Басорексия

      Джинни неудержимо трясло. Ее грудь была сжата, мышцы напряжены, а по щекам текли слезы. Она чувствовала себя плохо, ужасно плохо. Казалось, что конечности плавятся, будто она разлагается изнутри. Ей было жарко и в то же время холодно.       Она встала, не зная, как долго продержатся ее ноги. — Извините… мне… мне нужно на воздух, — сказала она и выбежала из гостиной.       Она не могла думать ни о чем, кроме Астории, ее лица и голоса. О ее предательстве. Да, она чувствовала себя преданной, глупой. Как она могла пройти через все это и не заметить? Как она могла поверить, что все было идеально?       Ей стало плохо. Голова кружилась.       Она потащила себя на улицу. Ей нужен был свежий воздух, глоток прохладного воздуха. Дождь или солнце, ей было все равно. Она задыхалась.       Как она могла так лгать ей? Скрыть что-то настолько важное, настолько серьезное? Ей было больно, так больно.       Она обманывала себя, она была ослеплена.       Джинни ненавидела ее. Ненавидела всем сердцем, всей душой. Все надежды, все чувства, которые она испытывала к Астории, исчезли, как только Гарри упомянул Дафну.       Дафна. Она не могла в это поверить. Астория столько раз плохо отзывалась о сестре, утверждая, что та заслужила то, что ей пришлось пережить в Британии, что она преувеличивает свое состояние. Она заставила Джинни поверить, что ее сестра — воплощение дьявола, что она ничего не стоит. А она по глупости поверила ей, поддержала ее.       Она безудержно рыдала. Она была в шоке. Ошеломлена. В трансе.       Кто-то положил руку ей на плечо, и она резко обернулась. Она встретила спокойный, уравновешенный взгляд Тео. — Может, пройдемся? — предложил он, протягивая ей носовой платок.       Она несколько долгих секунд смотрела на него, не в силах осознать происходящее. Ей казалось, что она находится вне времени, вне своей реальности. — Я… А как же Рейчел? Она… Я должна… — Не волнуйся, Гарри с ней разберется. Давай прогуляемся.       На этот раз он протянул правую руку, и она не смогла отказаться. Она встала на дрожащие ноги и вытерла нос и щеки носовым платком. Тео взял ее за руку и помог дойти до сада.       После нескольких минут молчания Джинни отпустила его руку и пошла сама. Ее рыдания стихли, а гнев нарастал. — Я никогда не любила ее, — резко сказала она, — я обожала ее. Я обожествляла ее.       Тео молчал. Он засунул руки в карманы и шел рядом с ней, не говоря ни слова. Ей нужно было выговориться, ей хотелось кричать и вопить о том, как сильно она ее ненавидит. — Я проглатывала все, что она говорила, даже не задумываясь об этом. Она всегда была права, указывала мне, что делать, что носить, что говорить. А я даже не осознавала этого. Я все время боялся, что она меня бросит, что она будет обвинять меня за малейшие поступки. Так было каждый день. Я всегда была начеку, следил за тем, чтобы она была счастлива и гордилась мной.       Джинни сердито фыркнула. Она была в ярости. — Я ненавижу ее, — холодно рассмеялась Уизли, — она разрушала мою жизнь два года, а я этого даже не замечала. Она извратила меня, она проникала в каждую вещь, которую я делала, чтобы контролировать ее. Да, она контролировала меня!       Джинни покачала головой. Ей хотелось смеяться над этим, разразиться хохотом, потому что все это казалось таким безумием. Как она могла поверить во все это? Она чувствовала себя жалкой, ничтожной. — Два года она плохо отзывалась о наших семьях, убеждая меня держаться от них подальше, не отвечать им. Она говорила мне, что так будет лучше, что они заслужили мое молчание, а я заслужила небольшую передышку. Что я заслужила покой.       