Басорексия

      Блейз держал в руках всё, что ему было нужно. Доказательства его мести, его правосудия.       Он не стал ждать официального запроса на вскрытие тела своего клиента, Грегори Гойла. Как его адвокат, он имел право подать такой запрос, если это служило целям суда или слушаний. И это была его главная цель.       Поскольку судмедэксперт был полностью объективен и связан клятвой чести и магии, не могло быть более правдивого и официального доказательства, чем заключение одного из колдомедиков Мунго.       Помимо точного описания каждого пореза, синяка и гематомы на теле Грегори, колдомедик отследил каждый след магии, который касался кожи его пациента за последние шесть месяцев. Он не только перечислил заклинания, применённые к Грегори, но и имена всех его мучителей.       Эйнсворт, Хэтерли, Андерхилл, Рыбаков… Список был длинным. Но Блейз видел не просто имена. Это была золотая жила, избавление, надежда покончить с этим раз и навсегда.       Старые рубцы от удушения и следы плетей на спине указывают на историю значительных физических увечий. Эти повреждения, хотя и зажившие, являются свидетельством неоднократного жестокого обращения и соответствуют истории злоупотребления должностных полномочий. Их наличие также может указывать на то, что пациент испытывал продолжительные эпизоды рукоприкладства, даже пыток. Возраст повреждений позволяет предположить, что эти увечья не непосредственно способствовали причине смерти, но они дают важнейшие доводы о характере насилия, условиях обращения с жертвой до её смерти.       Пациент умер не естественным способом, в результате того, что можно описать как «смерть от магического отказа». После годов физических и ментальных страданий, его магия, которая до тех пор держалась благодаря инстинкту выживания, постепенно истощилась. Эта магия, больше не способная компенсировать ухудшающееся физическое состояние, угасла, позволив смерти взять верх.       Это заключение сильно ударило по Блейзу. Слова были холодны, лишены всякой эмпатии или эмоций. Это было фактически, просто зачитано, как список покупок, с той лишь разницей, что перечислялись не продукты, а травмы одного из его друзей.       Удушение, порка, увечья, побои, сковывание… Список был слишком длинным, и Блейзу стало дурно. Он тут же положил пергамент обратно на стол и повалился в кресло, уставившись в потолок.       Забини сглотнул, чувствуя, как в горле поднимается желчь. Какой нормальный человек мог сотворить такое с кем-либо? Как эти люди, эти надзиратели, могли продолжать пытать одного и того же человека так долго? Какая ненависть таилась в их сердцах, чтобы довести их до этого?       Блейз просто не мог понять. Кто вообще мог?       Несмотря на все доказательства, которые он держал в руках, он вдруг почувствовал себя бессильным. Как так? У него не было выбора, кроме как ждать смерти своих клиентов, своих друзей, прежде чем он сможет действовать?       Как можно полагаться исключительно на судебную систему, ждать, пока всё будет сделано по закону, в то время как все эти преступления продолжают совершаться там?       Блейз почувствовал тяжесть в животе. Его тошнило. Он должен был двигаться вперёд, теперь уже один. Он сделает всё возможное, чтобы изменить ситуацию.

