Два красных солнца

      Сегодня особенный день. Впервые за долгое время мы с Эриком решили поехать загород, чтобы прогуляться. Изначально была идея поехать в тот самый Рампарт Рейндж, где мы практиковали наши боевые задачи, но я быстро отбросил эту идею, так как воспоминания всё ещё свежи и неприятны. Тем более этот каньон-парк находился довольно далеко от Литтлтона, я переживал, что Эрику будет сложнее перенести такую долгую поездку. Выбор пал на водохранилище Чатфилд прямо за чертой города. Место живописное, тихое, а главное сейчас там не так много людей.       Наша поездка заняла всего около двадцати минут. Припарковавшись у входа в парк Чатфилд, я помог Эрику выйти из машины и, как обычно, под руку повёл его рядом с собой, пока он «нащупывает» дорогу тростью.       Пока мы шли по вымощенной дорожке, я любовался видами огромных деревьев, которые, несмотря на едва набухшие зелёные мочки, практически полностью скрывали приближающегося к закату солнце, и вдыхал свежий немного сыроватый воздух. Вокруг нас было не так много людей. Те особо не обращали на нас никакого внимания.       Именно тут Эрик заметил белку, которую я не видел. — Воздух здесь другой, — флегматично прервал медитативную тишину Эрик. — Я явно чувствую запах едва взошедшей травы и мочек деревьев.       Я тоже его чувствую, но, возможно, не так как Эрик. Аромат довольно сильный, сладкий, но для него, возможно, как смесь кондитерской лавки и свежескошенной травы одновременно. Я предполагаю.       Мы продирались сквозь ещё лысые кусты. Я внимательно следил за каждым шагом Эриком. Раньше меня это страшно утомляло, но сейчас стало делом привычки, да и шаг его стал более уверенным, особенно с тростью. — Долго ещё до озера?       Мы называем водохранилище озером, потому что так привыкли. Оно действительно было больше похоже на озеро, чем на нечто искусственное: настолько удачно оно вписывается в местных пейзаж. Для ребят нашего поколения оно и правда как озеро, потому что находилось тут всю нашу жизнь. Я не знаю, когда мы придём к берегу, но хочется успеть до заката.       Эрик давно перестал мотать головой из стороны в сторону, будто пытаясь разглядеть всё вокруг, когда мы находились в «незнакомых» местах. Сейчас его голова статична: понурая, если бы глаза были на месте, то будто со взглядом куда-то себе под ноги. Рубцы на щеках сошли на нет и оставили после себя розовые, похожие на родимые, пятна.       Вскоре мы подошли к берегу. Перед нами открылся поистине прекрасный вид: над синей гладью возвышались красные сопки, а над ними в свою очередь возвышалось переливающееся из голубого в розовое небо. Не знаю, когда я вдруг так начал ценить природные пейзажи. Возможно, из-за недуга Эрика мне хочется насладиться всем этим за него. Говорят: «Перед смертью не надышишься», а я пытаюсь поставить под сомнение достоверность этой поговорки. — Сейчас это моя единственная радость жизни, — говорил Эрик, обняв себя за локти и обратив лицо вдаль. — Вот так постоять в тишине. Даже мысли в такой момент становятся тише.       Мне вдруг захотелось разделить этот момент с музыкой. Я достал из кармана кассетный плеер, в котором находился альбом Nine Inch Nails — The Downward Spiral, — мой самый любимый альбом, наверное, вообще из всех. Я бы сказал, что это в принципе лучшее не только из индастриала, но и из музыки в принципе.       Вставив один наушник в ухо, я дал второй Эрику, тот сделал тоже самое.       Я включил песню Hurt. — Чего такую унылую песню включил? — поморщился Эрик. Я не удивлён его реакции, ведь у NIN ему нравилась только самая известная у них — Closer, которая такая развратная, грубая, как любил Эрик ещё до недуга. Эрик с развратными мыслями, мыслями о насилии, о уничтожении человеческого рода. Где сейчас этот Эрик? — Но там же в конце солист будет орать, почему ты называешь её спокойной?       У меня делюкс версия, а в ней есть «спокойная» версия песни. Как раз для таких моментов. Я сделал себе больно сегодня, Чтобы понять, чувствую ли я что-нибудь, Я сфокусировался на боли На единственном, что реально. — Очень в твоём духе, — цинично усмехнулся он и, развернувшись, грубо взял меня за запястье.       