Басорексия

      Астория, Уизлетта,       Я не буду лгать и говорить, что все в порядке. Это было бы лицемерием с моей стороны. Я все еще не отошла от того, что не получила ответа на свое последнее письмо, думаю, вы меня поймете. Сейчас я чувствую себя одинокой, как никогда.       Хотя я и рада, что вы смогли найти свою маленькую гавань по всему миру, я просто чувствую себя брошенной. Мы живем здесь, мягко говоря, в аду. Мы заботимся обо всем. В одиночестве. Но вас это, кажется, совсем не трогает.       А как же твоя сестра, Риа? А? Ты ведь знаешь, что ее поместили в Мунго, не так ли? Или ты все еще предпочитаешь притворяться и не смотреть в лицо своей ответственности?       Честно говоря, я устала. Мы с Блейзом уже много лет действуем в одиночку, ради Драко и Тео, без какой-либо поддержки. Мы работаем каждый день, каждую неделю ездим во Францию и обратно, и все это в одиночку. То есть, да, Поттер присматривает за Тео, так что можно сказать, что мы не совсем одни. Но у меня сложилось именно такое впечатление. Что нас не поддерживают и не понимают. Что никто не благодарен. А теперь, вдобавок ко всему, мы должны помогать Грейнджер и Даф', которые тоже тонут. Это изматывает.       Я понимаю, что вы хотите быть подальше от всего этого, что не хотите иметь с этим дело, никто не может вас винить. Но я не об этом прошу. Даже один или два визита могли бы многое изменить! Вы не понимаете, как здесь все сложно. Атмосфера тяжелая. Я чувствую, что моя жизнь больше не принадлежит мне.       Астория, твоя сестра, наверное, хотела бы увидеть тебя, пусть даже на час. И Драко тоже. Мы с Блейзом не можем ездить во Францию так часто, как раньше, так что, думаю, визит ещё одного друга не помешал бы. Тео тоже будет благодарен, я уверена.       Уизлетта, мне не нужно говорить тебе, что твои родители, должно быть, скучают по тебе, хотя я их почти не знаю. Я несколько раз сталкивалась с твоим отцом в Министерстве, и он выглядел чертовски измотанным. Твой брат Билл тоже. Что касается Грейнджер, я думаю, она была бы рада тебя видеть, хотя она ни за что на свете не стала бы этого просить. Мне кажется, что она давно сдалась, и каждый раз, когда пытается начать жить дальше, у нее ничего не получается. Я больше не знаю, что делать, и я не настолько близка с ней, чтобы помочь. Ну, по крайней мере, я так думаю.       Мне кажется, я не прошу слишком многого, рассказывая вам все это. Несколько дней в Англии, а потом во Франции, не должны сильно нарушить вашу идеальную жизнь.       Надеюсь, вы образумитесь,       Пэнси       Астория положила лист пергамента обратно на балконный столик и откинулась в кресле, поднеся сигарету к губам. Перед ней стояла ужасная, на ее взгляд, дилемма.       С одной стороны, она была рассержена и шокирована силой слов Пэнси, считая их жестокими, несправедливыми. Но с другой, чувствовала себя виноватой, подруга сумела немного пробить пузырь, в котором она была заперта в течение нескольких месяцев. Ей было стыдно за то, что последние несколько лет она была недосягаема для своих близких.       Конечно, Астория все это знала. Она прекрасно осознавала все. В конце концов, Гринграсс добровольно решила уехать из Англии и путешествовать по миру. Она сделала это, чтобы уйти от плохих предчувствий, которые излучала ее родная страна, и покинуть семейный очаг, построенный на горе и печали. Она сделала это, чтобы начать новую жизнь, эгоистично наслаждаться собой.       Однако, несмотря на потребность в пространстве и свободе, она никогда не хотела причинять боль и бросать своих близких. Если у нее не было хороших отношений с родителями и сестрой, то этого нельзя было сказать о ее друзьях. Они много значили для нее, несмотря на расстояние.       Волна вины охватила ее сердце. Как она могла быть такой эгоисткой? Почему она была такой эгоисткой? Когда она читала часть письма, которое Пэнси написала Джинни, она видела все только со своей точки зрения. Астория не хотела, чтобы ее невеста уходила и уезжала, не хотела расставаться со счастьем и большой любовью, которые были у них. Не хотела, чтобы Джинни ушла и бросила ее, не хотела рисковать тем, что она никогда не вернется. Она боялась потерять все из-за Грейнджер.       