Басорексия

      Драко никогда раньше не бывал в этой части Франции. Репутация Ланды была вполне заслуженной, даже издалека. Несколько озер, мимо которых они проехали, и зеленые пейзажи были достаточно впечатляющими, несмотря на густой туман, окружавший их.       Альберт уже час как спал на заднем сиденье, обеспечивая тишину и покой в машине. Гермиона вела машину в тишине, не отрывая глаз от дороги и крепко сжимая руль. Драко же довольствовался наблюдением за пейзажем, не произнося ни слова. Атмосфера не располагала к каким-либо разговорам.       Прошло несколько недель с тех пор, как Теодор и Поттер пригласили их на Рождество. Достаточно, по крайней мере, чтобы они сделали свой выбор. Решение в основном зависело от Гермионы. Драко отказался высказывать свое мнение первым, пока она не высказала свои мысли по этому поводу.       И он был прав. После нескольких минут обсуждения она признала, что не в восторге от этой идеи. Не потому, что боялась снова увидеть всех в обстановке, похожей на прошлый Рождество, а скорее из-за… всего остального.       Поездка туда и обратно на машине. Ночевка не в своей постели. Незнание поместья Нотта. Невозможность решить, во сколько есть и что есть. Незнание, как настроить горячую воду в душе. Отсутствие своих полотенец. Незнание запаха мыла или что оно не пенится достаточно. Простыни, которые слишком грубые или имеют неприятную текстуру. Слишком жаркая или слишком холодная комната.       Столько неизвестного.       Это было слишком много, и Драко сразу это понял. И разделил. У него были те же страхи. Он представлял себе целую череду катастрофических сценариев, которые, в отличие от сценариев Гермионы, включали в себя также ссоры и скандалы. Хотя он хорошо знал о мире, который царил между Гермионой и Поттером в течение некоторого времени, он не был уверен в добросовестности последнего и изменении его отношения.       Он не знал его. Они редко разговаривали, по крайней мере, недостаточно, чтобы он мог составить искреннее мнение о человеке, которым тот стал после войны. У него были только рассказы Гермионы, и они были далеко не приятными. По крайней мере, с ее точки зрения, и потому что — он осознавал это — он был далек от объективности, когда дело касалось ее.       Они дали друг другу время. Поттер прислал еще несколько писем, еще несколько просьб. Драко мог бы легко охарактеризовать их как настойчивые, но это, похоже, не беспокоило Гермиону. Она улыбалась почти каждый раз, когда их читала. Этого было достаточно для Драко.       Малфой не хотел навязываться, создавать впечатление, что его мнение о Поттере важнее ее. Он высказывал его, когда она просила. Это казалось правильным.       Только когда Гермиона согласилась провести Рождество сначала с Драко, а затем с Гарри, спокойная атмосфера в их доме была нарушена. Несколько кошмаров, вызванных воспоминаниями и страхами, нарушали их ночи. Зелий, которые Гермиона все еще принимала, было недостаточно для борьбы с ее нарушениями сна; они были слишком сильными и вызывали слишком много воспоминаний. Та небольшая магия, которая у нее осталась, боролась с зельями, которые она пила каждую ночь.       Драко, со своей стороны, в конце концов последовал за ней, столь же обеспокоенный этими идеями перемен, этими воспоминаниями о гневе и ссорах. Поместье Ноттов была местом, которое он предпочел бы забыть. Он провел там одно или два лета, с своим отцом и отцом Теодора, рядом с их молчаливыми, бледными матерями и тетей Беллой, которая никогда не переставала говорить, произнося пугающие слова.       Времени не хватило, чтобы успокоить их тревоги. Ночь перед отъездом была короткой, и Драко удивлялся, как Гермиона может водить машину, так мало поспав.       Он повернул голову в ее сторону. Окно машины было слегка приоткрыто, чтобы выпустить дым от сигареты, которую она зажгла. Это была вторая сигарета с тех пор, как они выехали. В первый раз он последовал ее примеру, но во второй раз отказался.       Запах витал между ними, и Драко задался вопросом, заметит ли Марсель, что его тканевые сиденья пропитаны дымом.       Он решил, что риск того стоит. Они решили ехать в поместье на машине. Он предпочел объяснить мяснику, что его жена — его жена — курила всю дорогу, чем выбрать более быстрый вариант и страдать еще больше.       О, конечно, в конце концов он принял, что письмо было настоящим. Драко понял, что он свободен, слишком свободен, и что его магия — то, что от нее осталось — принадлежит полностью ему. Малфой знал, что это означало, что это изменило для него. Он был свободен, и это было впервые в его жизни.       Однако идея использовать эту новую свободу ему не нравилась. Возможно, это было связано с тем, что в ней было слишком много неизвестного, а может, он был доволен тем, что имел. Он не хотел искать чего-то большего, не хотел рисковать, нарушая свою идеальную повседневную жизнь и привычки, чтобы соблазнить Мерлина сомнительными приключениями. По крайней мере, не сразу.       Гермиона предложила им аппарировать из принципа. Он знал, что она хотела этого не меньше его, то есть совсем не хотела. Он отказался, и она не стала спорить. Обоим было очевидно, что автомобиль — единственное возможное решение для их поездки.       Это казалось правильным. Их беспокойство оставалось, и ожидание прибытия было медленной и жестокой пыткой, но никакой другой альтернативы не было. Никакой.       Драко снова обратил взгляд на окружающий пейзаж и опустил голову на подголовник. Они скоро прибудут.