Она остановилась у края ограды, выходящей на остров. Внизу у реки играли семьи — дети, подростки, родители. Они выглядели счастливыми. Она позавидовала им.       Тео остановился рядом с ней и достал пачку сигарет. Джинни схватила одну, прежде чем он успел ее убрать. Нотт посмотрел на нее, но не сказал ни слова, только прикурил две сигареты. Какими бы хорошими ни были ее решения, они казались ничтожными по сравнению с тем, что происходило.       Он с тоской смотрел на семьи. И в то же время его взгляд был твердым, как будто решительным. Это было странное сочетание. Он курил почти со злостью, желая поскорее покончить с табаком и, возможно, немного уничтожить себя.       Джинни снова посмотрела на реку, на бегающих и играющих у воды детей. — Однажды мне пришла в голову плохая идея упомянуть при ней о детях, — рассмеялась она, когда по ее щекам начали катиться новые слезы, — я сказала, что хочу большую семью, как у моих родителей. Сказала, что мы можем усыновить ребенка или найти донора.       Она помнила тот день, как будто это было вчера. Ее до сих пор мутило от волнения. — Она целый час заставляла меня чувствовать себя виноватой, — продолжала она низким голосом, — она перечислила все причины, по которым считает, что иметь детей — плохая идея. Затем спросила меня, действительно ли я хочу стать такой же, как моя мать.       Джинни издала громкий всхлип, который потряс ее за плечи и не дал ей продолжить. Она закрыла лицо руками, а сигарета осталась на кончиках пальцев. Она была измучена. Все шло так хорошо, все было так прекрасно, так мило, так мирно. Как она могла так ослепнуть?       Тео достал новый платок и протянул ей. Он молчал, словно боясь нарушить этот затянувшийся момент. Джинни знала, что не смогла бы сказать все это, если бы ее прервали. Он молчал, и это было прекрасно. Она была благодарна ему за это, хотя и не могла сказать ему об этом. Ей было стыдно показываться перед ним в таком виде, но Уизли не хотела об этом думать. У нее и так было слишком много забот.       В конце концов он заговорил, после тягостного молчания, во время которого Джинни повторяла про себя все те ужасные вещи, которые когда-то говорила ей Астория. Все те слова и жесты, которые она в итоге приняла за банальность. Из страха, из ужаса. — Ты имеешь полное право злиться, — сказал он ей, выдыхая дым, — я бы беспокоился, если бы ты не злилась. На самом деле, я ждал того дня, когда ты наконец откроешь глаза. — Ты ведь знал, не так ли? — спросила она, медленно кивнув, — вы знали, все это время… — Да, мы все знали.       По щеке Джинни скатилась одинокая слеза. Она вытерла ее, все еще стыдясь этой слабости. — Но пытаться заставить тебя понять было бы бесполезно, Джинни.       Он редко произносил ее имя. Он делал это только во время их небольших бесед, когда они обсуждали положение дел в мире и обменивались разными точками зрения. В эти моменты он был спокоен, почти как другой человек. — Ты должна была понять это сама, открыть глаза на то, что она с тобой сделала.       Она кивнула. В этом был смысл, она знала, что прав. Просто это было трудно признать, трудно принять. Все вокруг жалели ее, смотрели, как она возвращается домой и заново строит свою жизнь, зная, что она не излечилась, что не избавилась от этих отношений.       У нее болело в груди. — Однажды ты примиришься со всем этим. Я знаю, в это трудно поверить, но в конце концов ты даже не будешь на нее обижаться. — Откуда ты знаешь?       Тео не ответил, только пожал плечами и затянулся сигаретой.       Джинни опустила голову к острову и вытерла последние слезы.       Внизу радостно играли и кричали дети.

