Басорексия

      Они варились во всем этом уже несколько месяцев. Блейз не видел конца всему этому. Это было самое громкое дело со времен принятия закона о браке. Об этом писали все газеты, адвокаты давали множество интервью, члены Визенгамота были завалены угрожающими письмами, а в Атриуме проходили демонстрации.       Полный хаос. Это было изнурительно.       Теперь, когда он был в зале суда, все казалось неопределенным. Как будто все эти волшебники, решившие обсудить новый закон, действовали, а он даже не замечал этого. Блейз сидел на своем месте, неподвижно и молча, наблюдая, как весь мир суетится перед его глазами. Он чувствовал себя бессильным.       Это был результат недель, месяцев упорного труда. Он боролся, вел переговоры с людьми, которые угрожали лишить его работы, и даже несколько раз пошел против своих собственных принципов. И вот он здесь. Долгожданное слушание, бесконечные дебаты, которые заставляли всех противников помилования в стране съежиться.       Прекращение слежения за бывшими заключенными. У него зазвенело в ушах от мысли о том, как много это изменит, о всех возможностях.       Он представлял, как его близкие будут благодарны ему, как все его обещания сбудутся после стольких усилий. Он представлял себе небольшой отдых, который давно себе не позволял. Это было почти успокаивающе. Надежда, согревающая его сердце.       Крики толпы больше не беспокоили его. Они не имели значения. Они не заслуживали его внимания, когда на карту были поставлены столько других чувств. Надежда. Радость. Покой. Это было так заманчиво. — Тишина! — Министр направил палочку на свое горло.       Этого было достаточно, чтобы вырвать Блейза из его размышлений. Его пять чувств вернулись, как удар по затылку. Он закрыл глаза на несколько секунд. Все эти голоса, все эти крики были изнурительными. Он терпел их больше, чем наслаждался ими.       Он должен был гордиться тем, что вызвал такой переполох, должен был получать удовольствие, видя, как враги его дела жалуются на поворот событий.       Но он не мог. Блейз был уставшим. Все, чего он хотел, — это покой и отдых, и они казались такими близкими. — Заседание объявляется закрытым. Увидимся завтра для вынесения приговора.       Он снова открыл глаза и встал, как будто его тело больше не принадлежало ему. Его глаза следили за его ногами, когда он направлялся к выходу. Он не слушал оскорбления, которые сыпались на него.       Он не останавливался, когда люди поздравляли его. Склонив голову и засунув руки в карманы мантии члена Визенгамота, Блейз покинул зал, как будто он и не входил в него. Он не следил за тем, что говорилось; в тот день он слишком мало участвовал. Он позволил себя поглотить требованиями всех этих волшебников с их разнородными амбициями.       Рука легла ему на плечо, и он встретил взгляд своей жены. Он увидел в нем беспокойство и не нашел в себе сил улыбнуться, чтобы ее успокоить. — Ты сегодня хорошо поработал, — сказала она.       Он кивнул, и она просунула руку под его локоть. Блейз не гордился собой, но ничего не сказал. Просто поцеловал ее в лоб и последовал за ней к лифтам, которые уже были переполнены людьми. У него не было сил на что-либо еще, и он знал, что она ничего не скажет. Это казалось правильным. — Забини!       Они одновременно обернулись, и Блэйз почувствовал, как Пэнси напряглась справа от него. Министр стоял лицом к ним, и его выражение лица не предвещало ничего хорошего.       Его брови были нахмурены, челюсть сжата, и он стоял прямо, как будто готов был вытащить палочку. Возможно, так и было. Блейз не имел сил об этом думать. — Министр, — просто сказал он, — я считаю, что дела продвигаются. Мне кажется, что… — Будь осторожен в достижении своих целей, Забини.       Кингсли подошел ближе, остановившись всего в нескольких шагах от пары. Пэнси так крепко сжимала руку Блейза, что он подумал, не оторвет ли она ее. — Что вы имеете в виду? — спросил он, вновь обретая энергию. — Ты вступаешь на опасную территорию. Мои советники видят это, они рассказывают мне обо всем, что ты делаешь. — Мне не в чем себя упрекнуть. — Мне тоже. Но это не суть нашего разговора. Я просто хочу предупредить тебя. Я слышал о твоей встрече с гоблинами и о том, что ты предложил им в обмен на их помощь в достижении твоих целей. Не вступай в союзы, которые могут принести тебе несчастье.       Взгляд, который Министр бросил на него, был отнюдь не дружелюбным. Блейзу было трудно прочитать между строк этой речи, полной скрытой ненависти, но он был полон решимости понять. — Это угроза? — его жена заговорила, прежде чем он успел придумать ответ. Он довольствовался ожиданием ответа, хотя предпочел бы поступить иначе. Она была его союзницей, что бы ни случилось.       Кингсли улыбнулся Пэнси, и его губы растянулись в милой улыбке. — Я не заинтересован в угрозах члену Визенгамота, миссис Забини, вы должны это знать.       Он снова посмотрел на Блейза, который не скрывал, насколько его глаза были полны гнева и ненависти.       Министр не потерял улыбку. Он наклонился к уху Блейза, прежде чем уйти. — У нас есть общие интересы, но есть и различия, которые могут подвергнуть вас опасности, если вы не будете осторожны, Забини.       С этими словами он ушел и присоединился к двум аврорам, назначенным для его защиты в эти неспокойные времена. Блейз уставился на коридор, ведущий в зал суда, в его глазах все еще был виден гнев. Его сердце билось быстро, и он слышал, как дыхание Пэнси становилось все громче.       Ему не нравились эти угрозы.

