Нагл(ядн)ость

Антон стоял перед зеркалом, задумчиво почёсывая голову с немного отросшими волосами. Сегодня первый их концерт, после перерыва в несколько месяцев, и произошедшие за это время события никак не хотели спокойно улечься в голове, оставляя привычную зрителям беспечность. Он уже долгое время не испытывал волнения перед концертами, где бы они не выступали, опыт давал о себе знать. Однако сейчас что-то неуловимо изменилось, он вроде и думал о предстоящих часах с радостью, но неясный туман забивал разум, мешая искреннему веселью проступить на лице. Он тупо потоптался на одном месте, бездумно рассматривая всё помещение, пол под ногами, людей, снующих сплошь и рядом, пока не наткнулся взглядом на Арсения, облокотившегося на дверной косяк, давящего хитрую лыбу в его адрес. Внутри что-то рассеялось, а Шаст наконец вздохнул полной грудью. Вот чего ему не хватало. Одна очень важная деталь, которую он удосужился не заметить. Обычно перед концертами парни проводили какое-то время вместе и до тура, и Антон успевал понежиться где-то с Арсом, поговорить с ним хоть немного, обсуждая события последних дней в их жизнях. С ним рядом он расслаблялся и мог выходить к зрительному залу и сиять, отпуская себя полностью. В этот же раз, получилось чуть иначе. Арсений смог подъехать только за 10 минут до прибытия поезда, поэтому поговорить толком не было времени. Он устал с дороги и весь путь до первого города проспал, потом убежал есть, а после их завлекли в бурное обсуждение со Стасом по видеозвонку, так что наедине у них побыть так и не вышло. И сейчас Шаст испытывал ни что иное, как чувство недосказанности и недотроганности после довольно долгой разлуки. Каждый из них провел новогодние каникулы в своих делах и разных компаниях, потому, кроме незначительных переписок, между ними ничего не было уже более двух недель. Про недотрах парень не задумывался, пока Арсений не облизнулся порнушно, пройдя мимо него, едва задев рукой бедро, к своей гримёрше. Усевшись медленно в кресло, будто специально, напоказ выставляя свои очередные узкие черные джинсы, прекрасно выделяющие все свои выдающиеся формы, мышцы и места. Сукин сын. Антон вынужденно окунулся в омут воспоминаний с прошлых концертов, которые услужливо подкидывала ему память. Атмосфера их шоу в туре всегда была разнообразной и неизменно любимой. Никаких ограничений, а с момента, как они стали гастролировать без Стаса, они достигли наконец уровня максимальной свободы и вседозволенности, совершенно не контролируя свои слова и действия на сцене. Парни знали, что не смотря на запреты, многие фанаты продолжали снимать особенно удачные или пикантные моменты, разнося их по соц.сетям, однако, Шастун бы не сказал, что злился на это. Наоборот, он был во многом благодарен, ведь именно за счёт подобных роликов и фоток, он мог увидеть со стороны искры, которые зажигались в играх между ним и Арсением. По той же причине, последний любил пересматривать записи концертов, особенно будучи на расстоянии друг от друга. В особенности и исключительности их взаимодействия во время импровизации уже не сомневался никто, ведь не было смысла отрицать очевидное. Вот только даже в том, что лежало на поверхности, были свои секреты, о которых зрители из зала могли только догадываться. Например, о том, какой мандраж испытывают оба, когда знают, что в программе концерта поставлены куклы с Димой и Арсением. Да, безусловно, играть вместе им тоже нравилось, и судя по реакции зрителей, не только им. Но если всё же Арс играет не с Антоном, это означает одно: сегодня у двоих на сцене возникнут трудности, ведь им точно будет жарко, в головах пусто, а в штанах тесно. Во время шоу, после выступления, через несколько дней, когда они это вспомнят и захотят