oOo

      Солнце медленно садилось на горизонте, но небо было слишком пасмурным, чтобы показать какие-либо цвета. Дождя не было, но погода была не самая лучшая для прогулок.       Уже одно это сделало Гермиону раздражительной, и она провела весь день взаперти в книжном магазине, читая романы с печальным концом, разбивавшим ей сердце. Она притащилась домой, и лишь минутное пребывание в объятиях Драко помогло ей отвлечься.       Они поужинали в почти идеальном молчании, прибрались на кухне и обсудили прочитанное за день. С тех пор Гермиона чувствовала себя умиротворенной. Она была расслаблена и спокойна.       После еды она села в саду возле ствола дерева и закурила сигарету. Грейнджер заметила, что с некоторых пор стала меньше курить. Иногда она курила вместе с Драко вечером, перед сном, или в течение дня во время перерывов в книжном, но в остальное время она курила не так много, как раньше. Ее ежедневная норма теперь ограничивалась двумя-тремя сигаретами в день.       Альберт лежал рядом с ней, его голова покоилась на кончиках ее ног. После ужина он долго бегал по саду и выглядел изможденным от всех усилий. Гермионе захотелось лечь рядом с ним и прижаться к нему.       В последнее время ей часто хотелось сделать это. С Драко, с Альбертом, а иногда даже с глупыми героями ее книг. Ей хотелось, чтобы ее обняли, прижали к другому телу и утешили.       Она затянулась сигаретой и выдохнула, наблюдая, как дым уносится вдаль. Из-за туч не было видно луны. Гермиона не любила такие ночи, когда ей казалось, что она одна, что мир безжизнен и печален. Дождя не было, не было и грозы. Было серо и уныло.       Она услышала шаги позади себя и обернулась к Драко. На нем был ее любимый джемпер, с синими и белыми деталями, которые подчёркивали его глаза.       Драко сел рядом с ней и достал пачку сигарет из одного из задних карманов джинсов Гермионы. Он прикурил от зажигалки, которая была внутри, и сделал длинную затяжку.       Гермиона вспомнила, как он впервые закурил. Малфой издал вздох, который заставил ее смеяться несколько минут. По его словам, он ждал как можно дольше, прежде чем продолжить, но в конце концов сдался, наблюдая за тем, как она курит. Драко взглядом заставил ее замолчать, прежде чем она успела извиниться.       Он курил нечасто, только вечером, перед сном. Драко говорил, что это расслабляет, что иногда это успокаивает его разум. Гермиона часто задавалась вопросом, правда ли это, или он курит только потому, что хочет быть с ней.       В такие моменты он напоминал ей Рона. Она вспомнила, что он был единственным, кто выкуривал всего одну сигарету в день во время охоты за крестражами. Их познакомил с ними Гарри. Гермиона не соглашалась, утверждая, что это самое худшее, что может быть для зубов, что это разрушит их изнутри. Они не вняли ее доводам, и она поняла, что эти сигареты — ничто по сравнению с тем, через что им пришлось пройти. В итоге она тоже поддалась искушению. Они не были неправы. Были вещи и похуже. Наверное, сейчас она курила больше всех.       Грейнджер гадала, удалось ли Гарри бросить, как он часто хотел. Она вспомнила те вечера, когда он обещал выбросить все свои пачки в тот день, когда Тео освободится.       Драко заговорил прежде, чем она успела отвлечься от мыслей о лучшем друге. Она не хотела думать о нем, не хотела думать о том, как сильно по нему скучает. Она должна была злиться на него, так было лучше, гораздо лучше. — Как ты думаешь, ты могла бы достать мне несколько книг по психологии? — сказал он, чиркнув сигаретой о пепельницу. — По психологии? — повторила она, подняв брови. — Да, ну, я… Неважно, это неважно.       Гермиона удивилась, что он так легко обиделся. Она не хотела его обидеть, наоборот! Она просто удивилась, что его это заинтересовало. Как человек, который никогда ни о чем не просил, пересилил себя и сделал это. — Прости, — тут же сказала она, положив ладонь на его руку, — я не хотела тебя обидеть, я просто удивлена, обещаю. Я принесу тебе все книги, которые ты захочешь, Драко.       