oOo

      Впервые, и Драко был в восторге, Гермиона осмелилась попросить его приготовить ей конкретное блюдо на обед. Как и каждый день, он принес ей еду прямо в книжный магазин, чтобы они могли пообедать вместе во время перерыва.       Когда они проснулись, после долгого колебания, которое Драко заметил в глазах женщины, она наконец смогла спросить его: она хотела телячью бланкетту. Но не просто бланкетту, нет. Ту, которую готовила ее бабушка, когда она была ребенком, рецепт которой был записан в одном из драгоценных блокнотов, которые Драко использовал для приготовления пищи.       Он не колебался ни секунды, прежде чем согласиться, и даже в конце концов попросил Гермиону уйти, чтобы он мог приступить к приготовлению. Давно он не испытывал такого стресса, готовя для нее что-то. Необходимость точно следовать рецепту, который она так любила, была более нервозной, чем он мог себе представить. Что, если блюдо не будет таким же, как она помнила? Что, если она будет разочарована? Что, если из-за этого она больше никогда не осмелится попросить его приготовить для нее что-то особенное?       Все это не давало ему покоя; он не мог перестать об этом думать с тех пор, как Гермиона закрыла за собой и Альбертом дверь. Он несколько минут смотрел на дверь, прежде чем его мысли внезапно прервала мелодия старого часового механизма в гостиной.       Кухня должна была помочь ему прояснить мысли, а не наполнять их новыми тревогами, вопросами и извращенными мыслями, которые преследовали его часами. Он должен был избегать их и сосредоточиться на том, что было важно: приготовлении еды. Это было все, что имело значение; ничто другое не занимало его ума.       Рецепт оказался довольно простым, по крайней мере по сравнению с бесчисленными сложными блюдами, которые ему доводилось готовить. Нарезать овощи, приготовить мясо и следить, чтобы ничего не пригорело: он прекрасно мог это сделать, и это было все, что от него требовалось. У него даже было время писать, пока еда готовилась. Главное было правильно отмерить ингредиенты, чтобы вкус был таким же, как помнила Гермиона.       Иногда он задавался вопросом, каким было ее детство здесь, была ли она близка со своими двоюродными братьями, сестрами и семьей. Он не мог этого понять, несмотря на ее рассказы и подробные описания каждого члена семьи.       Единственными близкими людьми, которые у него когда-либо были и которые напоминали семью, были его друзья, и его отношения с ними были далеки от тех, которые иногда описывала Гермиона.       Поэтому, когда он смотрел на кухню и пустые табуретки вокруг островка, ему нравилось представлять, как выглядели бы десятки детей и бабушек с дедушками, счастливые и смеющиеся. Возможно, десять лет назад бабушка Гермионы была занята приготовлением бланкетты, так же как и он сейчас. Возможно, она использовала ту же кастрюлю, ту же деревянную ложку и те же ножи для нарезки ингредиентов.       Дом жил благодаря ему, он знал это. Когда Драко думал об этом, он был счастлив, что продолжает семейное наследие Гермионы, суетясь на кухне и заботясь обо всем вокруг.       В конце концов, бланкет больше не казался ему таким страшным. Он имел обнадеживающий вкус, и в этом занятии было что-то, что ему нравилось, что-то, что устраняло всю тревогу, которую он испытывал.       И когда Драко вошел в книжный, надежно упаковав еду в свою сумку, на его плечах не лежало никакого давления. Он был расслаблен, с нетерпением ждал, когда Гермиона попробует то, что он приготовил, и, возможно, расскажет ему еще одну из своих детских приключений.       У прилавка ждали два покупателя. Дама лет шестидесяти в розовой шляпке, которую Драко легко мог бы назвать нелепой, и молодой человек, которого он узнал бы где угодно. Почтальон.       Он помнил тот день, как будто это было вчера. Это была его первая встреча с внешним миром после возвращения из Азкабана, первый человек, который назвал его по фамилии его жены, первый, кто дал ему личность, его личность.       Жюльен, если его память его не подводила. Или, может быть, Фелисьен. Ему было трудно запоминать французские имена.       Он не видел его с тех пор, и, по словам Гермионы, он редко заглядывал в книжный, чтобы оставить почту. Она была убеждена, что ему удавалось меняться маршрутами с коллегой или просто подсовывать почту под дверь, а не передавать ее ей лично. Это было странно, но Драко не знал этого человека достаточно хорошо, чтобы зацикливаться на этом.       