Басорексия

      Блейз в десятый раз за полчаса вытер вспотевшие руки о брюки.       С момента выхода из лифта он нервно расхаживал туда сюда, каждый раз бросая взгляд на часы, висевшие в коридоре Министерства. Он не мог стоять на месте.       Забини готовился к встрече с министром, повторяя заученные наизусть слова. Блейз с нетерпением ждал этой встречи уже несколько недель, ведь она была крайне важна для дела заключенных и освобожденных Пожирателей смерти.       Многие люди рассчитывали на правильное выполнение его миссии. Он не мог разочаровать их.       Пэнси напомнила ему об этой тяжелой ответственности утром, когда он выходил из их квартиры на работу. — … Не забывай, что от этой встречи зависят жизни людей, Блейз, — сказала она и поцеловала его в уголок губ.       Забыть об этом было невозможно. Значение его миссии постоянно давило на него, и он знал, какие последствия может иметь эта встреча.       Дверь в кабинет министра магии открылась. Блейз повернулся к нему лицом.       Кингсли вызывал уважение одним лишь взглядом. Высокому и широкоплечему мужчине не требовалось повышать голос, чтобы добиться тишины, внимания или власти. Одного его присутствия было достаточно, чтобы его заметили в таких переполненных помещениях, как Атриум. Его пронзительные черные глаза, казалось, читали каждого, кто встречался с ними взглядом.       Блейз всегда был впечатлен Кингсли, несмотря на их разногласия. Хотя ему никогда не нравилось, что министр так отстраненно и объективно разбирается с Пожирателями, Блейз вынужден был признать, что это великий волшебник и еще более великий лидер. Несогласие со многими его идеями и политическими решениями не мешало Блейзу глубоко уважать его. Он заслуживал своего положения. — Мистер Забини, — поприветствовал его министр. — Министр, — вежливо ответил Блейз.       Его тревогам больше не было места. Он должен был проглотить их и оставаться сосредоточенным и профессиональным.       Министр помахал ему рукой и пропустил внутрь. Блейз бывал здесь столько раз, что знал это место почти наизусть. Каждое посещение было направлено на благо дела бывших Пожирателей, и никогда — в его собственных интересах. Каждый раз он защищал сердца и души своих клиентов, пытаясь убедить Кингсли в невиновности его бывших товарищей и важности их освобождения. Каждый раз он получал один и тот же ответ: это не входит в обязанности только министра.       Брудствер не был ему ни другом, ни знакомым. Это были чисто деловые отношения. Внешне они достаточно хорошо ладили и сотрудничали. Однако внутренне Блейз понимал, что это все стратегия и демагогия. — Чаю? — предложил министр.       Блейз вежливо отказался, у него не было времени на любезности. Ему нужно было сразу перейти к делу. — Сэр, — начал он, прочистив горло, — вы получили мое письмо? — Какое? — мягко поддразнил его Кингсли, усаживаясь в кресло лицом к нему. Взмахом руки он вызвал заварочный чайник и чашку и налил себе чаю. Блейза всегда впечатляли магические способности министра, но сейчас было не время поздравлять его. — Тот, где я спрашивал, когда вы собираетесь применить Закон №493, который гласит, что Министр Магии может заставить принять закон, если большинство его советников согласны с ним, несмотря на то, что большинство членов Визенгамота в полном составе не согласны.       Кроме поднятой брови, лицо Кингсли оставалось нейтральным, и он ничего не ответил. Наступило долгое молчание, но Блейз не проявлял несдержанности. Он привык к подобной реакции Кингсли. Забини готов ждать столько, сколько потребуется. — Ты хочешь, чтобы я принял закон, позволяющий заключенным получать почту под наблюдением? Что мне за это будет? — заговорщицки спросил Министр.       Вопрос ошеломил Блейза, и он понял, что все будет не так просто. Он почти забыл, что министр стал идеальным политиком — манипулятивным и самовлюбленным.       Несмотря на то что Блейз считал Кингсли мудрым человеком, он возмущался тем, как тот поддался влиянию власти. Когда-то Кингсли был социалистом, ориентированным на Орден Феникса, но теперь, как и многие другие, преследовал корыстные цели. Только Дож продолжал сражаться с той же верой, что и в конце войны. — Чего вы хотите? — пробурчал Блейз.       Он знал, что по-другому быть не может, поэтому подчинился условиям Министра. Он пообещал себе, что расскажет Пэнси обо всем как можно скорее. Он не хотел разочаровывать их. Только не снова.

