Black&white world

Лекция заканчивается, и студенты выплывают в коридор общей инертной массой. Академия наполняется множеством чужих монотонных голосов, и от них стоит такой гул, будто находишься в улее. Будни редко бывают бодрыми. Вернее, почти никогда. Рутина тянется вокруг вязким тягучим потоком, будто проходит насквозь, просачивается через ребра и забивается пылью где-то между ними. Дышать становится едва ли не тяжело, воздух едва ли не наковальней падает на грудь. Но есть у этой рутины какая-то своя прелесть. Какая-то нездоровая симпатия. Удушливое принятие. Мазохистское влечение, которым в разной степени наделены все студенты Академии. Это заложено в генах, кажется, почти всех людей. Результат эволюции, не более. Неясно только, хорошо это или плохо. Ну, или Скар один такой больной. Да только это интересует его сейчас меньше всего. Ему нет дела до общей массы. Он ищет только одного. Толпа швыряет его туда-сюда, словно в водовороте, закручивает в урагане, сдавливает в пружину. Хочется поскорее отскочить, разогнуться, распрямиться и наконец нормально вдохнуть. Но не получается. Не находит. Общим потоком его заносит в следующую аудиторию, но заветный образ все равно ускальзывает, как песок сквозь пальцы. А потом мелькает где-то вдалеке, где-то на первом ряду. Внутри что-то ворочается, Скар порывается пойти следом. Догнать-сестьрядом-остаться. Но он и глазом не успевает моргнуть, как начинается следующая лекция. Будто замкнутый круг. Зацикленный, как круги на воде, в которую бросили камень. Скара этим камнем убило нахрен. Но он только кулак сильнее сжимает, смотря мелькнувший перед глазами образ. Запоминает каждую деталь, каждый штрих, каждую неточность. Боится забыть. Сжимает карандаш в руке до жалобного треска. Нельзя. Нужно найти, нужно не упустить. Нужно поговорить.

