Басорексия

      Драко моргнул и встретил взгляд Гермионы. Она с любопытством наблюдала за ним и не выглядела такой взволнованной, как раньше, ее больше не мучили сложные и травмирующие вопросы, которые он ей задавал.       Ей было любопытно, что он скажет.       И кто он такой, чтобы отказать ей? Драко не думал, что смог бы отказать ей, даже если бы попытался. Ему хотелось открыться ей и рассказать все. Хотелось рассказать, объяснить. И хотелось, чтобы она была рядом, утешала его, продолжала гладить по волосам. — Мы с мамой пытались сбежать из Англии, как только пал Волдеморт. Моего отца поймали, но у мамы всегда был план, как вытащить меня. Она надеялась, что Поттер победит. Ажиотаж от победы позволил нам покинуть Хогвартс незамеченными. Нам нужно было как можно быстрее уехать из страны в наш швейцарский дом в Грюйере. Мы уже были почти на месте, собрали весь багаж и готовились к перемещению. Но…       У него сжалось горло, когда он вспомнил события того дня. Во рту остался горький привкус страдания и ужаса. Он разрывался между страхом перед столь радикальными переменами в их жизни и страхом быть пойманным Орденом. Они были плохими, теми, кого хотели поймать, единственными виновниками войны. Этот страх Драко никогда не забудет, и он продолжает преследовать его.       Его мать никогда не говорила ему, что любит его так сильно, как в тот день. Она ни разу не отпустила его руку.       Гермиона провела кончиком указательного пальца по его губам, и он надул грудь, а затем выдохнул. — Они ворвались в поместье. Я не знаю, кто был главным после нашего ухода, но их целью было сделать так, чтобы ни один из принявших метку Пожирателей не остался на свободе. Они заперли нас в Министерстве, как только Кингсли пришел к власти, и мы ждали суда.       Он закрыл глаза и сжал в кулак плед. Он было мягким под его пальцами. Драко глубоко вздохнул и сосредоточился на ощущении пледа в кулаке, на ощущениях, охватывающих его тело и лицо. — Думаю, это была самая приятная камера, в которой я когда-либо жил, — признался он с невеселым смешком, — Поттер потребовал, чтобы с матерью обращались хорошо, и в тот первый месяц эта щедрость была проявлена и ко мне. Но это длилось недолго.       Он вспомнил, как ел и пил досыта. Драко мог пользоваться чистым туалетом, ему выдали простыни и выделили довольно удобную кровать. У него даже был доступ к ванной комнате, что в то время казалось ему само собой разумеющимся.       Он мог обнять мать и прижаться к ее груди, как делал это в детстве. Она укачивала его много ночей, обещая, что все будет хорошо. Чтобы скоротать время, Нарцисса рассказывала ему о своих годах в Хогвартсе. Она рассказывала ему о счастливом будущем, о будущем в Швейцарии, где они смогут заново построить свою жизнь без всяких забот. Он смог взглянуть на нее и в последний раз запечатлеть ее лицо в своем сознании. Он смог сказать ей, как сильно он ее любит.       Охранники были вежливы, они ни разу не оскорбили его. К его удовольствию, им было разрешено посещать несколько избранных людей, и эти встречи проходили при дневном свете, вдали от темной камеры. Это был последний раз, когда он видел Блейза и Пэнси или даже разговаривал с ними перед тем, как его заперли. Последний раз, когда Драко мог нормально поговорить с кем-то, последний раз, когда чувствовал, что контролирует свой разум, прежде чем он превратился в кучу пустых размышлений. В последний раз он улыбался.       Тогда Драко почти не видел Тео. Во время битвы они не пересекались, а когда его посадили в тюрьму, прошло несколько месяцев с тех пор, как он в последний раз слышал о нем. Они потеряли связь во время войны и не имели возможности связаться друг с другом. Драко иногда задавался вопросом, что с ним случилось. — После суда меня отправили в Азкабан, — продолжил он.       Он не стал зацикливаться на судебных разбирательствах. Драко знал, что Гермиона была там и даже давала показания. Она знала. У него не было ни малейшего желания вновь переживать то унижение, которое он там испытал.       Все эти крики, вопли, оскорбления в его адрес. Сковывающие чары вокруг запястий, палочки, воткнутые ему в шею, когда он говорил. Убийственные взгляды всех волшебников. Ощущение удушья, паники. Пот на лбу и грязная одежда, которую он так и не смог снять. Образы, преследовавшие его в течение нескольких недель после заключения. Он был в клетке, окруженный мстительными животными. — Это было начало моего личного ада, — хрипло признался он.       Он прочистил горло, чтобы избавиться от нахлынувших эмоций. Поглаживания его лица возобновились, и он сжал веки. Чем больше Малфой говорил, тем хуже ему становилось. — Несколько недель… несколько месяцев я жил в камере без света.       