Его щеки слегка порозовели от смущения, и Гермиона почувствовала себя еще хуже. Чувство вины перевернуло ее желудок. — Прости меня, — продолжила она, — составь список тем, которые тебя интересуют, и я найду все, что смогу, Драко, обещаю.       Он повернулся к ней лицом, на его губах играла робкая, благодарная улыбка. Он наклонился и поцеловал ее в лоб. — Спасибо, — просто сказал он, когда она прижалась к нему.       Ей была ненавистна мысль о том, чтобы обидеть его. Драко слегка нахмурился, как будто его все еще тревожил этот разговор. Гермиона была так зла. Как могло все так быстро пойти не так? Она должна была знать, что он так отреагирует.       Грейнджер затушила сигарету и обхватила его за живот, прижавшись к нему всем телом. Она почти вздохнула с облегчением, когда он провел рукой по ее волосам и погладил затылок. — У меня слишком длинные волосы, — пробормотала она. — И мои тоже, — усмехнулся он в ответ.       Она подняла голову и встретила его вызывающий взгляд. Гермиона прикусила нижнюю губу, и ее рот растянула широкая улыбка. Неужели они думали об одном и том же? — У меня в комнате есть парикмахерские ножницы, — вздохнула она. — Подстрижешь меня? — спросил он, слегка отступая назад.       Она вздрогнула, почувствовав его прикосновение. Она скучала по его теплой коже. На улице становилось холодно. — Только если ты подстрижешь меня, — ответила она. — Договорились, — озорно улыбнулся он.       Если бы она не доверяла ему, Гермиона испугалась бы его взгляда, который давал понять, что он никогда не стриг волосы. Но она доверяла ему, полностью доверяла. Возможно, иногда даже слишком. Он был единственным, кому она могла доверить свою жизнь. Он знал, кто она такая, знал, как о ней позаботиться. И он заботился.       Драко был единственным, кто собирал ее чашки с холодным чаем, готовил ее любимые блюда или советовал попить воды, когда она проводила день за чтением без остановки. Он был единственным, с кем она могла часами обсуждать их совместное чтение или с кем она могла заниматься садоводством, не осуждая себя за трясущиеся руки или за то, что со временем утратила свои ботанические навыки. Он был единственным, кто целовал ее, кто массировал ей плечи в конце дня, кого ей хотелось обнимать до тех пор, пока она не заснет.       Он был единственным, кому она доверила бы свои волосы, которыми так дорожила, но которые с годами стали портиться. Иногда она задавалась вопросом, что мешало ей состричь их, после того как она столько раз вырывала их. Гермиона до сих пор с горечью вспоминала свой последний приступ паники, когда она местами облысела. Драко подоспел вовремя. После этого у нее несколько дней болела голова.       Она не сразу поняла, что он стоит перед ней, пока Малфой тихонько не позвал ее по имени. Грейнджер несколько раз моргнула, прежде чем посмотреть на него. — Куда ты пропала? — спросил он с мягкой улыбкой, протягивая руку.       Она поймала ее и тут же обняла его. Он слегка икнул от неожиданности, но не стал ждать ни секунды, прежде чем обнять ее в ответ. — Спасибо, что ты есть, — сказала она со слезами на глазах.       В этот вечер Гермиона была очень эмоциональна. Ей хотелось рассказать ему обо всем, что она чувствовала, поделиться всеми сильными эмоциями, от которых замирало сердце. — Я не собираюсь уходить, — прошептал он ей на ухо.       Они оставались так под пасмурным небом еще некоторое время. Иногда Гермиона шептала ему слова благодарности, на что он отвечал поцелуями или сжимал ее посильнее в объятьях. Она чувствовала себя в его объятиях защищенной, почти любимой. Любимой. Все казалось таким простым, когда он был рядом.       Гермиона никогда не боялась любить других. Она никогда не боялась испытывать к кому-то сильные чувства, будь то её друзья или семья. Она была спокойна за свою любовь к другим. Ей нравилось любить. Она обожала это.       