oOo

      Ночь уже опустилась на землю, когда Джинни переступила порог особняка. С букетом цветов почти со свой рост в руках и в нескольких слоях одежды, она улыбнулась Сатин, когда та появилась, чтобы взять её пальто.       Нередко она возвращалась домой с непроданными за день цветами. Главные комнаты особняка потом неделями украшались зеленью и красками, которые она так лелеяла. Это делало безликие белые стены гораздо живее.       Она мечтала о дне, когда Теодор наконец решится убрать старые семейные портреты, которые, помимо того что были особенно неприятными — не сказать оскорбительными, — были написаны тусклыми красками. И хотя они были вынуждены прятать их, когда Рейчел приезжала в особняк, Джинни хотела бы избавиться от них навсегда. — Сатин приготовила алиго на ужин, — объявила домовик.       Она проводила Джинни в гостиную, и та просто машинально поблагодарила её. Войдя Уизли заметила Тео все еще стоя в дверном проёме.       Как и в те вечера, когда Гарри задерживался в Британии или ночевал там, Джинни и Теодор запирались в разных углах особняка, каждый сам по себе. Сказать, что это её огорчало, — ничего не сказать. Она так часто пыталась сблизиться с ним.       Однако Теодор был тут. В гостиной, с нахмуренными бровями и взглядом, прикованным к разбросанным по столу пергаментам.       Он на секунду поднял глаза, когда она вошла. — Ты мне нужна, — сказал он, к её большому удивлению.       Уизли опустила голову и встретила изумлённый взгляд Сатин. Та быстро ретировалась, о чём Джинни пожалела. Её гриффиндорская смелость изменяла ей, когда дело доходило до общения с Теодором наедине.       Дверь закрылась за домовиком, и в большой гостиной воцарилась тишина. Внезапно она показалась слишком большой.       Джинни не двигалась, ожидая других слов, знака от Тео. Для чего он нуждался в ней? Как вообще было возможно, что он мог подумать, будто она способна хоть чем-то ему помочь? Она с трудом сглотнула.       Насколько она могла разглядеть на расстоянии, все пергаменты были изрисованы множеством рисунков и набросков, в основном карандашных. Хотя некоторые были цветными, тот, что он держал в руках, всё ещё был на стадии эскиза.       Она не могла разобрать точных деталей. Композиции казались сложными, но она не узнавала ни силуэтов, ни мест. Были ли это иллюстрации к истории Драко? Она знала, что она существует, но ей никогда не доводилось ни читать ее, ни видеть рисунки Теодора к ней. — Ты присутствовала на суде над Драко? — внезапно выпалил Теодор.       У неё был ответ. Волна гордости и радости поднялась в её сердце при мысли, что он просит её помочь с таким проектом.       Она осмелилась сделать несколько шагов вперёд. — Только в начале, — тихо, почти беззвучно ответила Уизли.       Тео не смотрел на нее. Он теперь перебирал свои наброски, словно искал тот, что решит все его проблемы. — Расскажи, — сказал Нотт, не глядя на неё. — Я сопровождала своего отца, который в самом начале судов поручился за некоторых молодых Пожирателей Смерти. Он каким-то образом услышал о том, что пережил Малфой, и предложил мне поехать с ним.       Она глубоко вздохнула. Её воспоминания о том смутном времени были туманны, она не вспоминала о них месяцами, годами. — Мы оставались недолго, там было много людей, и крики противников Помилования были невыносимы, — сказала она многозначительно.       Она знала, что он тоже от них страдал. — Мой отец думал, что сможет подняться на трибуну, чтобы выступить и попытаться защитить его, но у него не было времени. Как ты, наверное, знаешь, члены Визенгамота торопились поскорее покончить с этим, немногие смогли свидетельствовать, и все, кто это сделал, лишь добавляли к его наказанию.       Теодор в конце концов поднял на неё взгляд молча. Он смотрел на неё с любопытством, словно выискивая на её лице малейший признак искренности. Она была искренна. Когда дело касалось таких значительных, травмирующих событий, Джинни была неспособна лгать. У неё и не было такого желания. — Драко написал, что это твой брат Перси вынес ему приговор, — объявил он тоном, который она не могла до конца распознать.       Была ли это злость? Обвинение? Он считал её отчасти виноватой в случившемся?       Джинни лучше кого бы то ни было знала, кем стал её брат, что он совершил и как он отвернулся от них, как раз когда все думали, что он наконец понял. Перси Уизли, позор их семьи. Незадолго до Финальной Битвы она надеялась, что он присоединится к их стороне, а не к стороне ненависти. Его переход длился недолго.       