повторить... Объяснение правил на Арсении Антон всегда старается растянуть подольше, дабы вывести того из себя настолько, насколько вообще позволяют обстоятельства. Подвести к краю, оставить в томном ожидании и интригующем предвкушении, что подстёгивало того активнее участвовать в разговорах и играх, представая перед смотрящими в роли городского сумасшедшего. Антон изначально начал объяснять запрет на удары и иные некорректные движения в сторону коллег, когда заметил, как гости буквально облапывают мужчину, а он лишь стоит, как статуя, поддаваясь. Чёртов актер, думал, что придется терпеть, ведь по истине смешная игра того стоит, но Шаст решил проблему самостоятельно, неожиданно начав на примере показывать, чего делать нельзя категорически. И Арсений сначала просто был благодарен, когда чувствовал лёгкий, почти невесомый удар по икроножной мышце и насмешливый, но вместе с тем и строгий голос Антона, обращённый к залу. Чуть позднее заметил, что Шаст начал добавлять всё новые правила, лишь бы побольше притереться, потрогать, полапать и шлёпнуть, практически безболезненно, но уже ощутимо. В какой-то момент их совместной жизни они открыли для себя мир фетишей, и вот тогда для Арса начался настоящий ад, и не сказать, что ему не нравилось это ощущение сгорания заживо на виду кучи людей, но и небольшой страх за сохранность своего тела он ощущал. Шасту нравилось внимание публики, как оказалось, не только в плане импровизации. В обычной жизни он старался не отсвечивать, находясь в многолюдных местах, однако, когда выходил на сцену, у него что-то щелкало в кудрявой голове и он переставал отдавать отчёт своим провокационным действиям, всё больше заводясь. Видит Арса — не видит препятствий. Кинк на публичность. Арсений же просто привык к заинтересованным и даже немного неадекватным взглядам, направленным на них двоих, но и свою дозу дофамина от их взаимодействия получал, а всё потому, что Антон был настоящим змеем-искусителем на земле, а сам Арс имел фетиш на шлепки и небольшую грубость с его стороны, что выяснилось их проверенным путем — постелью, а после удачного эксперимента всё вышло из берегов кровати, перетекая на сцену, а они и не пытались держать себя в руках. Хотя...тут как посмотреть. Антон держал в руках его самого. Каждый раз, толкая того плавно вперёд грудью и сразу же обхватывая за плечи, ребра, сжимая крепко, но прикладывая минимум усилий. Он дарил ему чувство защищённости и безграничного доверия каждый раз, а Попов сохранял всё это в любимые воспоминания, малодушно завидуя самому себе, ведь действительно не многим людям посчастливилось испытать нечто подобное. Антон мог толкнуть его в сторону шутливо, ощутимо, сразу же возвращая за предплечье обратно к себе, ещё ближе, чем он раньше стоял. Мог прижаться сзади и шептать хрипло, разгорячённо, давно заученную фразу : — Арсений, иди. Иди, Арсений. И тем не менее, сколько бы это не происходило, Арс чувствовал, что его теплые губы всё ближе к бледной шее, его нос уже зарывается в шелковые волосы на затылке, а собственное тело реагирует всё также, судорожно вздрагивая, закатывая глаза... Он был дьяволом во плоти. Каждый раз, он хлестал его сильнее и сильнее, Арсений чувствовал, как в ноге на секунду сводит мышцу, жжёт резкой болью, а после кровь приливает в пострадавшую конечность, образовывая небольшое пятно. Красное, не более того, до синяков конечно дело не доходило. Шастун себя контролировал, словно рассчитывая, как поведет себя организм Арсения за мгновение до удара. Вот, что укрывалось от зрительских глаз, так это глаза самого Антона Шастуна, который каждый раз, из любой позы и положения, умудрялся убеждаться взглядом, всё ли в порядке, а лишь после продолжал свой поучительный монолог, будто невзначай