Он встретил взгляд Гермионы через плечи покупателей. Ее лицо просветлело, когда она увидела его, и он улыбнулся в ответ, прежде чем проскользнуть в заднюю часть магазина, чтобы найти свое любимое кресло. Через несколько секунд входная дверь закрылась за Жюльеном, как и ожидалось.       Драко не пришлось долго ждать, пока Гермиона перевернула табличку и присоединилась к нему. Она подошла к Драко с улыбкой, и он, не теряя времени, достал из сумки свой блокнот.       Он очень хотел, чтобы она попробовала его блюдо, но также несколько дней работал над последней черновиком своей истории. Его прибытие в Азкабан, первые месяцы там. Это было важно. Он закончил рассказ прямо перед отправкой в деревню, рассказ о своих нескольких месяцах — или неделях, он не был уверен — в своей первой изоляционной камере.       Еда могла подождать. Он видел по глазам Гермионы, что она все поняла. Он закончил. Часть его истории, которая окажет наибольшее влияние на волшебное население, теперь была в его руках. Это был решающий момент, и они оба это знали.       Она села рядом с ним в кресло и легко поцеловала его в щеку. Только тогда Драко понял, что его сердце колотится в груди. Она тоже была на грани открытия этого периода его жизни. Он едва упомянул ей об этом. Она ничего не знала, ничего по сравнению с огромностью его опыта. Он почти боялся этого. Боялся, что она отреагирует слишком бурно, рассердится или будет шокирована. Он не хотел, чтобы что-то изменилось.       Она должна была оставаться спокойной, счастливой. Все уладится само собой, как только книга будет опубликована, далеко от них, далеко от их жизни и их покоя. Она не должна была вмешиваться.       Иногда он так боялся, что Гермиона уйдет от него, чтобы снова сражаться. Боялся, что однажды утром она проснется с решимостью и желанием изменить мир, как в подростковом возрасте. Он боялся снова увидеть в ее глазах тот решительный, смелый взгляд, который был у нее в конце учебы.       Но он знал, что она не способна покинуть их кокон, их рутину и их маленький пузырь счастья. Она сама так часто повторяла, что у нее нет сил на большее, что она довольна тем, что имеет, и не стремится к большему.       Но страх оставался. Драко иногда проводил несколько минут в день, представляя себе мир, в котором она снова будет бороться, в котором ее боевой дух восстанет из пепла в одночасье. Он ненавидел эту идею, хотя знал, что не сможет остановить ее, если она решит так поступить. Он не сможет ее остановить. Он слишком сильно ее любил для этого.       Его вырвали из горьких размышлений, когда она открыла тетрадь на странице, отмеченной картонным прямоугольником. Он сам вырезал его и украсил масляными красками, которые нашел в подвале.       История начиналась с его прибытия в тюрьму, с холодного приема и убийственных взглядов охранников Азкабана. В тот день он почувствовал себя более униженным, чем когда-либо. Даже больше, чем когда понял, что с самого рождения был на неправильной стороне. Даже больше, чем когда встретил взгляд Поттера на поле финальной битвы. Даже больше, чем все те разы, когда он преклонял колени перед лордом Волдемортом.       Он прекрасно помнил первые дни после своего заключения. Он мог подробно описать те часы, проведенные в одиночестве в темной, полуразрушенной камере, пахнущей гнилью. Первые оскорбления охранников, отвратительную еду и мертвую воду, которую они давали ему пить.       Остальное было как в тумане, как и вся остальная часть истории. Он никогда не мог сосчитать дни, не мог сосчитать ничего, кроме секунд и булыжников, которые он чувствовал под руками.       Гермиона читала несколько минут. Эта часть его истории занимала около двадцати страниц. Не то чтобы ему было много чего рассказать, много событий описать и на которых остановиться, но он хотел объяснить, что он чувствовал, показать миру, каково это на самом деле — находиться в полной темноте и ужасающих условиях. Он столько раз писал о том, как за эти недели он потерял свои чувства. Он не мог вспомнить всего.       Он успел разогреть их еду в микроволновке в подсобке, когда Гермиона отложила тетрадь.       Ее взгляд был совсем не таким, как тот, которым она смотрела на него в конце чтения. Он помнил, что видел в ее глазах печаль, гнев, а порой даже ярость. Но он никогда раньше не видел в ее глазах такого сострадания. Это не было ни жалостью, ни печалью. Казалось, она наконец-то поняла, более того, казалось, что на несколько минут она испытала то же, что и он.       