После смерти Фреда Перси выбросил из сердца всё, во что он успел уверовать. Джинни до сих пор помнила ненависть, которую видела в его глазах в последние мгновения Финальной Битвы. То, что она увидела в тот день, когда он произносил заклинания, оборвавшие жизнь Пиуса Толстуна… Она до сих пор иногда вспоминала об этом.       После этого он окончательно изменился. Он не был ни сыном любящей семьи, готовой защищать самое важное, ни даже подростком, развращённым Корнелиусом Фаджем. Он стал человеком, полным гнева и ненависти. Он превратил свою жизнь в битву, будь он прав или нет. Джинни на несколько секунд вспомнила о Блейзе. — Так и есть, — сказала она, и чувство стыда пробежало по её телу.       Он был частью её семьи, её кровью. Ей было трудно в это поверить. Она не видела его годами. В те редкие случаи, когда она навещала родителей, Джинни следила, чтобы даже случайно не встретить его.       Тео всё ещё смотрел на неё, молча. Казалось, он ждал, когда она выйдет из своих воспоминаний. Когда Джинни встретила его взгляд, Нотт подвинул один из своих набросков на журнальный столик.       Джинни пришлось приблизиться, чтобы разглядеть черты своего брата. Перси стоял на месте Верховного Чародея, одетый в чёрную мантию и с гордым видом взирая на центр зала суда. Вся сцена была сфокусирована на нём, фон был размыт, и он возвышался над остальными собравшимися, чтобы подчеркнуть его значимость.       У неё сжалось горло при виде брата. — Узнаёшь? — прямо спросил Теодор. — Перси, — просто сказала она. — Похож рисунок на него? — добавил он с некоторой настойчивостью в голосе.       Тогда Джинни поняла, зачем она здесь. Она опустила взгляд и пристальнее изучила штрихи карандаша, сформировавшие лицо её брата. — У него глаза более миндалевидной формы, — прокомментировала она, — и веснушек не так много.       Теодор не дал ей времени вымолвить ещё слово, как забрал рисунок и записал её замечания на обратной стороне пергамента. Она сглотнула. Неужели на этом её полезность здесь закончилась?       Она должна была найти что-то, что угодно, что позволило бы ей остаться, что оправдало бы её присутствие здесь. Конечно, они иногда разговаривали, болтали за сигаретой или делили трапезы, но это всегда начинал он. Она никогда не позволяла себе вторгаться в его повседневную жизнь. Она слишком боялась оттолкнуть его или каким-то образом упасть в его глазах.       На этот раз, Джинни не хотела, чтобы её отстранило молчание Теодора. Она не хотела чувствовать себя не на месте или неловко из-за отсутствия разговора между ними, не хотела переживать, что мешает ему, оставаясь здесь, рядом с ним, даже не проронив ни слова.       Спрятав руки за спину, чтобы скрыть, что она теребит свои многочисленные кольца, Джинни заставила себя быстро придумать способ, который мог бы заинтересовать Теодора. Она не должна была думать слишком много, не должна была задаваться сотней вопросов, не мешает ли ему. Она должна была действовать. — Я хочу тебе кое-что показать, — решительно сказала она.       Он прекратил делать что он делал и поднял на неё взгляд. Она не увидела в его глазах ни раздражения, ни нетерпения. Но этого было недостаточно, чтобы унять бешено колотящееся сердце. — Дай мне две минуты, я сейчас вернусь! — сказала она, не дожидаясь подтверждения его интереса.       Она пулей вылетела из гостиной и направилась в свою спальню, игнорируя размышления и замечания своего мозга. Он заинтересуется. Джинни не хотела, не могла в этом сомневаться.       Теодор не сдвинулся с места, когда она вернулась. Он оторвал взгляд от пергамента и наблюдал за ней, пока она не уселась напротив. Джинни держала в руках маленький красный саквояж, истёртый за годы путешествий.       Она не могла сдержать слёз, навернувшихся на глаза при виде фотографий, которые она сделала во время своей поездки вокруг света. Первой в стопке был портрет Астории. Они были в Буркина-Фасо, Кая. Астория носила белый платок на голове, открывавший только её голубые глаза. Солнечные лучи падали на её лицо, заставляя её радужки сиять. Джинни провела пальцем по её щеке, не в силах остановиться. — Что это? — голос Теодора вывел её из задумчивости. Джинни тут же убрала руку с фотографии. Чувство стыда накрыло её, когда насмешливый взгляд Астории, казалось, пронзал глянцевую бумагу на фоне сельских пейзажей Кая. — Большинство фотографий, которые я сделала во время нашего… моего путешествия вокруг света, — ответила она, прочистив горло.       Теодор улыбнулся. Он улыбнулся. Джинни с трудом верила. Она не могла истолковать изменение в его выражении лица. Была ли это насмешка? Доброта? Гордость? — Расскажи мне о нём, — сказал он.