oOo

      Было странно видеть их всех снова вместе в прихожей поместья, смеющихся и улыбающихся, как будто ничего не произошло.       Теодор и Драко в конце концов поднялись в студию, чтобы изучить все прогрессы в работе над книгой. Они никому ничего не показывали, хотели сначала закончить. Некоторые надеялись, что они подарят им копию на Рождество.       Гарри провел все время на кухне. Он проверял, достаточно ли содержимого буфета, который он заказал у кейтеринговой компании, для небольшой группы. Вероятно, он прятался за этим предлогом.       Гермиона и Пэнси некоторое время курили на улице. Суровый холод, казалось, их совсем не беспокоил. Только их силуэты выделялись из тумана, окружавшего поместье, и две маленькие угольки обозначали их присутствие.       Джинни наблюдала за ними изнутри, полулежа в кресле с миской оливковых анчоусов на коленях. Гарри в конце концов присоединился к ней и включил старый проигрыватель, который играл последний альбом Эми Уайнхаус. Он тоже смотрел на Гермиону и Пэнси, держа в руке бокал шампанского. Он купил хорошую бутылку для этого случая, не подумав, что большинство гостей больше не пьют.       Глядя на него, Джинни почувствовала, будто видит молодого человека, с которым она ложно встречалась в последний год в Хогвартсе. На его лице было то мрачное, задумчивое выражение, которое ей не нравилось. Гарри слегка нахмурился, ровно настолько, чтобы на лбу появилась морщина, и его пальцы рефлекторно заиграли с обручальным кольцом. — Что не так? — спросила она, не особо надеясь на ответ.       Уизли не удивилась, когда он неосознанно пожал плечами. Он не двигал мышцами после этого, хотя она ждала. Джинни все еще надеялась на что-то, но ничего не вышло.       Она отвернулась от него, чтобы снова посмотреть на Пэнси и Гермиону. Женщины улыбались, когда болтали. Между ними была искра, которую Джинни никогда раньше не могла себе представить. Особый блеск в их глазах, что-то, что связывало их таким образом, что было невозможно объяснить. Они, казалось, понимали друг друга лучше, чем кто-либо другой.       Джинни взглянула на Гарри в последний раз и заметила горечь в его зеленых глазах. Ей больше не нужно было задавать ему никаких вопросов. Гермиона только поздоровалась с ним, прежде чем присоединиться к Пэнси снаружи. Она не удосужилась идти дальше, потому что он ничего не сделал, ничего не спросил, ничего не приготовил. Он остался там, внутри, слушая, как магловская певица рассказывает о своем безумии и несчастьях. Возможно, он выбрал эту песню не по ошибке.       Первые ноты Love Is a Losing Game повторялись по комнате.