oOo

      С тяжелым сердцем Грегори положил письмо, которое надзиратель подсунул ему под дверь камеры. Его руки слегка дрожали, и ему было трудно сглотнуть. Как будто что-то мешало ему это сделать, как будто тяжесть, только что упавшая на живот, заблокировала пищевод до такой степени, что он больше не мог глотать.       Он не плакал. Он был не способен на это. Гойл не проронил ни слезинки с первых лет учебы в Хогвартсе. Грегори до сих пор носил шрамы на пальцах и спине от издевательств, которым подверг его отец, чтобы он этого не сделал.       Ему хотелось блевать, закричать, оторвать себе голову. Гойл хотел забыть, кто он такой, чтобы его никогда не существовало. Каждый день он смотрел на окно своей камеры, надеясь, что решетка исчезнет, и он сможет пролезть через нее и прекратить страдания.       Его ежедневный ад только что пополнился новой трагедией.       Тонкий наклонный почерк Блейза мог бы стать ножом, вонзившимся в его сердце. Грегори мог бы умирать на полу своей камеры, и это не имело бы большого значения. Внутри он страдал не меньше.       Она хотела бы, чтобы ты жил дальше, Грег. Помни об этом и борись. Мы будем рядом, когда ты выйдешь на свободу!       Это была последняя фраза Блейза… последнее, что прочитал Грегори, прежде чем вернуться к своим бесконечным мучениям в глубинах Азкабана.

oOo

— Ты эгоистка! — кричала Джинни, по ее щекам текли слезы. — Я эгоистка? Да ты издеваешься надо мной! Это ты хочешь домой, а не я! — Ты сказала мне ехать! Ты сказала, что поедешь со мной!       Это продолжалось уже пятнадцать минут. Астория взорвалась от злости, когда нашла билеты на портключ, купленные Джинни для возвращения в Англию.       С тех пор она выкрикивала бессмысленные аргументы, чтобы убедить Джинни остаться с ней. Однако, поняв, что этого недостаточно, стала нападать еще яростнее, используя слабые места своей невесты, чтобы добиться своего. Джинни ненавидела ее за это.       Уизли чувствовала, как доверие к Астории растворяется, словно сахар в чае. Она видела, как оно рушится, как каждое слово из ее уст увеличивает пропасть между ними. — Я солгала, — сказала Астория язвительным тоном.       Ее жестокость еще больше разбила сердце Джинни и заставила ее вздрогнуть. В этот раз все было по-другому. Её уверенность в их любви и в том, что они смогут преодолеть вместе, была сожжена, обезглавлена, утоплена, снесена, раздавлена. Не хватало слов, чтобы выразить, насколько преданной она себя чувствовала. — Я думала, что ты передумаешь… что я смогу заставить тебя передумать!       Джинни ответила не сразу. В ее глазах блестели слезы, которые она не удосужилась вытереть. Уизли не понимала такого неожиданного поворота событий. Она планировала это несколько дней, радовалась тому, что наконец-то снова увидит свою семью, и даже отправила письмо матери, в котором сообщала о своем скором приезде.       Весь мир развалился у нее под ногами, обещая бесконечное падение в пустоту. Взгляд Астории был таким жестоким, таким яростным, что ей захотелось исчезнуть, убежать. Она не могла этого вынести. — Ты… ты солгала? — наконец произнесла она дрожащим голосом.       Астория сжала челюсти и отвела глаза. Из них вылетали молнии, и Джинни почувствовала, как они одна за другой ударяют в ее сердце, разбивая его на куски. — Я тоже думала, что смогу тебя переубедить, — повторила она, сжимая кулак.       Джинни сдержала резкий ответ. Она на мгновение зажмурила глаза, а затем удалилась на кухню их квартиры.       По словам Астории, они снимали жилье в Нью-Дели, пока не смогли вернуться в Великобританию или найти новое место назначения.       Джинни чувствовала себя преданной и разбитой. Она не могла поверить, что ее невеста — женщина, которую она любила более двух лет, — так обманула ее.       Уизли приказала себе быть сильной. Она не собиралась жалеть себя, бегать за Асторией и поддаваться ее желанию помириться. Она не могла допустить, чтобы глубокая боль в сердце повлияла на ее реакцию. Ей была ненавистна мысль о том, что она может оказаться слабой. — Значит, ты потерпела неудачу, — огрызнулась она, повернувшись спиной к невесте, — но знаешь что? Оставайся, Астория. Оставайся, если ты этого хочешь. Не возвращайся домой со мной. Я не хочу заставлять тебя страдать из-за моего возвращения в Англию.       Джинни словно отгородилась от всех эмоций. Как будто она накрыла свое сердце белой простыней, чтобы защитить его от реальности. Она была зла и чувствовала себя преданной. Уизли могла быть такой же холодной, как Астория, но не позволяла своей слабости к ней влиять на ее выбор и слова.       Она лгала ей и пыталась манипулировать? Отлично. Джинни будет действовать соответственно.       Она не хотела следовать за ней? Отлично. Джинни не станет ее заставлять. — Ты этого хочешь? — спросила Астория. — Очевидно, что то, чего я хочу, не имеет для тебя никакого значения, — резко ответила Джинни, — ты дала мне обещания, которые не собираешься выполнять. Я не буду тебя к ним принуждать. — Ладно.       Голос невесты был настолько холоден, что от него отлетела простыня, которой Джинни укутывала свое сердце. К тому моменту, когда на глаза навернулись слезы, это было уже далеким воспоминанием.       Прежде чем она успела отреагировать на это, позади нее раздался звук аппарации. Джинни почувствовала, как под её весом подкосились колени, и, рухнув на пол, зарыдала в пустой квартире, которую только что покинула Астория.       Что только что произошло?