oOo

      Большая весенняя уборка была необходима, по словам Гермионы. Драко много смеялся, услышав, как она говорит это с такой убеждённостью, хотя именно она была менее опрятной из них двоих. Не проходило и дня, чтобы он не подбирал валяющиеся на полу спальни, в библиотеке или в коридоре их дома вещи.       Несмотря на это, идея была хорошая, Малфой не мог этого отрицать. Хотя они убирались довольно регулярно, он был так же заинтересован, как и она, разобрать подвал, одежду, которая скопилась в гардеробе их спальни, или вычистить кладовку сверху донизу.       Такие вещи Драко научился любить. Уборка помогала ему организовать мысли и отстраниться от своей повседневной жизни, своих идей и тревог. Так же, как и когда он готовил, Драко не мог думать, размышлять или прокручивать в голове одно и то же. Словно его разум опустошался, сосредотачиваясь исключительно на том, что он делал.       Эти задачи не были трудными для выполнения, и всё же Драко нужна была вся его концентрация, чтобы справиться с ними.       Они начали вместе с гаража и подвала, что заняло у них всё утро и начало дня. Марсель одолжил им свою машину и прицеп, чтобы они могли погрузить всё, что хотели отвезти на ближайшую свалку.       Драко было забавно видеть Гермиону такой нерешительной в разборе вещей. Она просто не хотела ничего выбрасывать. Конечно, Драко понимал, почему она не хотела расставаться с книгами, антикварным фарфором и красивыми вещицами, все они принадлежали её бабушке и дедушке. Однако ему пришлось долго торговаться с Гермионой, чтобы она согласилась выбросить коробки с изношенным постельным бельём, пары туфель, которые были повреждены и малы им, и даже коллекцию старомодных кукол, которую они нашли в коробке, заваленной грудами газет.       После позднего, но заслуженного обеда они разделились, чтобы заняться уборкой комнат. Они начали с ванных. Гермиона выбрала ту, что внизу, а он направился в ту, что наверху. Там он вновь обнаружил остатки флакончиков с зельями, некоторые всё ещё полные и готовые к употреблению.       Он вылил их в раковину, они ему больше не нужны. И Гермиона не должна была найти их, не сейчас, когда он впервые затронул тему её зависимости. Она и так достаточно тяжело восприняла удар, чтобы натыкаться на десятки пузырьков.       Он всё ещё задавался вопросом, где она прячет свои запасы. Он никогда не видел, чтобы она их готовила… она делала это в тайне.       На самом деле, Гермиона сама позаботилась о своей спальне, а Драко — о той, в которой жил месяцами. Он не совсем знал, что в ней было, в каком состоянии он её найдёт.       Мысль о входе в ту комнату была странной. Он понял, что не заходил в неё очень давно. Он перенес большинство своих вещей в комнату, которую делил с Гермионой, а Винн свила новое гнездо на крыше сарая.       С тех пор он намеренно оставлял комнату нетронутой. Он никогда не заходил в неё, зная, какие воспоминания она вызовет, стоит ему увидеть стены, кровать или даже тот маленький табурет, который когда-то создала Пэнси.       И всё же, когда Драко открыл дверь, он не почувствовал ничего, кроме покоя. Это была не более чем комната, пустая, заброшенная. Кровать была застелена, простыни идеально выглажены. Стекла на окнах были чистыми, как и пол. Не было ни запаха, ни жизни.       О, конечно, он узнавал некоторые детали. Табурет не сдвинулся с места, и стены были всё того же цвета, но время сделало своё дело. У этой комнаты не было никакой идентичности. Она больше не была его.       