oOo

      У меня не так много воспоминаний о моих первых днях там. Ни моих первых недель, если уж на то пошло. Все размыто.       Я был заперт в Азкабане 31 мая 1998 года в 18:03, через несколько минут после окончания суда. У меня едва было время спорить с членами Визенгамота, прежде чем меня бросили в темную камеру, только звук моего дыхания и капли воды на каменный пол, чтобы составить мне компанию. Я знал, что был приговорен к годам тюрьмы, но я никогда не мог себе представить ужас, который ждал меня в этих стенах.       Я помню вкус крови на губах, боль в затылке и царапины на руках. Помню крики, удары и оскорбления. Помню кашу, которая являлась моей едой, и иногда застойную воду, которую мне приходилось пить.       Я помню свои кошмары… это единственные образы, которые застряли в моей памяти. Лорд Волан-де-Морт убивал меня неоднократно, большую часть времени. Часто в ужасных условиях, от пыток до шантажа, связанных с жизнью моих близких. Там была кровь, много крови, и меня рвало, когда я просыпался. Запах в камере был невыносимым.       Помню первый удар, который получил. Я буду помнить это всю оставшуюся жизнь. Сначала был голос, мягкий, почти дьявольский, шепчущий мне на ухо, что все будет хорошо, если я буду слушать его без какого-либо сопротивления. После дней голода и одиночества я уже сходил с ума, уже отчаявшись в любом контакте с внешним миром, со светом, с чем-то приятным. Поэтому я последовал за ним, этот глубокий, спокойный голос, тот голос, который я считал своим союзником.       Они завязали мне глаза в первый раз. Я не знал, хотели они, чтобы я потерял ориентацию или боялись, что узнаю, куда они меня ведут. Единственное, что я мог определить, это жесткий деревянный стул, на который они меня сажали. Под моей ладонью, горящей от лихорадки, прохладный лес был утешением, о котором я мечтал в последующие ночи.       Через несколько секунд я почувствовал… Рука на моей потной шее и губы близко к уху. Он просто повторил мое имя несколько раз, с жестокостью, которую я никогда не слышал даже от самых порочных Пожирателей Смерти. В его голосе был гнев, ненависть. Жестокость — ничто по сравнению с мужским негодованием и ненавистью. Я понял это достаточно скоро.       Я помню прежде всего пульсирующую боль, которая последовала почти сразу. Я не могу описать ощущения от первой пощечины, только головную боль и ощущение, что я собираюсь отключится. Их смех, оскорбления и приглушенные дискуссии. Я уже ничего не слышал, был ошеломлен шквалом шлепков и ударов.       Я никогда не знал, были сломаны у меня ребра в первый день или на следующий. Или на следующий день после этого. Я действительно не знаю, как долго все это длилось, на самом деле. Это никогда не останавливалось… эти приходы были моим единственным ориентиром во времени. Я знал, что они вернутся, что они будут продолжаться, и моя боль никогда не прекращалась.       