прислоняясь к Арсу какой-то частью тела или проводя тому по спине рукой, вызывая за своими длинными пальцами дорожки мурашек, от шеи и до поясницы. Если бы Попов не был актером, все присутствующие быстро бы заметили, каких трудов тому стоит не издавать лишних звуков, лишь шумно вбирая в лёгкие воздух иногда, не позволяя скулящим ноткам добраться до речевого аппарата. Это позже, это подождёт до конца выступления, когда они счастливо улыбнутся в последний раз фанатам, скрываясь за кулисами, разбегаясь кто куда, а Антон потащит его, обезумевшего от долгого сдерживания, вспотевшего и уставшего, но всё же искреннего и такого же возбужденного в просторный туалет, закрывая дверь на щеколду. Как будет мучать его уже в открытую, получая шумные вздохи и стоны в собственное плечо или же укусы в острые ключицы, которые всегда заглушали молящий скулёж из его глотки. Шастун всегда выкладывался в такие моменты на полную, забывая о собственном удовольствии, получая кайф лишь от эмоций на лице мужчины, что опирался на кафельную стенку, оттопырив свой изрядно покрасневший от звонких шлепков зад. От его изогнутых просяще бровей, искусанных влажных губ и рук, что постоянно тянулись ближе к нему, притягивая, зажимая, словно в капкан. А Антон с радостью добровольно попадался в его ловушку каждый раз, прекращая свои пытки и доводя их обоих до пика, как того хотелось на протяжении последних часов... Шастун шумно сглотнул и вновь глянул в зеркало, где теперь отражалось лишь пустое кресло, на фоне такого же опустевшего помещения. Он умудрился залипнуть в одну точку настолько сильно, что не заметил, как до выхода на сцену остались считанные минуты. Внезапно, со спины его обвивают теплые и немного подрагивающие руки, а тяжёлая голова укладывается на плечо, ища подбородком наиболее удобную впадинку для такого положения. Шаст откидывается назад немного, давая нужную точку опоры и улыбается. Всё же, он остался в гримерке не один. —Тоже успел по этому соскучиться, да? — Арсов похотливый взгляд выдает его намерения с потрохами, но Шаст не намерен так быстро уступать. Ведь в этой их игре контроль на его стороне, а Арсений лишь кукла, хоть и самая любимая из всех существующих на земном шаре. — Не меньше тебя, будь уверен, — Он разворачивается к Попову, склоняясь к его лицу, практически сталкивая их носами и улыбается, видя, как тот тает, словно сыр в микроволновой печи или пломбир на солнце. Они смотрят друг другу в глаза, долго, сложно, и Арс всё же сдается первый, тянется за поцелуем, на что парень широко лыбится и резво качает головой, отодвигаясь и уходя в сторону двери. — Пусть это будет наградой, получишь после концерта, — Он доволен собой и видом возмущённого донельзя мужчины, который раздражённо поправляет темную оправу очков, всё же принимая условия. — Получу, если сделаю что? Он отлично знал их личные правила игры, но всё равно спрашивал, раз за разом, зная, что произнося это — что-то внутри Шастуна загорается ярким пламенем, давая тому возможность почувствовать это снова. — Если примешь всё, что я сделаю и сдержишься, a pretty doll, — Он забавно играет бровями в конце фразы и уходит из комнаты, в закулисье, сразу попадая в атмосферу разговоров и кипиша, пока Арсений медленно подходит вновь к зеркалу, только чтобы рассмотреть собственные глаза. Сверкают. Как и всегда, рядом с ним. Их тараканы очень хорошо ладили друг с другом. Кто бы что не говорил, а свои желания, пусть даже самые низменно пошлые, надо реализовывать, чтобы знать, что такое быть по-настоящему счастливым, без самообмана и притворств. И сейчас, выходя вслед за Шастуном, Арсений уверен в том, что будет горячо, обжигающе больно, стыдно, заботливо тепло, приятно и просто ахуенно. И знаете что? Арсений счастлив.