oOo

      Гермиона резко проснулась, в слезах и тяжело дышала. Ей казалось, что грудную клетку сдавливает и кислород больше не поступает. Она задыхалась.       Ее лицо было мокрым от слез или пота. Она не была уверена.       Ей снились родители. Их лица были такими же четкими, как если бы она только что провела с ними день. Грейнджер отчаянно оглядывалась по сторонам, надеясь, что они выйдут из ванной и обнимут ее.       Сон заставлял чувствовать, будто они все еще там — часть ее жизни, куда она может вернуться, когда захочет.       Но это был сон, и он никогда больше не мог стать ее реальностью. Она не хотела мириться с этим — она была благодарна за те проблески, которые все еще были у нее, даже если они были лишь плодом ее подсознания.       Каждый год было одно и то же, когда становилось холоднее. В воздухе появлялась какая-то нотка, вызывающая мысли о людях, по которым она скучала больше, чем по кому бы то ни было. Гермиона вспоминала Хэллоуины и Рождество из своего детства. О годовщине свадьбы ее родителей 28 октября.       Мечтать о них было достаточно. Более чем достаточно.       Она не была уверена, чем вызван этот сон. Воспоминание? Уловка ее разума? Воображение?       В нем ее мать и отец спорили, она была уверена в этом. Но Гермиона не могла вспомнить, о чем шла речь.       Что-то о зубах или еде. Что-то, что они хорошо знали и о чем спорили.       Она была уверена, что это касалось ее.       Но когда Грейнджер пыталась восстановить содержание сна, перебирая в уме воспоминания, в которых фигурировали еда и зубы, желудок дал ей знать, что пора есть.       Ее пальцы сжались на простынях, когда она почувствовала это. Она ненавидела это чувство.       Гермиона попыталась отвлечься, вытирая лицо, переключая внимание на окружающие запахи пота или распутывая волосы с резинки.       Это удавалось на несколько мгновений — ровно настолько, чтобы встать с кровати, открыть окно в спальне и вдохнуть свежий октябрьский воздух. Достаточно, чтобы закрыть глаза и в последний раз увидеть образ родителей, прежде чем остатки сна вылетят из головы.       Затем она снова почувствовала их. Голодные крики живота. Голодные крики ее желудка, который на самом деле не нуждался в еде. Она поужинала. Она питалась правильно.       Последний раз такое с ней случалось больше года назад, сразу после того, как она отправила Гарри и Блейзу письмо с согласием выйти замуж за Малфоя. После этого началась неделя ужаса.       Она сжала пальцы на оконной раме, думая о неприятных воспоминаниях. Она не хотела, чтобы это повторилось. Все шло так хорошо. Если бы это случилось сейчас, она бы все испортила. Она всегда все портила.       Гермиона почувствовала, как совесть сдала, а тело закричало, чтобы она отпустила его. Она была так близко.       Как будто ее демоны, которые не подходили к ней целый год, возвращались, чтобы утянуть ее в бесконечную, извилистую пропасть.       Они звали ее. Кричали, чтобы она присоединилась к ним, отпустила и сдалась. Они обещали ей, что Гермиона будет удовлетворена, что она хочет этого так же сильно, как и они.       Ведь она тоже этого хотела, не так ли? И кто мог остановить ее?       Ее руки дрожали на поврежденной древесине окна.       Она ведь хотела этого, не так ли?       Именно это они твердили ей.       Бесконечно.       