Драко никогда не хвастался своими писательскими навыками или умением рассказывать истории. Он никогда не осмеливался спросить Гермиону, что она думает о его черновиках, и никогда не смел даже представить, что у него есть талант в этой области. Однако впервые, несмотря на то что он был окружен произведениями известных авторов со всего мира, Драко почувствовал гордость за себя, подумав, что он способен передавать эмоции словами.       Он был горд тем, что Гермиона была так тронута тем, что он написал за последние несколько дней. Он был горд тем, что она наконец-то поняла. Теперь она знала. — Хочешь поговорить об этом? — тихо спросила она.       Она, казалось, боялась нарушить тишину, висевшую между ними.       Драко знал, что она не говорила о том, что он пережил, о том, что было написано в том блокноте и описано с такой точностью. Она говорила о качестве содержания, об общем виде и ощущении, о том, как он подошел к делу. Это было то, о чем он просил ее, когда она впервые прочитала его текст. Он не хотел снова обсуждать с ней содержание своего произведения; он хотел объективного мнения о его качестве. Написать это было достаточно сложно; он не чувствовал себя способным сделать что-то еще. — Я думаю, я пропустил несколько отрывков, в них не хватало…       Он прервал себя на полуслове, услышав стук в окно за спиной. Они одновременно повернулись к незнакомой сове, которая смотрела на них.       Они с недоумением посмотрели друг на друга. Никто из них не узнал это животное. Белая, с желтыми глазами и взъерошенными перьями, она выглядела так, будто проделала долгий путь. — На нем печать Министерства, — прошептала Гермиона, указывая на письмо, которое держала птица.       Драко, который до этого был слишком сосредоточен на попытках понять, откуда взялось это животное, заметил цвет и форму воска, использованного для запечатывания письма. Она была права. Он с трудом сглотнул. — Думаю, это тебе, Драко.       Он кивнул, все еще обрабатывая информацию. Ему внезапно стало жарко. В его голову хлынул поток предположений, каждое из которых было страшнее предыдущего. Последовательность событий последних нескольких дней в сочетании с этим первым сообщением от Министерства после года молчания привела его в состояние смятения.       Он сжал кулаки вокруг пластикового контейнера, который держал с тех пор, как вернулся из подсобки. Кровь стучала в висках, и он больше не слышал и не видел окружающий мир. Гермиона разговаривала с ним? Сова все еще была там? Он не имел понятия. Он не мог выбросить из головы мысль о том, что кто-то хочет лишить его свободы. Что, если там сообщение о том, что бригада придет, чтобы забрать его и снова запереть?       Внезапно все воспоминания, которые он записал за последние несколько дней, хлынули на него. Гнилой запах камеры ударил ему в нос, как будто он все еще был там. Он ничего не видел, ничего не слышал.       Рука легла на его руку, и он вздрогнул. Его взгляд встретился с обеспокоенным взглядом Гермионы. Она открыла окно. В другой руке она держала письмо. — Хочешь, я открою? Ничего с тобой не случится, обещаю. Я не позволю им.       Он с трудом сглотнул и кивнул, хотя был убежден, что она бессильна против Министерства магии. Если они решат лишить его свободы, никто не сможет ничего с этим поделать, уж точно не бывшая героиня войны, которая пропала без вести почти десять лет.       Она сломала сургучную печать и вынула пергамент из конверта. Он не слышал, как бумаги трется друг о друга, он чувствовал только муку и ужас. Кровь стучала в ушах, перед глазами плавали черные пятна. Он чувствовал себя уязвимым, его будущее могло зависеть от нескольких слов, написанных на пожелтевшем пергаменте.       Тишина была тяжелой, пока она читала. — Они сняли с тебя следящие чары.       Он не услышал ее с первого раза. Драко не мог понять, что она говорила. Это было слишком расплывчато. — Они убрали их, Драко, — повторила Гермиона.       Он устремил взгляд на нее. Она улыбалась. В ее глазах были слезы. В ее зрачках было столько радости и надежды, что этого хватило, чтобы вырвать его из летаргии, паники и страхов, запечатлевшихся в его сознании. — Что? — вырвалось у него. — Драко… — прошептала она, положив руку ему на руку, — Драко, они сняли с тебя отслеживающие.