Он не знал точно, сколько это продолжалось. Никто никогда не говорил ему. В конце концов он сбился со счета. — Несколько раз в день охранник приносил мне воду и подобие еды. Это был мой единственный способ осознать, что время идет. Я был один в своей голове, в своей камере и со своими мыслями. Это была самая страшная пытка из всех. У меня было…       Он медленно вдохнул, чтобы набраться смелости и продолжить. Драко изо всех сил старался не дать своему разуму вернуться к этим воспоминаниям. — Мне снилось так много кошмаров, что я не мог спать. На самом деле я даже не мог понять, сплю я или бодрствую. Иногда даже казалось, что я слышу голоса, говорящие со мной: моей мамы, Блейза или Пэнси. А потом были все их голоса, их крики. Все смешалось, как будто кто-то записал мои воспоминания и проигрывал их по кругу в камере. Это никогда не прекращалось. Это было так запутанно, что я даже не мог понять, что происходит.       Он замолчал. Она поглаживала его правую щеку. Это было так легко, что он на секунду задумался, не привиделось ли ему.       То, что он собирался открыть… Он никогда никому не рассказывал. Драко никогда никому не рассказывал. Блейз спрашивал его об этом, но он так и не ответил. Он не мог.       Драко знал, что остальные подозревают, но никогда не подтверждал их молчаливые вопросы. Это было слишком сложно. Все стало бы реальностью. Он не смог бы преодолеть это, развиться, двигаться дальше. Это было бы слишком страшно, слишком разрушительно. И он не хотел снова видеть жалость в их глазах. Не хотел, чтобы они жалели его, сочувствовали и пытались помочь. Он хотел жить дальше, забыть.       Должен ли он рассказать Гермионе? Может ли он ей доверять? Что скажет? Как отреагирует? Возможно, она посмеется над его слабостью. Возможно, скажет, что они были правы. Возможно, перестанет гладить его по лицу и волосам. Возможно, больше не будет смотреть на него так, как раньше. Возможно, будет его бояться. Возможно, они потеряют весь тот прогресс, на который потратили месяцы.       Но Драко решил, что расскажет ей, а потом объяснит. Она успокаивала его простыми жестами, слушала, не перебивая, не подавая виду, что шокирована, и не опуская взгляд на него в жалости. Она была рядом, не навязывая своего присутствия. Она была рядом, и это было правильно. Она была единственной, кому он… доверял.       Сердце Драко уверенно билось в груди, и это было единственное, что имело для него значение. — Каждый день, — пробормотал он, проводя большим пальцем по мягкой шерсти пледа, — они приходили за мной, чтобы забрать меня… чтобы отвести в комнату начальника.       Он почувствовал, как по щеке скатилась слеза. Гермиона была рядом, чтобы мягко вытереть ее. Драко был благодарен. Возможно, ему было бы стыдно, если бы его мысли не обратились к гораздо более мрачным и ужасным воспоминаниям. Все было сосредоточено на рассказе, ничему другому не было места в его сознании. Ни эмоций, ни приятных ощущений. Он сосредоточился на своем прошлом, на том, что ему довелось пережить.       Он словно перелистывал свою память как словарь. Искал свои воспоминания, не изучая их, не пытаясь понять, просто пересказывая, не обращая особого внимания на их темноту. Он читал их до конца и не задерживался на них слишком долго. Драко делал все возможное, чтобы этот негативный фильтр не проникал в остальные части его тела, в голову. Безрезультатно. Он чувствовал себя уязвимым, как будто все случилось снова. — Я так назвал это место в своей голове, — оправдался он, — даже не знаю, действительно ли там они жили и отдыхали. Это то, что я себе представлял, когда они меня туда приводили.       Она молчала, и Драко был благодарен ей за это. Он должен был продолжать, должен был рассказать ей, должен был освободить свой разум. Если он остановится сейчас, то не сможет закончить. — Они… они избивали меня, — впервые произнес он вслух.       В груди у него поднялась легкая икота, но он тут же ее заглушил. Драко хотел сохранить спокойствие, показать, что все позади, что он не боится их, больше не боится. В кои-то веки он хотел быть храбрым.       Гермиона погладила его по носу, все было в порядке. — Каждый день, — продолжал он, снова сжимая в кулаке плед, — я был настолько растерян, что не понимал, что происходит, кто там и кто со мной разговаривает. Но я все чувствовал. Каждый удар, каждую пощечину, каждый… каждый…       Он снова замолчал, и Гермиона провела рукой по его щеке, поглаживая ее большим пальцем. Это было так мягко и нежно, прямо противоположно тому, что он говорил. У него защемило сердце. Драко почувствовал тошноту. Она не заслуживала этого. Она была так терпелива с ним. — Они не останавливались, пока я не терял сознание. Я всегда просыпался, когда они тащили меня на обратном пути, и ложился на холодный пол, чтобы унять боль.       