Но между любить и быть любимой была большая разница. Разница, которой Гермиона боялась, и которую она знала всю свою жизнь. Она всегда убеждала себя, что любить гораздо важнее, чем быть любимой. Она выросла с этой философией: отдавать другим, отдавать все, что у тебя есть. И ей казалось, что она преуспела в этом.       Но несколько лет назад она забыла, как любить, забыла о своем желании, о своей потребности отдавать, не получая, отдавать другим всю любовь, которую накопила к ним. С тех пор как Гермиона приехала во Францию, она закрылась от того, что позволяло ей выживать на протяжении стольких лет. Кем бы она была без любви?       Быть любимой было неважно, но любить Драко, любить то, что он для нее значил, и отдавать ему все, что могла? Она скучала по этому. Она хотела этого. И ради этого готова на все.       Они вместе поднялись в ее комнату, и Драко впервые вошел в нее как гость. Он приходил десятки раз, разбуженный ее приступами и криками. Гермиона стыдилась этого и краснела, пробираясь к шкафу, где хранились ножницы.       Он оставался в центре комнаты, его глаза были заняты наблюдением за всем, что его окружало. Он впервые открывал для себя эту комнату. Драко никогда не заходил сюда с какой-либо другой целью, кроме как спасти ее. Она винила себя за это.       Может, ему было здесь не по себе? Что, если он паниковал? Что, если он не чувствовал себя в безопасности, открывая для себя новую комнату в доме после нескольких месяцев жизни здесь?       Гермиона повернулась к нему, чтобы проверить, прежде чем подойти к шкафу. Просто чтобы проверить. Она хотела быть уверенной, хотела защитить его.       Он улыбался. Этот идиот улыбался. Он был далек от паники, улыбался, наблюдая за единственной комнатой, которая принадлежала только ей. Ее кокон, ее личное пространство. Место, где он ночевал уже сотню раз, но всегда уходил на рассвете, чтобы не беспокоить ее.       Он улыбался так, словно все было правильно. Может, так оно и было.       Любить его было так неожиданно легко. Все легче и легче. — Это была комната моих бабушки и дедушки, — сказала она ему, доставая наконец ножницы из шкафа.       Она присоединилась к нему и села на кровать, чтобы посмотреть на него. Он перевел взгляд на нее и замолчал, ожидая продолжения ее рассказа. — Я могла бы спать в старой детской комнате, ближайшей к тебе, но мне хотелось чего-то большего. И я была уверена, что ванная все еще работает, когда переехала, — добавила она с усмешкой.       Драко повернул голову в сторону ванной комнаты и нахмурился. — А разве нет? — спросил он, подходя к ней. — Воду отключили, когда умерли мои бабушка и дедушка, и я так и не смогла заставить ее снова работать, — сказала она, присоединяясь к нему, — я думала, что просто кран на трубе неисправен, но, похоже, все гораздо сложнее.       Он медленно кивнул, проследив взглядом за маршрутом труб, идущих от ванны, умывальника и унитаза. Он подошел к небольшому красному крану, выступавшему из основного водопровода, и повернул его вправо. — Я уже все перепробовала, — вздохнула она, наблюдая за его действиями, — я ничего об этом не знаю, и даже магия не помогла.       Он выпрямился и повернулся к ней, его взгляд был задумчив. Через несколько секунд Драко стал более неуверенным, почти застенчивым. — Хочешь, я могу проверил? Не сейчас! — сразу же сказал он, слегка заикаясь, — то есть я могу попробовать разобраться, что не так. Я прочитал несколько советов в одной из книг твоего дедушки, возможно, я смогу найти какую-нибудь информацию о водопроводе. — Ты бы смог? — спросила она, подняв брови.       Тревожные морщинки исчезли из глаз Драко. Он улыбнулся. — Для тебя? Конечно же да.       