь. По крайней мере не в этой жизни.       И вот я снова сижу на своей кровати в своей комнате и вижу снова эти глаза-угольки непонятной формы тени. Это так прозаично — приходить ко мне в таком виде. Вроде я осознал, что это ненормальная ситуация, но от этого мне не легче. — Скучал по мне? — Нет, уйди.       Я где-то вычитал, что ему нельзя показывать свою слабость, иначе будет ещё легче взять контроль над разумом. Уйди, ты просто очередной ночной кошмар, призрак сонного паралича, сейчас ещё пару часов и я проснусь, и тебя не будет. — Почему ты вообще согласился на боевые задания? — У нас была общая цель — NBK. — Почему не продолжаем? В чём дело? — Ни в чём. — Ты же знаешь в чём дело, не придуривайся, — нечто с горящими глазами склонилось к моему лицу, из его пасти раздался гнилостный запах. — В чьей руке была шашка? — В моей. — Зачем ты протянул свои уёбищные культи к шашкам? — Здесь нет моей вины. — Есть, Эрик винит тебя. — Ты не Эрик, ты не знаешь, что он чувствует.       В ответ чудище улыбнулось, утрированно растягивая губы в стороны. — Эрик так не думает.       Затем резкая вспышка и резкий грохот выбивают меня обратно. Я только вижу мушек перед глазами и слышу протяжный писк в ушах.       Я упал в обморок.       Сколько я так пролежал? Я знаю, точно мне никто не скажет. Я посмотрел время на пейджере: 7 утра. Я проснулся посреди ночи и упал в обморок.       Я ничего не помню.       Я смотрю на свои руки. На правой руке маленькая царапина, судя по опухлости, она совсем свежая. Упав, я что-то задел, и она появилась. Я задрал футболку и увидел на месте слева, где выпирает тазовая кость, такую же маленькую царапину как и на руке. Наверняка тоже от падения. Что же я такое задел, что двух таких местах появились царапины?       Отчего же мне так не по себе.       Выйдя из дома, я как обычно заехал за Эриком к нему домой, но на пороге никого не было. Казалось, что дом Харрисов ещё спал, так как в окнах не горел свет. На сообщения в пейджере он не отвечал. Я недолго подождал у тропинки, ведущей ко входной двери. 5 минут, 10 минут.       Нет, я не могу ждать так долго, не хочу получить выговор от учителя.       Приезжать в школу в одиночестве оказалось непривычно для меня. Другие ученики теперь оглядываются на меня, потому что рядом со мной нет парня в солнечных очках и с тростью. Какой бред, почему они не могут просто не смотреть на меня.       Я привлекаю внимание в любом случае. Меня это слишком сильно напрягает. Пожалуйста, не подходите ко мне, не говорите мне слова сочувствия. — Дилан Клиболд? — неожиданно раздалось за моей спиной. Это был директор школы мистер ДиЭнджелес. — Пройди, пожалуйста, в мой кабинет.       В кабинете директор присел за свой стол, я же сел напротив него. — Где Эрик? — я пожал плечами. — Тогда передай ему информацию от меня. Вообще, я собираюсь позвонить его родителям, но вечером после работы.       Я кивнул. Не вижу смысла что-то добавлять. — Мы нашли Эрику подходящих по квалификации учителей, чтобы он мог без проблем заниматься на уроках. Мы выдадим ему учебники, переведённые на шрифт Брайля.       Потом, немного подумав, он добавляет: — Ты наверное думаешь, зачем я тебе всё это говорю. Просто, увидев то, как ты трепетно помогаешь другу, я решил продублировать эту информацию тебе.       Наверняка внешне я выражаю полное спокойствие, но внутри сердце забилось так быстро, что я едва могу усидеть на стуле от волнения. Это и правда то, как мы выглядим со стороны? — Часть уроков, на которых не надо много писать, Эрик может спокойно посещать со всеми. А остальные предметы и предметы, связанные с развитием навыков адаптации, он будет изучать дома с учителем, либо на улице.       Только сейчас я подумал, что Эрик мне не рассказывал про то, как проходит его адаптация. Он делится со мной только тем, что у него внутри и намеренно избегает тем, связанных с тем, что происходит вокруг него.       Мудрое решение, Эрик, своего рода эскапизм в моих объятиях.       После школы я решил проехать мимо дома Эрика. День выдался прохладным, но довольно солнечным, это не могло не повлиять на мой сегодняшний настрой. Я уже не надумывал себе худшие сценарии, которые возможно себе представить, когда я начинаю переживать за кого-то. Припарковавшись у тропинки, ведущей к входной двери, Дилан вышел из машины и прислушался к окружению. Дом Харрисов всё так же был тих как и утром, но что-то внутри подсказывало мне, что это впечатление обманчиво.       Пройдя во двор, я услышал гудение в гараже. Я был точно уверен, что там сидит Эрик. Внутри всё перевернулось от волнения. Глубоко вздохнув, я открыл дверь в гараж и увидел Эрика в своей «Хонде», слушающего на полную громкость какую-то песню. — Dosvidanija, ciao, adieu, hasta la vista, I'm on my way, goodbye, sayonara.!       