Он сглотнул. У него болели ноги при одной только мысли о том, через что им пришлось пройти. В голове начала зарождаться мигрень, и он нахмурился.       Секунду спустя указательный палец Гермионы оказался между его глаз, чтобы унять боль. Это сработало, и он глубоко вдохнул. В этом было что-то… магическое. Ее присутствие успокаивало, утешало. Даже ободряло. Он хотел продолжать. Для себя. Ради нее. — Они каждый день проверяли, не умер ли я. Всегда вовремя останавливали свои удары, никогда не переступали черту. Они спланировали, все подготовили.       Рука Гермионы снова запуталась в его волосы, и он испустил вздох удовлетворения. Это было так приятно, так мило. На сердце стало легче. — Спустя несколько недель они наконец-то поменяли мою камеру. Она была немного больше, а главное, в ней было окно с видом на море. Когда я впервые вошел в комнату, мне показалось, что я попал в рай. В ней не было того запаха крови и ужаса, как в первой.       Он рассмеялся с иронией, вспоминая радость, которую испытал, когда впервые вошел в ту камеру. Ему казалось, что он снова живет, и он напрасно начал рыть себе могилу. Ему казалось, что он вступает в более легкую и светлую жизнь, что его ночи будут менее болезненными и не будут преследовать его прошлое. Но он ошибался. — Ад снова быстро взял верх. Это было уже не каждый день, а попеременно. Через несколько недель я стал узнавать их лица и даже голоса. Я был их мальчиком для битья. Это была единственная причина, по которой я выходил из своей камеры. Мне не разрешали принимать душ или ходить в туалет. У меня было… у меня было что-то вроде дыры в углу и…       Он заставил себя замолчать, чтобы не разрыдаться. Это было травматично. Его пальцы дрожали, и Драко чувствовал, что погружается в свои воспоминания. Стеллаж рассыпался, все вокруг было черным, заслоненным его ощущениями. Не было никакой надежды, никакого пути вперед. Ему казалось, что он снова там.       Он сжал веки так сильно, что глазам стало больно. Слезы медленно скатывались по его щекам к губам. Гермиона не стала их вытирать, не в этот раз. Она молча сидела рядом с ним, как поддержка, которой у него никогда не было.       Она слушала его, была рядом. И этого было достаточно.       Он перестал говорить. Драко внезапно устал. Ему больше не хотелось продолжать, да и не нужно было. Малфой сказал достаточно, он боялся сказать слишком много. И решил, что этого будет достаточно. На этот раз он сказал достаточно.       Минуты проходили медленно и в полной тишине. Драко казалось, что он заново переживает свои воспоминания, и пальцы Гермионы на его коже больше не могли его успокоить. Это было слишком тяжело, слишком требовательно, слишком… слишком.       Плед стал шершавым под его пальцами. — Когда я приехала сюда, дом был заброшен и находился в довольно плачевном состоянии, — неожиданно призналась Гермиона.       Драко вернулся на землю, щелкнув пальцами. Он был здесь, чувствовал ее рядом с собой, прижатой к нему. Он слышал ее и слушал. Его уши больше не закладывало от непрекращающегося жужжания, вызванного воспоминаниями. По его щекам больше не текли слезы, которые он сдерживал месяцами. Его плечи больше не прогибались под тяжестью всего того, о чем он молчал.       Он был здесь, присутствовал. И Драко был уверен в себе. — Он принадлежал моим дедушке и бабушке по отцовской линии, Грейнджерам-Ландри, на протяжении многих поколений. Ему по меньшей мере сто лет, и я удивляюсь, как некоторые части здания до сих пор стоят. Я унаследовала его в…       Она прочистила горло. — Много лет назад. Я приезжала сюда несколько раз, когда была ребенком. Встречалась с кузенами, которых видела только здесь, и проводила время с бабушкой. Она передала мне свою страсть к книгам. Большинство книг в библиотеке принадлежали ей. Когда я приезжала сюда на каникулы, то часами читала все, что она мне рекомендовала.              Она выводила беспорядочные узоры на лице Драко, и он почувствовал, как по его телу побежали мурашки. Это было божественно. — Они умерли как раз перед тем, как я поступила в Хогвартс, — со вздохом пояснила она, — с тех пор здесь никто не жил, и я получила его обратно, потому что… потому что моих родителей больше не существует, чтобы принять его.       Драко замер, услышав это. Он не сразу понял, что она имеет в виду, и просто представил, что Грейнджеры по-прежнему живут в Англии. — Они в Австралии, — хриплым от волнения голосом сказала она, — я отправила их туда летом после нашего шестого курса. Я…       Она замолчала и сделала долгий вдох. — Я стерла себя из их памяти. Ради их безопасности, чтобы убедиться, что с ними ничего не случится.       