Теодор с трудом положил блокнот Драко. Он чувствовал поступающую желчь в горле. У него перехватило дыхание. Нотту пришлось подождать несколько секунд, прежде чем он смог что-то сделать. Он не мог поверить в то, что только что прочитал.       Когда Тео поднял голову, Драко не смотрел на него. На самом деле, он избегал его взгляд. Ему было стыдно? Он боялся его реакции? Он намеренно смотрел на пол, его правое колено стучало вовремя с его очевидным стрессом. Но Тео знал, что он не первый, кому Драко это показал. — Я не хочу говорить об этом, — сказал он, к большому удивлению Тео.       Тео быстро кивнул, когда встретил серый взгляд друга. Он тоже не хотел об этом говорить. Это было слишком тяжело. И десятки страниц, которые последовали за несколькими абзацами, которые ему удалось прочитать, не предвещали ничего хорошего, он знал об этом.       Между ними снова наступила тишина, и Тео не знал, что он должен был делать. Должен ли он начать разговор? Сменить тему? Предложить ему что-нибудь выпить или поесть? Сам Нотт в данный момент ничего проглотить не смог бы. Его желудок все еще дрожал от кровавых и расплывчатых описаний Драко. Он боялся теперь иллюстрировать эти отрывки. Боится нанесения столь глубоких ран телу своего лучшего друга, как в глазах, так и на коже.       Он только когда-то имел возможность проиллюстрировать его в форме Хогвартса или в богатых одеждах волшебника, не имея никакой другой проблемы, кроме как решить, какую цветную рубашку выбрать. Он не был готов нарисовать эти ужасы, этих безликих монстров, которые преследовали Драко.       Тео внезапно встал и глубоко вздохнул. — Тогда я покажу тебе, что уже нарисовал, — сказал он, не думая.       Нотт повернулся к своему столу, все ящики которого были набиты эскизами и незаконченными чертежами. Он открыл верхнюю и вытащил лист A4, который выглядел совершенно новым. Он позаботился об этом больше, чем любом другом рисунке.       Он передал его Драко, стараясь изо всех сил, чтобы не прикусить губу. Что он подумает? Что, если нарисованные им моменты жизни не имеют ничего общего с воспоминаниями Драко?       Теодор смотрел, как он листает тетрадь, не говоря ни слова, его глаза устремлены на замысловатые линии и светлые цвета акварели. Его сердце колотилось. Время, казалось, стояло на месте. Так чувствовал себя Драко, когда читал свои истории? Это было ужасное чувство.       У Драко стояли слезы в глазах, когда он поднял их на друга. Тревоги Тео мгновенно исчезли. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Это был успокаивающий обмен, знающий взгляд, который заставил сердце Тео биться немного быстрее в груди.       Драко кивнул, не сказав ни слова, и Тео сделал то же самое. Это было правильно. Он гордился им. Это было правильно.