Он закатал рукав моего свитшота и начал ощупывать руку от запястья до предплечья. Мороз по коже от предчувствия того, что он мне сейчас скажет. — Нету новых порезов, — сухо констатирует он. — Я рад этому, — он опустил рукав вниз и отпрянул. Я ношу эту корону из дерьма На троне лжеца, Наполненном разбитыми мыслями, Которые я не могу восстановить.       Придётся вспомнить то, что так хочется забыть. Я прекратил резаться после того дня в Рампарт Рейндж. Честно говоря, я не знаю с чем точно это связано, но меня совершенно не тянет. Как иногда бывает, мерзкая привычка вдруг покидает тебя, а пустота незаметно заполняется чем-то другим.       Но чем же? Чем я стал, Мой драгоценнейший друг? Все, кого я знал, В конце концов уходят. — Я правда очень рад этому, — Эрик подходит ко мне чуть ближе. — Думаю, уже нет смысла скрывать, но мне было мерзко видеть, что ты этим занимаешься.       Его слова шли вразрез с тоном голоса. Холодный и грубый Эрик с каждым днём оттаивал всё быстрее и быстрее. Я приобнял его за плечи. Он не отпрянул и даже положил голову мне на плечо. — Сейчас я ощущаю ровный ход наших судеб, — говорил он вдаль. — Ночь, печаль, свет наших душ, — его голос чуть дрогнул. — Солнечный свет и майский дождь…       Я глубоко вдохнул запах, характерный для искусственного водоёма: полежавшей речной рыбы, тины, разговоров о поступлении в колледж во время барбекю с друзьями родителей. — Как жаль, что мы всего этого мы не застанем, — я только заметил тонкие блестящие полоски на его обгоревших щеках. — А я ещё и не увижу. Интересно, душой я тоже буду слепым?       Краем глаза я видел как два алых солнца отражаются в его очках, они будто имитировали зрачки в чёрных белках. Так много у него вопросов и так мало ответов, которые я могу ему дать. На мгновение я и забыл, что наши жизни стоят на счётчике. Сейчас у нас, кажется, март. — Сегодня красный закат, — говорит он. — Значит будет холодать.       Но откуда он знает о цвете заката? — Я чувствую, как сегодня вечером непривычно холодно, значит и закат сегодня подходящего цвета.       Эрик… он стал таким проницательным. Меня это пугает и восхищает. Его лицо сейчас такое спокойное, с нежной застывшей улыбкой на устах. Песня как раз закончила играть, и он отдал мне второй наушник. Этот момент показался мне наиболее удачным.       Взяв из руки наушник, я одновременно прильнул к его лицу и прикоснулся к губам. Руки непроизвольно сплелись, держа орущий наушник между ними. Я не решался сделать какое-либо движение, и Эрик, видимо, тоже, поэтому мы стояли так, как каменные статуи влюблённых в парке.       Эрик отпрянул первым и расцепил руки: наушник остался безвольно висеть на моей ладони. Он чуть отошёл, обратил лицо вдаль и снова обнял себя за локти. Видимо, так он хотел защитить себя от этого неизвестного мира.       Внезапно, чтобы прервать этот неловкий момент, мне захотелось спросить про NBK, на что он сжал свои локти так, что костяшки на пальцах побелели. — У меня есть некоторые мысли по этому поводу. Я их записал на диктофон, можем потом прийти ко мне и послушать.       Я явно чувствовал ложь в его голосе и заученном тоне речи. Эрик слишком сильно себя контролирует, даже сильнее, чем до потери зрения.       Тогда я сменил тему и спросил то, что гложило меня уже порядочно дней. Ночь, когда он пришёл спать ко мне на диван. — Куда ты ушёл ночью? — переспросил Эрик. — Мы уснули, а утром я проснулся и понял, что ты ушёл.       Почему я совершенно не помню этого. — Я спросил тебя, куда ты, но ты молча собрался и ушёл.       Я не помню. — Наверное было 3 часа ночи. Ты ничего не сказал. Оставил меня одного.       Я совсем не помню… Эрик…       Где-то в районе запястьев и живота зазудело, загорелось, как при ознобе. Отвратительно, я уже испытывал это чувство, но при других обстоятельствах. Эрик сейчас повернул голову в мою сторону. — Так вот куда ты переместился, думал, я не замечу?       Выворачивало наизнанку от стыда, такого липкого, мерзкого стыда, какой обычно испытываешь, когда мать застала за дрочкой. Но есть одна большая проблема: я не помню, откуда взялись эти свежие порезы на животе.       Незрячий взгляд Эрика прожигал меня насквозь, два солнца в отражении очков всё тускнели и тускнели. Он чувствует запах свежей сукровицы. Я его разочарование.       Я честно не помню, Эрик.       Не смотри на меня так.