Она улыбнулась во все зубы и потянулась к нему, чтобы поцеловать. Он, как всегда, робко поцеловал ее в ответ. Но Гермиона никогда не уставала от этого. Она часто задавалась вопросом, была ли она первой, которую он поцеловал в своей жизни, и поэтому Драко всегда казался таким нерешительным, почти боялся того, что может сделать. — Ну что, ты хочешь быть первым или я? — спросила она, отступив в сторону, теперь с удовольствием играя в парикмахера. — Я не против, если ты сначала позаботишься обо мне, тогда у меня будет хоть какой-то пример.       Заметив, как покраснели ее щеки при этих словах, Драко ничего не сказал, после того как она кивнула, и просто сел на маленький табурет в комнате. Гермиона накинула ему на плечи полотенце и улыбнулась через зеркало, перед которым они сидели. — Итак, чем я могу помочь вам сегодня, мистер Грейнджер?       Она увидела, как он широко улыбнулся при этих словах, и почувствовала, как у нее свело живот. Ей нравилось называть его так. Она делала это при каждом удобном случае, зная, как им обоим это нравится.       Значило ли это что-то о них? Может, и так. Но это было правильно. Это было чертовски правильно. — Я просто хочу, чтобы они были покороче, — ответил Драко, проводя рукой по своим светлым локонам, — не слишком короткие, мне нравится, когда они немного вьются, но с наступлением лета я не хочу, чтобы они были слишком длинными и тяжелыми для моей головы. — Очень хорошо, — ответила она тем же профессиональным тоном, который использовала в шутку.       Гермиона начала с того, что намочила его волосы, а затем отрезала первые пряди. Она делала это не в первый раз: Гарри, Рон и даже Полумна уже несколько раз подвергались воздействию её шатающихся ножниц. Она не притворялась, что у нее хорошо получается, но ей всегда удавалось избежать катастрофы. По крайней мере, не слишком большой.       Поэтому, зная, что это Драко, она приложила все силы. Гермиона даже высунула язык между губами, как будто это могло гарантировать успешную стрижку. Через двадцать минут, в течение которых Гермиона спрашивала его, не слишком ли коротко она подстригла его, она встала и провела ножницами по нижней части волос Драко. — Думаю, все в порядке, — сказала она, бросив на него обеспокоенный взгляд.       Он повернул голову из стороны в сторону, чтобы посмотреть на себя в зеркало, когда в груди Гермионы поднялось напряжение. Что, если ему не понравится? Что, если она на самом деле слишком коротко постригла его? Пальцы ее ног подергивались в цветных носках, пока он продолжал рассматривать себя.       Спустя, казалось, целую вечность, он наконец повернулся к ней с широкой улыбкой на лице. — Все идеально, — сказал он, проведя рукой по волосам, — это именно то, что я хотел. — Правда? — глупо спросила она, подходя к нему. — Правда, — сказал он, тихонько смеясь, — спасибо, Гермиона.       Она улыбнулась в ответ и встала на цыпочки, чтобы поцеловать его в щеку. — Теперь твоя очередь, — сказал он, забирая ножницы из ее рук, — чем могу быть полезен, миссис Грейнджер?       Она села на табурет, и он накинул полотенце ей на плечи. Драко оставил свои руки там, пока они смотрели друг на друга через зеркало. Гермиона прикусила нижнюю губу, не зная, что сказать. Ей хотелось, чтобы волосы были короче, совсем чуть-чуть. Чуть-чуть короче. Совсем чуть-чуть. — Отрежь все, — в конце концов сказала она, не отводя взгляда.       Она увидела, как он расширил глаза и приоткрыл рот. — Ты серьезно? — спросил он. — Очень серьезно. Отрежь как можно больше, по крайней мере, как можно короче.       Его брови были так подняты, что она подумала, не больно ли это. Но она была полна решимости. Сердце колотилось от такого скоропалительного решения, но она не хотела отступать.       Драко сглотнул и кивнул. — Значит, так же коротко, как у меня, — сказал он, казалось, ошеломленный ее просьбой.       Когда он отрезал первый локон, Гермиона почувствовала, как с ее плеч свалилась тяжесть. Это было правильно. Это было ново, но это было правильно.