oOo

      Густой дым исчезал в облачном небе. Гермиона полюбила бы снег. Она вышла из заснеженного сада с горьким вкусом во рту. Снег в их краях был редкостью. Она все еще помнила те моменты, которые провела в Хогвартсе, с гигантскими соснами и украшениями, которые заполнили замок. Это было одно из немногих воспоминаний, которое не было испорчено тьмой, магией.       Также были удобные кровати и батарея в середине ее общежития. Она вспомнила, как она сушила там одежду в течение первых месяцев; сама мысль о том, что это может быть сделано любым другим способом, была для нее немыслима. Она быстро поняла, видя, как они исчезают каждый вечер, что эльфы заботятся об этом.       Она не могла удержаться от мыслей о Добби и заставила себя затушить сигарету, чтобы попытаться переключить свой разум от этих воспоминаний. Ей пришлось подумать о другом. — Что ты думаешь о последнем фильме «Люди Икс»? Ты говорила, что пойдешь и посмотришь его в кинотеатре, как только он выйдет, — сказала она Пэнси после долгого молчания.       Гермионе удалось изменить мнение Панси о том, что Мэри Поппинс — единственный фильм в мире. Хотя она нашла это довольно забавным, и это напомнило ей так много детских воспоминаний, она не разделяла мнение Панси о том, что это был лучший фильм, когда-либо сделанный. — У меня не было времени, — неосторожно пожала плечами Пэнси, — со всеми документами, которые я должна была подготовить для Министерства, я даже не смогла пойти за покупками на этой неделе. Я заказывала все почти каждый вечер. — Блейз не делает покупки? — робко удивилась Гермиона.       Она не хотела показаться неуважительной, обвиняя мужа своей подруги. Её подруга. Все так и должно было остаться. Она не могла позволить им отдалится. — Обычно, да, мы делаем это вместе, но Министр всю неделю занимал его глупыми слушаниями, чтобы помешать подать апелляцию. Я думала, это никогда не закончится. Он попросил присутствовать три вечера подряд, чтобы сделать как можно больше записей. Это было утомительно.       Гермиона восхищалась ею, если быть до конца честной с самой собой. В этой женщине была какая-то смелость, которой она завидовала. Пэнси казалась непроницаемой для каких-либо проблем или раздражений, как будто она уклонялась от невидимых пуль весь день.       С тех пор, как она узнала ее, Гермионе всегда было трудно понять различные аспекты личности Пэнси. Она будет помнить их ссору в конюшне до конца своей жизни, через некоторое время после прибытия Драко во Францию.       Несмотря на их дружбу, несмотря на эволюцию их связи, Гермиона по-прежнему иногда видела в ее глазах снисходительного подростка, которым она когда-то была. Оскорбления, замечания, презрительные взгляды — она не могла забыть девушку, которой была Пэнси. Тем не менее Гермиона пыталась игнорировать это. Они больше не были детьми, они все изменились.       Пэнси теперь была сильной женщиной, наполненной боевым духом, который Гермиона потеряла за эти годы. Она восхищалась ею за это. Иногда она задавалась вопросом, что ее держит, что мешает ей сдаться. — Когда будет известен исход? — спросила она, смутно кивнув.       Ей было так трудно поставить себя на место Пэнси, сопереживать вещам, которые казались столь далекими от ее собственной реальности. Как она могла себе представить проведение целых вечеров на слушаниях в Министерстве Магии, когда ее собственные вечера были полной противоположностью этому?       Чашка чая, так и не законченная, тёплое одеяло, объятия мужа, огромное количество зелий. Он никогда не менялся, ни разу. Это была ее маленькая ночная рутина, без которой она, вероятно, не пережила бы и неделю. — По поводу освобождения следующей группы заключенных?       Она кивнула, не глядя на Пэнси. Она смотрела на горизонт, серые облака. Ответы ее больше не интересовали. Она продолжала задавать вопросы только из вежливости.       В феврале? Очень хорошо. И кто будет присутствовать? Команда фонда и адвокаты. Замечательно. Фонд подготовил несколько больших файлов, и новый сотрудник встретился с несколькими семьями. Прекрасно. Будет ли слушание открытым для публики?       В этот раз Гермиона не прислушалась к ответу. Она курила, пока пепел опасно не приблизился к ее губам, не сказав ни слова. В ее голове на этот раз не было мыслей. Холод сжег кончики пальцев, резко контрастируя с теплом, исходящим от ее окурка.       Пэнси ушла, она не знала когда.       Когда Гермиона повернулась к ней, ее уже не было. Она оказалась одна, без мыслей. Это было правильно.