Астория также не могла смириться с мыслью о возвращении в обстановку, наполненную горем и печалью. Ее жизнь была такой мирной, такой идеальной. Все так, как она хотела.       Гринграсс не хотела снова видеть своего отца, который каждый месяц пытался заставить ее вернуться домой с помощью писем и угроз, которые он никогда не выполнял. Он обещал лишить ее наследства и перестать финансировать ее поездки, если она не вернется домой. Он никогда этого не делал. И она продолжала путешествовать.       Она не хотела, чтобы Джинни уезжала, возвращалась к своим друзьям, чтобы ее забрали. Хотела оставить Джинни при себе. Так было идеально.       Астория закусила губу, не в силах сделать выбор. Она чувствовала себя плохо, ненавидя тот факт, что Пэнси вот так открыла глаза. Тяжело было ощущать укор от кого-то, кроме родителей, но от этого ее вина не уменьшалась.       Гринграсс была ненавистна мысль о том, что она ошибается, что уже совершила ошибку.       Она никогда не представляла себе, какой может быть жизнь ее друзей. Да и зачем? Ее жизнь была такой идеальной. Она следила за всем происходящим издалека, за освобождением некоторых Пожирателей, праздновала с Джинни, но не более того. Она не посылала писем с вопросами ни Драко, ни Теодору, ни Блейзу с Панси. Потому что все и так было хорошо, так хорошо.       Она просто эгоистично рассказывала Пэнси о своих путешествиях и идеальной жизни, которую она вела с Джинни.       Астория чувствовала себя самой плохой подругой в мире, хотя ей так нравилось то, что она испытывала.       И все же, несмотря на это, она не могла представить, что уедет из Замбии, где она прожила неделю. Не хотела покидать свою жизнь, не хотела менять то, что построила, потому что боялась потерять все. Они с Джинни только приехали и не успели открыть для себя ничего из этой прекрасной страны, с ее слоновьими пейзажами и бесконечными водопадами.       Не говоря уже об этой рутине, об этой жизни, которую они создали вместе. Она не могла рисковать и прерывать ее. Что, если Джинни бросит ее? Что, если она найдет кого-то другого? Что если она поймет, что им не стоит быть вместе? Ее прекрасная, милая Джинни.       Астория посмотрела на пергамент, который все еще лежал перед ней, и вздохнула. Она должна была быстро принять решение. Риск возвращения в Британию был очень велик, и это пугало ее до смерти. Если Джинни прочтет письмо — она не смела и думать об этом. Риск был слишком велик.       А Астория не хотела возвращаться домой. Все было слишком идеально. Она не хотела терять все, что построила. Скоро она выйдет замуж, в маленьком райском уголке, окруженная только своей невестой, священником и животными, и она не собиралась отказываться от всего этого ради мира, полного печали.       Моргана позже накажет ее за то, что она собиралась сделать.       Астория достала свою палочку, глубоко вздохнула и произнесла заклинание, чтобы сжечь пергамент дотла. — Риа? — позвал голос Джинни изнутри их соломенного домика. — Иду, милая, — ответила она, затушив сигарету о пепел письма Пэнси. — Мне приснилось или сова только что что-то подбросила? — спросила Джинни, выходя на балкон в одних трусиках. — Джин! Прикройся! — воскликнула она, расширив глаза.       Рыжая закатила глаза в ответ и преодолела несколько метров между ними, чтобы сесть к ней на колени. — Вокруг никого нет, расслабься! И что? Это была сова? — Письмо от моего отца, — солгала Астория, обхватив руками бедра своей невесты, — я сожгла его, не читая.       Джинни хихикнула и наклонилась, чтобы поцеловать ее. — Я собиралась пойти искупаться под водопадами, о которых нам рассказывал Иушомо. Ты пойдешь? — Если ты останешься так, то я с радостью присоединюсь, — ответила она с улыбкой, которая была совсем не невинной.