Он подошёл к окну и распахнул его настежь, чтобы впустить воздух. Он присел на край кровати и несколько секунд оглядывал маленькую комнату. Он жил здесь так долго, днями напролёт, не выходя, не открывая окна, не дыша по-настоящему. Он выживал, а не жил.       Его большой палец гладил неиспользованные простыни, пока он осматривал голые стены и постаревшие половицы. Как он мог оставаться запертым так долго, не чувствуя себя угнетённым? Как его тело могло привыкнуть к такому заточению?       Драко встал и подошёл к комоду, который распахнул настежь. Он наткнулся на несколько стопок одежды, тех, что привезли ему Блейз и Пэнси, тех, что он просил, прежде чем Гермиона отдала ему одежду своего деда. Он провёл пальцами по ткани рубашки и сразу почувствовал, какого она высокого качества.       Шёлк рубашек, кашемир джемперов, лён некоторых брюк… Всё это казалось ему таким странным, таким далёким от того, кем он был теперь.       На другой полке, спрятанную за несколькими парами носков, он заметил деревянную шкатулку, которую сразу узнал.       Он замер на несколько долгих секунд, внезапно неуверенный, что делать.       Драко знал, что внутри, что было спрятано там неделями, месяцами. Он не думал об этом так долго, что забыл, забыл прошлое, которое было внутри.       Только его дыхание разрезала тишину в комнате. Он был неподвижин, не в состоянии принять решение.       Затем, в конце концов, всплеском энергии, который не был вызван никаким решением, он поднял руки к полке и вытащил шкатулку. Драко поставил её на кровать и сел, не отрывая от неё глаз.       Ключ от Гринготтса. Палочка. Ничего больше, но и этого было много.       Гермиона помогала ему собирать вещи, которые Азкабан вернул ему, и эти два предмета оказались в шкатулке. Это было несколько месяцев назад. Так давно.       Если Драко думал, что, прикоснувшись к дереву шкатулки, он почувствует вибрацию магии, которую не знал годами, он ошибся. Это была просто обычная шкатулка, не более того. Не зная, что внутри, Драко мог бы подумать, что в ней хранятся какие-нибудь украшения или чайные пакетики.       Но его палочка ждала здесь. Изготовленная из боярышника, с рукоятью темнее остальной части, он узнал бы её среди сотен других. Она была его, она принадлежала ему. Это было всё, что осталось у него от его магии.       Его магия. Утраченная на годы, он с трудом вспоминал ощущения, которые она могла приносить. Малфой помнил тепло, вибрацию на кончиках пальцев, силу, но ничего конкретного. Всё было размыто.       И он не хотел, чтобы это менялось. Как ни странно, у него не было желания вновь обрести этот дар, эту силу, эту искру, которая когда-то делала его тем, кем он был. Он больше не был тем человеком, он больше не хотел жить через магию, через силы, которые даровали ему. Каким бы благочестивым он ни был, Драко чувствовал, что это принадлежит прошлому. Так и должно было остаться.       Он захлопнул шкатулку, даже не потрудившись взять в руки свою палочку. Спустя несколько секунд Малфой уже бежал вниз по лестнице к парадной двери и выходил к машине.       Гермиона сидела на корточках в прицепе, роясь в сумке. Она подняла взгляд, когда он подошёл, и её взгляд упал на шкатулку в его руках. — Драко, ты…       Она замолчала, когда он положил шкатулку в прицеп. Их взгляды встретились, и Драко увидел в её глазах, что она быстро поняла, что это за шкатулка. Гермиона промолчала, и Малфой воспользовался возможностью, чтобы заговорить. — Я хочу вернуться в Британию, — выпалил он.