oOo

— Ты собираешься избегать меня весь вечер?       Гермиона замерла.       Ответ на этот вопрос был довольно очевиден. Она сознательно избегала Гарри с момента своего прибытия, всегда стараясь не оставаться с ним наедине.       Их глаза встретились, они поприветствовали друг друга, он даже взял ее пальто, когда они вошли в дом. Но они не были совсем одни. Гермиона убедилась в этом.       Она повернула к нему голову. Она не съехала со своего места на балконе. Ее окурок был в пепельнице, давно остывшей. Наступила ночь, и скоро у них будет аперитив.       Гарри слегка улыбался, но она видела в его глазах, что ему неудобно. Он подошел на разумное расстояние, но не присел рядом. Он, вероятно, ждал жеста, реакции от нее, которая задаст тон для разговора, который последует. — Я не избегаю тебя, — бесстыдно соврала она. Гермиона знала, что он знает. Она тоже слегка улыбнулась.       Гарри сел рядом с ней и взял пачку сигарет, которую она оставила на полу. Он зажег его и откинулся на сиденье.       Поттер смотрел на горизонт, когда она повернула к нему глаза. Он был задумчив, спокоен, миролюбив. Гарри был здесь дома, и все в нем вселяло спокойствие. Она не знала, было ли это маской, иллюзией или реальностью. Он не казался таким уверенным, когда они прибыли.       Он носил хорошо подстриженную бороду, достаточно длинную, чтобы закрыть щеки, оставляя видимым только рот. Волосы были пострижены прямо над губами, и Гермиона удивилась, так ли хорошо он побрил себя или Тео имел к этому отношение.       Она не видела, чтобы он делал какие-то нервные жесты. Он не задирал очки на носу, не дергал за рукава джемпера и не возился с кожаным ремешком для часов. Он был бесстрастным, расслабленным.       Она поняла, как хорошо знала его. Гермиона видела, как он делал эти маленькие жесты так много раз во время их скитаний, во время их школьных лет. Она знала его наизусть. Но на этот раз она ничего не смогла прочитать на его лице. Он действительно был так же спокоен, как пытался показаться? — Я хотел сам что-нибудь приготовить на сегодняшний вечер, — признался он после выдоха дыма.       Она несколько раз моргнула и почувствовала, что краснеет, когда он поймал ее, глядя на него. Его изумрудные глаза встретились с ее, и она чувствовала себя как дома. — Но я слишком боялся все испортить. Из-за того, что недостаточно хорош.       На мгновение ей показалось, что он больше не говорит об ужине. В его глазах была искра неуверенности, но и любопытства. Гермиона потерялась в нем на мгновение. Ей не пришлось ничего готовить к этому вечеру, но она не сомневалась, что разделит это чувство.       Она протянула руку, и он немедленно взял ее. — Все итак идеально, — сказала она.

oOo

      Гермиона курила у окна, когда Драко вошел в спальню. Было за полночь, и он изо всех сил пытался оставаться в вертикальном положении. Он так редко ложился спать в столь поздний час, что чувствовал, как его тело борется с каждым своим движением.       Они с Тео провели весь вечер в студии. Они сопоставляли каждый рисунок, каждый отрывок истории Драко, чтобы убедиться, что все совпадает. Они приближались к концу проекта, и, будучи перфекционистами, они не хотели, чтобы там были даже малейшие ошибки.       Драко несколько раз ловил себя на тревожных мыслях. Он предполагал, что столкнется с многочисленными отказами от волшебных издательств в отношении публикации их истории. Это были месяцы работы, это была его жизнь. Сама идея быть отвергнутой была болезненной.       В отличие от него, Теодор казался спокойным. Когда Драко спросил его, он ответил, что Поттер позаботится об этом, что им не о чем беспокоиться и что все, что им нужно сделать, это собрать все воедино.       У Драко были сомнения, большие сомнения. Его имя будет на обложке, и одного этого будет достаточно, чтобы их отвергнуть. Что, если волшебный мир высмеет его историю? Что если его обвинят во лжи? Что, если одного его имени будет достаточно, чтобы оттолкнуть людей от покупки книги?       Драко закрыл за собой дверь, возможно, слишком громко. Он сильно сглотнул после этого. — Гермиона?       Она повернулась, когда он приблизился к ней, в его голове кишил рой мыслей, а сердце колотилось. — У меня есть к тебе вопрос.       Она протянула руку в качестве своего единственного ответа, и он взял ее, чтобы присоединиться к ней у окна. Когда Гермиона протянула ему сигарету, Драко взял ее и поднес к губам. Она воспользовалась возможностью обернуть руки вокруг его талии и прижаться ухом к его груди. На улице была ночь. — Дашь ли ты согласие на использование твоей фамилии для публикации нашей книги?       Улыбка, которую она ему подарила, успокоила все его тревоги.