oOo

      Теодор сидел на конце одного из диванов в гостиной, напротив своего мужа. Тот уже около десяти минут читал письмо Пэнси и выглядел обеспокоенным.              Гарри хмурился, каждые десять секунд поправлял очки на носу и возился с обручальным кольцом большим пальцем, что очень беспокоило Тео. Что может быть в нем? Что могла сказать Пэнси, чтобы заставить Гарри так волноваться? Изменился ли закон? Неужели его собираются запереть в Азкабане? Его снова разлучат с Гарри, и он будет жить в аду в этой тюрьме?       Сейчас сердцебиение учащалось при одной только мысли об этом.       Тео даже начал заново переживать некоторые ощущения. Мерзкий запах камеры. Сырость и холод. Смех других заключенных, их крики, плач. Каменистая текстура пола…       Все вернулось в его сознание. Как будто Тео снова был там.       Капля пота выступила у него на виске и стекала по челюсти, когда он сцепил руки на коленях, чтобы они не дрожали.       Нотт взглянул на Гарри, который, казалось, был как всегда сосредоточен на чтении. Теодору было слишком жарко, ему нужно было выйти. Было тесно на этом диване, в этой комнате, в этом поместье. Он хотел выйти на улицу, побегать, почувствовать ветер в волосах, чтобы доказать себе, что он свободен.       Ведь он был свободен, не так ли? Он больше не был в Азкабане, он был свободен. Свободен. Свободен. Свободен.       Тео резко встал, не в силах усидеть на месте. Уголком глаза он заметил, как Гарри поднял голову, но изо всех сил постарался скрыть свое беспокойство. Не хотел волновать его понапрасну.       Он подошел к окну комнаты и сделал вид, что его интересует пейзаж за окном. По правде говоря, он мало что мог разглядеть. Было темно, а гроза бушевала в округе с самого утра. Тем не менее, Тео продолжал создавать впечатление, что ему это удается.       Он не хотел прерывать чтение Гарри.       Тео сцепил руки за спиной и сделал глубокий вдох, пытаясь успокоить себя. Четыре секунды вдоха. Задержать на семь секунд. Восемь секунд выдоха. Эту технику ему дал целитель. Он ходил к нему несколько недель, после того как Гарри настоял на том, чтобы Тео пошел на прием.       Мужчина лет пятидесяти, который не пережил ни войны, ни заключения в Азкабане. Тео ездил туда только ради мужа. Он не хотел этого и врал в конце каждой встречи, когда Гарри спрашивал его, все ли прошло хорошо. Он отвечал, что да и что ему стало лучше. Потому что все было просто.       Это была его собственная терапия.       Тео осознал, что его дыхание замедлилось, а тело больше не подвержено подергиваниям и другим симптомам тревоги. Он закрыл глаза и сделал последний глубокий вдох.       Когда Нотт повернулся к мужу, письмо лежало у него на коленях, а его голова была опущена, он смотрел на него с задумчивым видом. — Что там написано? — спросил Тео, снова подходя к нему.       Гарри не ответил. Он только вздохнул и опустил голову обратно на диван. — Неужели все так плохо? — Тео помрачнел, когда сел рядом с ним и взял его за руку.       Гарри покачал головой, но промолчал. Он оставался задумчивым, слишком сосредоточенным, чтобы ответить. Теодор промолчал и просто погладил большим пальцем тыльную сторону его руки, чтобы не мешать. Он объяснит все позже.       Тео знал Гарри наизусть. Когда его что-то беспокоило, он обычно замыкался в своих мыслях, пока не находил решение, или взрывался от разочарования. Нотт надеялся, что на этот раз будет первое.       Гарри был гораздо менее спокойным и вдумчивым, чем Тео, это факт. Однако Теодор завидовал его способности импровизировать и не думать слишком много, прежде чем действовать.       Хотя это было обоюдоострым мечом, Тео иногда сожалел, что не может сделать что-то, не предвидя этого. Он был склонен планировать все, вплоть до мельчайших деталей.       Хотя многие восхищались его спокойствием, дипломатичностью и хитростью, он считал себя слишком осторожным для собственного блага. Нотту нравилось думать, что Гарри помогает ему уравновесить ситуацию.       Они во многом дополняли друг друга. Тео учил своего мужа больше думать, прежде чем действовать, а Гарри учил его импровизировать. Им еще многое предстояло сделать, но он гордился тем, что видел его таким задумчивым.       В конце концов, после, казалось, целой вечности, Гарри поднял голову и встретился взглядом с Тео. — Как насчет небольшой поездки на юг через несколько недель?