Судя по стилю, вокалу и прочим знакомым маркерам звучания, это были KMFDM. Но раньше я не слышал такой песни, звучит круто. — Нравится? — Эрик приглушил звук магнитолы и, выглянув из окна, жестом пригласил присесть на пассажирское сиденье. — Зак приходил, одолжил мне новый альбом Adios, — сегодня он не в солнечных очках, а в перекрученной несколько раз красной бандане с замысловатыми восточными узорами. Скорей всего, это косынка его матери, сувенир с Северной Африки, который стал таким аксессуаром. Знал бы тот араб с рынка в Алжире, продавший эту косынку, для каких целей она теперь используется.       Он дал мне маленькую коробочку с кассетой, на которой была изображена обложка в их неизменном стиле: чёрный квадрат, внутри которого картинка в комиксоидном стиле, сверху название группы, а снизу название альбома. — Опиши, как он выглядит?       Мне было сложно описать, но я попытался это сделать. Во-первых, она похожа на наш любимый альбом Symbols, где вместо названия альбома, как ни странно, символы в виде бомбы, черепа, кулака и ещё чего-то. Во-вторых, на переднем плане была рука, держащая руль автомобиля, и, видимо, вид через лобовуху: динамично прыгает какой-то чувак в противогазе, держа в руках обрез. Кажется этот чувак напрыгнул на другого чувака, и этот другой чувак врезался в лобовуху, и там появилась трещина. — Бля, крутая обложка, — вдохновлённо сказал он, улыбаясь так, что появились ямочки на обожжённых щеках. — Только жаль, что это последний их альбом в карьере.       Ещё на одну причину жить меньше.       Эрик, признавайся, почему прогулял сегодня школу и не отвечал на сообщения. — Помнишь, у меня руки и ноги были холодными ночью? — чуть замявшись, начал он. — Я, кажется, заболел.       И снова отмазывается, но я знаю, что он ничего мне не скажет. Просто ещё не время.       Я передал ему слова мистера ДиЭнджелеса. — Это хорошо, — задумчиво ответил он. — Но я не вижу особого смысла в адаптации, я и один неплохо справляюсь, — он одёрнул себя. — Точнее, с тобой.       Эрик, знал бы ты, как тяжело я переношу подобные слова, то, возможно, лучше держал бы дистанцию и подбирал слова. Я пытался всем своим видом показать, что его слова совершенно не смутили меня. Просто иногда мне казалось, что он слышит, как бьётся моё сердце.       А может я себе надумываю? — Помнишь, как родители подарили мне «хонду» на шестнадцатый день рождения?       Конечно помню. Тогда Эрик, кажется, всем прожужжал уши насчёт собственной машины, и что он уже взрослый и самостоятельный.       Да, его ласточка была поновее, но я не жалуюсь на свою. Ведь главное, чтобы на машине ездили, а не просто стояла в гараже, да?       Я ещё помню, как Эрик кичился тем, что он меня на полгода, и тачку ему купили на полгода раньше. И сейчас это всё кажется таким бессмысленным.       Сначала NBK сделало это всё бессмысленным, теперь слепота… — Мне иногда кажется, что я уже тогда умер в тот день, — ему не нужно говорить какой день. — Может так выглядит смерть?       Может смерть это и правда просто имитация нашего мира: лишение одного из органов чувств? Значит ли это, что люди, рождённые без одного органа чувств, уже по колено в могиле? — Скорей всего, когда ты с рождения такой, тебе не с чем сравнить, поэтому жизнь остаётся более менее выносимой, — Эрик осторожно водит пальцами по рулю, затем по панели, по решётке радиатора, по магнитоле, по ручке коробки передач, по подстаканникам и обратно в том же порядке, словно выискивая недочёты в материале. — Но это не отменяет того, что жизнь остаётся таким же бессмысленным куском говна.       А как же обострения других органов чувств? Это звучит как невероятное преимущество над потерей. — В этом тоже нет никакого смысла, — он поправляет бандану на верхней части лица. — Это как ты потерял ноги, но другой человек с ногами говорит: «Зато ты теперь можешь быстро передвигаться на коляске». Согласись, звучит паршиво.       Каждый разговор с Эриком стал ещё более невыносимым для меня. Осознание. Конечность жизни.       Тик-так — ритм последнего месяца. Бог мёртв, всем всё равно. Тик-так.       Я уже почти не слышал, что говорил Эрик. Говорил он всё это, видимо, не мне, потому что он даже не отвечал на мои уточняющие вопросы, а просто плёл какую-то речь.       Заранее заготовленную речь. Я чувствую эту фальшь. Я честно пытаюсь быть понимающим парнем, но мне чертовски обидно. Эрик, неужели я не заслуживаю? — Когда-то я говорил: «Всё, что я вижу — я ненавижу», — рассуждал Эрик, трогая сидушку водительского сиденья. — Относительно этой цитаты, она становится бессмысленной из моих уст.       Я перехватил руку Эрика. Меня раздражает, как она ползает по всем поверхностям салона. Благо он не пытался её вырвать. — Как я теперь могу что-то ненавидеть, если я этого не вижу?       Его рука совсем обмякла в моей руке. Он откинул голову назад так, что его едва не прорывал кожу на нежной коже шее. Какое-то время он просто молчал, слегка открыв рот и обратив лицо в мою сторону.       Альбом закончился, и магнитола тоже замолчала. Я слышал только пульсирующую кровь в висках. Снова предчувствие. Тик-так. — Я могу завести двигатель? — внезапно он принял нормальное положение и, вырвав руку из моей, поднёс её к ключу зажигания. — Давно этого не делал, соскучился по урчанию мотора.       Не дав мне ответить, он завёл мотор.