Внезапно ей захотелось есть. Она почувствовала, что сдается. Гермиона хотела этого. Она ужасно этого хотела. Зачем останавливать себя? Зачем сопротивляться? У нее не было ответа, больше нет. Он ускользал от нее каждый раз, когда она искала. Грейнджер знала его всего несколько секунд назад. Но ответ ускользал от нее. Она больше не знала, почему должна сопротивляться. Ей так хотелось отпустить себя.       Это было так легко. Так соблазнительно.       Она шла к двери, не думая ни о чем, кроме как сдаться. Демоны превратились в ангелочков на ее плече, поздравляя ее с тем, что она не сопротивляется. Они обещали ей удовлетворение. И она им верила.       Потому что некому было им возразить, не так ли? Только они и их непрекращающийся говор, бодрящий ее, пока она спускалась по лестнице на первый этаж.       Она так сильно этого хотела. Бежать… Бежать, не в силах делать что-либо еще.       Ведь это был лучший способ удовлетворить себя, не так ли?       Поэтому она больше ни о чем не думала. Она была наедине со своими мыслями. Со своим телом. С собой. Больше никаких кошмаров. Каких кошмаров?       Ее родителей больше нет. Они не могли отругать ее, Она больше не слышала голоса матери, ругавшей ее. Были только демоны, кричавшие, чтобы она бежала.       Свет из холодильника обжигал глаза, но ей было все равно. Ее глаза остекленели и стали безумными. Они что-то искали. Что-то важное. Что-то, что избавило бы ее от пустоты внутри, которую Гермиона должна была заполнить любой ценой. Она не успокоится, пока не сделает это.       Малфой оставил в холодильнике новый торт… чудесное блюдо тирамису. Там же лежал кусок его яблочного пирога, оставшийся с первого раза, и миска шоколадного мусса, приготовленного накануне.       Она достала все это, судорожно двигаясь.       Гермиона не любила тирамису, но первый укус показался ей изысканным. Кусочек яблочного пирога не заставил себя долго ждать. И шоколадный мусс тоже. Она вылизала все десерты до последней крошки из контейнеров.       И все равно чувствовала себя опустошенной.       Блюдо с тирамису было еще наполовину полным. Она взяла большую ложку и снова набросилась на него, не обращая внимания на вкус кофе, который обжигал язык. — Еще, еще, еще! — кричали демоны.       Пустая тарелка вызывала тошноту, но это ее не останавливало.       Она купила ветчину у Марселя, кусок масла у молочника и багет у пекаря. Несколькими движениями она соорудила идеальный бутерброд.       Ее тело начинало страдать, но демоны слишком сильно отвлекали ее, чтобы обращать на это внимание. Рот был полон, масло слишком жирное, кусочки ветчины прилипли к подбородку, но Гермиона не обращала на это внимания. — Еще, еще, еще! Ты голодна! — твердили они.       Она запыхалась, но продолжала. В холодильнике у нее оставалось немного картошки с вечера. Она поглотила и их.       Кто мог ее остановить? Она была голодна. Она нуждалась в этом. Ее тело нуждалось в этом. Разве не так? Разве нет?       Ее трясло. Горло саднило при каждом глотке. Но Гермиона продолжала идти.       Пока ангелы снова не превратились в демонов и не закричали, чтобы она остановилась. — Посмотри на себя, — сказали они голосом, похожим на голос ее матери. — Ты будешь толстой. Ты будешь жирной. Как свиноматка посреди поля, ты будешь просто валяться в грязи!       Она уронила все, что держала в руках. Слезы текли сами собой. Гермиона беззвучно плакала, подбегая к кухонному окну.       И вскоре звуки ее рвоты заполнили тишину ночи.