oOo

      День подходил к концу, а Драко лежал на матрасе, свесив ноги через одну сторону кровати. Дыхание было неровным, сердце колотилось, и он чувствовал себя так, словно пробежал марафон.       На самом деле он просто вышел из своей комнаты, сел в кресло в коридоре и поспешил вернуться в свой маленький уютный кокон. Серьезное испытание было позади.       Он практиковался в этом в течение нескольких дней, каждый раз добавляя дополнительные трудности, чтобы совершенствоваться. Накануне он просто подошел к креслу, не садясь. Завтра Драко собирался провести в нем больше времени, чтобы обдумать и проанализировать весь коридор.       Он также воспользовался последними несколькими днями и свободным временем, чтобы попытаться рассчитать новый распорядок дня Грейнджер. Драко испытал огромное облегчение, обнаружив, что он совсем не изменился. Она уходила и возвращалась, как обычно.       Поэтому Малфой мог планировать свои прогулки на каждый день. Остальное время он проводил, лежа на кровати или у окна, ожидая возвращения Винн с прогулок.       С момента ее появления он ни разу не закрывал окно в спальне. Таким образом, его сова могла беспрепятственно прилетать и улетать, отдыхая в гнезде, которое Драко сделал для нее из грязной одежды. Он усердно трудился над его сооружением на следующий день после прилёта Винн.       Он заставил себя сделать это, помня, что это в интересах его совы. Его нового друга.       Иногда она возвращалась с удивительными находками, например, с мертвыми полевыми мышами или всевозможными насекомыми, которые могли оттолкнуть Драко. Несмотря на все это, уже через неделю она стала идеальным спутником его скуки.       Когда Драко возвращался с ежедневных исследовательских миссий, она отвлекала его, не давая задумчиво лежать в постели и погружаться в мрачные мысли. Иногда он даже открывал рот, чтобы немного поговорить с ней. Это случалось довольно редко, поскольку он не привык ни с кем разговаривать, но это занимало его.       Помимо этого ритмичного и четкого распорядка дня, Драко каждый день сталкивался со своей соседкой по дому, или, по крайней мере, с той, которая его принимала в своём доме. Она стала частью его распорядка дня, каждое утро и вечер. Настолько, что, несмотря на отсутствие общения и знакомства, он с нетерпением ждал, когда она постучит в его дверь. Потому что таков был его ритм, потому что так мог сложиться его день. Именно так Драко хотел продолжать. Потому что все было просто.       Каждое утро он просыпался на рассвете, благодаря восходу солнца. Вечером намеренно оставлял ставни открытыми, чтобы солнце служило будильником. Затем одевался в одежду Блейза, из большого тайника, который передала ему Пэнси, и садился, скрестив ноги, перед дверью, чтобы дождаться Грейнджер.       Он всегда делал вид, что не слышал ее, чтобы не показаться совсем сумасшедшим, и отвечал после второго раза. Он забирал свой завтрак и обед, тихо благодарил ее, а потом смотрел, как она уходит.       Это никогда не длилось долго. Он не зацикливался на ее присутствии или ее персоне, он просто ждал этого момента в течение дня, потому что это был важный момент в его распорядке дня.       После этого развлекал себя, как мог, до обеда, а затем наслаждался холодной едой, которую Грейнджер приносила ему каждое утро.       Драко видел ее потом только вечером, когда она приносила ему поднос с ужином, который часто состоял из горячего супа, крахмала, переваренного риса, плохо приготовленных макарон или картофеля на пару, и каждый раз разного куска мяса. Драко полагал, что мясо она покупает у хорошего мясника, поскольку это была лучшая часть блюда. Подавала ли она ему курицу, говядину или баранину, он знал, что у него не будет никаких претензий.       За неделю она ни разу не подала ему рыбу, что его огорчило. Драко предпочитал ее мясу, но, разумеется, никак не комментировал это. Это было слишком пугающе, он не хотел сталкиваться с последствиями такого поступка. Так было проще.       Эти блюда были довольно сбалансированными и достаточно сытными. Он не сомневался, что благодаря этому быстро наберет вес. Ведь хотя еда, которую приносила Пэнси, была лучше, чем у Грейнджер, она часто была слишком легкой, чтобы он мог насытиться. Крошечных кабачков с оливковым маслом никогда бы не хватило, чтобы пережить столько лет в тюрьме.       Конечно, Драко никогда не жаловался и на это. Это было несравнимо с едой, которую ему приходилось есть в Азкабане. Он помнил, как его несколько раз тошнило от отвращения.       Из размышлений его вывел рев белого чудовища Грейнджер. Он поднял голову и со вздохом потянулся. Драко встал и подошел к окну, как раз вовремя, чтобы увидеть, как она проходит через парадную дверь дома и исчезает внутри.       Он понял, что Винн не было дома уже несколько часов, и это его немного обеспокоило. Он от всего сердца надеялся, что она не поранилась и не подверглась нападению. Обычно она приходила спать несколько раз в день, чтобы быть в форме к ночи, которую она проводила на улице. Иногда именно она будила Драко утром, перед самым восходом солнца.       Поэтому он представил, что она, должно быть сова, нашла в лесу убежище, где могла бы отдохнуть, просто чтобы успокоить себя. Это редко срабатывало, его разум всегда рационализировал ситуацию, говоря ему, что у нее не было причин для такого поступка. Он был склонен злиться, так как не мог найти способ успокоить негативные и паразитические мысли, которые омрачали его разум.       Однако Драко решил не зацикливаться на сове и сел, скрестив ноги, у двери. Ему нужно было думать о чем-то другом.       Грейнджер и ужин. Это было хорошее отвлечение. И он был вполне доволен этим.