У Драко перехватило дыхание. Он не мог поверить в это.       Она отдала свою жизнь ради войны, ради защиты своей семьи, ради того, чтобы остаться в живых. Она пожертвовала собой, и никто никогда не упоминал об этом.       Драко представил, как делает то же самое, стирая все воспоминания у матери, которые касались его. При этой мысли у него сжалось горло. Это было хуже смерти. Видеть, как его близкие уходят из твоей жизни, совсем не помня о тебе.       Как раз в тот момент, когда он собирался спросить ее о чем-то, она прервала его, чтобы продолжить свой рассказ. — Когда я приехала сюда, мне пришлось все переделывать. Это заняло несколько месяцев. Но это был хороший способ очистить голову, а заодно и погоревать. Я думаю. Я была изолирована, и это было именно то, что мне нужно.              Она с трудом вдохнула, и Драко захотелось поддержать ее, как она сделала это для него. Он повернул голову так, что его лицо оказалось напротив ее живота. Он хотел показать ей, что рядом, что не уйдет и что она может говорить столько, сколько хочет и сколько ей нужно. — Я встретила здесь одного человека, — призналась она, — много лет назад она была соседкой моих бабушки и дедушки. Я сталкивалась с ней несколько раз, когда была ребенком, но не настолько, чтобы запомнить. Она напомнила мне об этом, рассказав о том, как мы с кузенами, играя, пролезали в ее сад. Ее звали Мари Ларош, но я никогда не называла ее по имени.       Драко закрыл глаза, чтобы послушать. Ее голос был спокойным, тихим и нежным. Это была мелодия для его ушей, и если бы он не был полон решимости дослушать ее рассказ до конца, то мог бы так и заснуть. — Она подарила мне Альберта, — сказала она ему, — он был последним из помета, и когда она искала семьи для щенков, его никто не брал. Она предложила взять его, и я не смогла отказаться. С тех пор мы вместе.       В ее голосе прозвучала улыбка, и ему не нужно было поднять глаза, чтобы увидеть ее. — Он мой лучший друг, — прошептала она.       Между ними воцарилась тишина. Гермиона, казалось, погрузилась в свои воспоминания, а Драко сосредоточился на их слаженном дыхании. Это было так приятно, так спокойно. Он чувствовал себя хорошо, свободно. — Что случилось с Мари? — спросил он. — Она умерла.       Горло Драко сжалось, и он медленно кивнул. Гермиона не стала больше задерживаться на этой теме, а он не стал задавать лишних вопросов. Он не хотел мешать моменту. — Я унаследовала ее лошадей, — продолжила она через несколько минут.       Драко поднял брови и посмотрел на нее. Лошади? Он никогда их не видел, и никто не рассказывал ему о них. Гермиона улыбнулась, ее щеки стали розовыми. — Их зовут Гера и Арес, и они живут в сарае за домом, — объяснила она, — они проводят большую часть времени на улице, когда стоит подходящая погода, поэтому ты их никогда не видел. Сейчас слишком холодно, чтобы они могли выходить на улицу, но в остальное время они часто теряются в акрах леса и возвращаются в сумерках, чтобы отдохнуть. — Мне нравятся лошади, — прошептал он, не сводя с нее глаз, — у нас в поместье была одна, вернее, Граниан. Мой отец потребовал, чтобы я научился ездить верхом, когда мне было лет пять или шесть. — Ты ездил верхом? — с усмешкой спросила она. Он скривился, но, когда она провела пальцем между его бровями, его черты лица расслабились. — Не знаю, можно ли это так назвать, — признался он, глядя в потолок, — до поступления в Хогвартс у меня были уроки несколько раз в месяц, но в остальное время мне не разрешалось приближаться к конюшне. Это было довольно странно, но я наслаждался каждой минутой, проведенной с Элеазаром, когда видел его. — Почему вы не могли видеться с ним чаще? — Думаю, отец боялся, что я слишком привяжусь к нему, — ответил он, пожав плечами, — но все вышло как раз наоборот. Когда он все понял, то отправил его в специализированный магический центр, и больше я его не видел. Я перестал ездить верхом за год до того, как мы начали учиться.       Он краем глаза заметил, как она кивнула, снова проведя указательным пальцем по переносице. Он гадал, кто из них больше расслабился от этой ласки. — Я познакомлю тебя с ними, — пообещала она, опустив глаза и встретившись с его глазами, — ты можешь кататься на них сколько угодно, уверена, они будут в восторге.       Драко улыбнулся. Одна из тех улыбок, которые он забыл за эти годы, одна из тех, которые он редко дарил кому-либо. — Ты пойдешь со мной? — спросил он, глядя ей в глаза.       Она улыбнулась в ответ. — Обещаю.