***

Кадзуха его избегает, это точно. Это невозможно было не заметить. Это видно даже невооруженным глазом. Скарамучча все пытается выцепить его из толпы, остановить, посмотреть в глаза, спросить «Почему?» Хочет просто остановить. Просто посмотреть в глаза. Но тот мгновенно исчезает из поля зрения. Растворяется, как круги на воде, убегающие от тонущего камня. И Скару его не выцепить, не остановить, не догнать. Но паниковать конкретно он начинает, когда лекции заканчиваются. Когда рутина перерастает в усталую радость. В слабое «Мы выжили», что читается в глазах каждого мимопроходящего. Когда он видит Каэдехару. Каэдехару, который стремительно покидает пределы Академии. Быстро и изящно, при этом оглядывается по сторонам будто воровато, будто боится кого-то встретить. Легкий как ветер. Но Скар, в отличие от него, не легкий. Скар тяжелый и сложный, как химия, когда ты пропустил один единственный урок. Как кирпич, упавший на голову. Как метафоры, которых в голове больше, чем в них — смысла. С места только усилием сдвинуть. И то не факт, потому что он тот еще упрямец. Потому что он тот еще идиот. Он сам себя тормозит, сам ставит палки себе в колеса. Вбивает их туда чуть ли не гвоздями, с особым усердием. Вколачивает намертво. Он уже явно сошел с ума, просто не хочет этого признавать. Возможно, только где-то на задворках сознания. Отчаянно хочет сохранить иллюзию ясности рассудка. Все еще противится. Все еще не может принять. Поэтому зажмуривается. Не хочет видеть крах своей осознанности. Зажмуривается, когда встречный ветер летит в лицо. Зажмуривается, когда сердце в груди разгоняется до околосветовой скорости, не готовое к такому повороту. Зажмуривается, когда срывается на бег, грозясь снести кого-то с ног, или самому с этих ног снестись. Ветер отчаянно хочет его остановить, поэтому, кажется, только усиливается. Да только Скару нет до него дела. Ему вообще ни до чего нет дела. Он давно сошел с ума и ему все равно на гребанный ветер. Дорога до ворот впервые кажется такой длинной. Выход за ворота впервые кажется таким непосильным испытанием. Только одна попытка, только одна жизнь. Без чек поинтов и сохранений. Будто сражение. С погодой, с принципами и с самим собой. А еще со своей дыхалкой. Потому что, когда образ перед глазами оказывается все ближе, из горла не выходит ничего, кроме задушенного: — Кадзуха, подожди! Кадзуха сначала не ждет. Сначала он только ускоряет шаг. Едва не начинает бежать, весь сжимается, съеживается, скручивается. Но, видимо, его все же пробирает жалость, ползет по позвоночнику чужим сбившимся дыханием, и он нехотя тормозит. Не отрывает взгляд от асфальта, вцепившись левой рукой в лямку рюкзака. Да, асфальт, конечно, вещь интересная. Такой... серый. Скар, почувствовав шансы, на радостях сбавляет скорость и доползает до Каэдехары, как до живительного источника. Наверное, это была самая длительная дистанция в его жизни. Шумно втягивает носом воздух, но его все равно мало мало мало. Идет к Кадзухе и понимает, что времени у него мало мало мало. Скар вообще ощущает, что он весь какой-то маленький, крошечный, микроскопический. Он уже сомневается в своей реальности, когда останавливается напротив Каэдехары. Когда воздух все же снова начинает циркулировать по легким, вместо того чтобы застревать где-то в альвеолах мелкими кусочками, Скарамучча открывает было рот, но тут же его закрывает. Как рыба. Как камень, который бросили в воду, который в ней захлебывается. Ну же, ты ведь репетировал. На улицу опускается тишина. Куполом, вакуумом, тюрьмой. Голоса студентов, радостно покидающих Академию, остаются где-то далеко, в другой реальности. Кажется, даже ветер вежливо затихает. На, мол, разговаривайте на здоровье. Но Скар чувствует, что здоровье у него не к черту. Да и разговор у них, в принципе, тоже. В принципе, его вообще нет. Они молчат минуту. Формально минуту, потому что часов нет, ничего нет, время остановилось, мир остановился, жизнь остановилась. Видишь, Кадзуха, сколько всего для того, чтобы вы просто поговорили? Да только Скар почему-то молчит. Хотя сказать хочется много. Так много, что мысли в голове почти болят. Почти воспалились, опухолями проросли прямо в мозг, прямо в сердце. Прицельно, как чужая улыбка. Проходит формально больше одной минуты, но все еще медленно и тягуче, будто неторопливо. Однако, сколько бы Скар ни храбрился, разговор начинает Кадзуха. — Ты нашел своего соулмейта? — спрашивает он, видимо, у асфальта, скрестив руки на груди. Скар почти отшатывается, не ожидая такой прямолинейности. Почти ранен. Почти убит. Застывает ровно, как по струнке. Ноль по игреку, ноль по иксу. Шумно выдыхает. — Да. — И как тебе? — Что? — Каково видеть цвета? — Каэдехара поднимает на него глаза. Там, внутри, побиты все стекла. Ни одного живого места. Там рябь брошенного в воду камня. — Но... — Скар набирает воздуха в легкие, но его все равно мало мало мало. — Я не вижу цвета. Камень прилетает Скарамучче прямо в голову, оглушает на неопределенное время. — Что? — Я не вижу цвета, — повторяет более отчетливо, и дышать как будто становится легче. Будто воздух заново заполняет легкие. Будто выныривает из толщи воды. — Ты не скачал FYS? — Скачал. — И нашел своего соулмейта? — Нашел. — Тогда как...? — Я с ней не встретился, — отвечает Скар, на удивление, спокойно. Легкие опьяняются новым вдохом. В ответ на чужой вопросительный взгляд, он слегка усмехается. Хотя, это, скорее, от нервов. Хотя это, скорее, от облегчения. — Я краем глаза увидел ее профиль и тут же отклонил встречу. Кадзуха тупо моргает, уставившись на него. Пригвоздив его темным взглядом, как бабочку: булавками за крылья. И смотрит смотрит смотрит. Смотрит своими темными глазами. Они красного цвета, Скар помнит. — Не понравилась? — Нет, она красивая. Но меня не интересует. — И что же тебя тогда интересует? — Ты. Как выстрел. Легко и быстро. Внезапность признания терпким привкусом остается на кончике языка. Скар ощущает себя брошенным в воду камнем. Только он срикошетил. Каэдехара от его слов будто отшатывается. Будто в него летят брызги воды. Или кислоты. — Что? — снова повторяет он и смотрит смотрит смотрит. Будто разучился говорить. Будто в его лексиконе не осталось ничего, кроме этого растерянного «что». Будто Скар способен дать ему ответ. — Не заставляй меня расшифровывать, ты ведь и так меня прекрасно понимаешь, — говорит Скар, сложив руки на груди. Говорит почти приказом, почти мольбой. Он теряет эту тонкую грань где-то на полпути сюда. Он теряет, Кадзуха теряется. — Нет, я не понимаю. Скарамучча тяжело вздыхает. Он видит, что понимает. — Меня не интересуют ни FYS, ни соулмейты, — вкрадчиво говорит Скар. Будто дошкольнику объясняет, что такое два плюс два. Кадзуха упрямо пытается доказать, что у него получается три. — Меня интересуешь только ты, — слова на языке приторные-приторные, сахарятся, карамелятся, леденцуются. — Нет, — запоздало отвечает Каэдехара, прижимая сжатую в кулак руку в груди. Будто не верит. Будто у него теперь диабет. — Скар, ты не- — Я это уже слышал, — сахар на языке твердеет, застывает в кристаллы, царапает горло изнутри. Скар делает шаг к Кадзухе, уверенно и стойко, как телохранитель подставляется под пули. — Не надо. — Скар, — лепечет Кадзуха, отшатываясь. — Ну вот что ты наделал? — примесь страха и непонимания. Зародыш истерики, брошенное семя паники. Как камень в воду. — Ты ведь, — он обнимает себя руками, словно подул сильный ветер. Словно на него надвигается гребанный ураган. — Ты ведь мог... мог увидеть цвета. Мог бы встретиться со своим соулмейтом, — он говорит говорит говорит, воздух вокруг него едва не дымится. — Ты мог с ней встретиться, мог начать видеть цвета, мог узнать, как выглядит красный, синий, зеленый... да вообще все. А если это был последний шанс? Ты ведь так хотел увидеть цвета... Так хотел. И все из-за чего? Зачем? — будто читает заклинание, будто проклятие. Неясно, правда, кого проклинает: Скара или себя. — А если она больше не захочет тебя видеть? — Кадзуха. — Ты ведь можешь остаться таким навсегда... — Кадзуха. — И это все из-за... — Кадзуха, — Скар тяжело роняет руки на чужие плечи, и этот звук срабатывает как пощечина. Так же оглушительно, как звуки тонущего камня. Каэдехара резко поднимает на него глаза. Зашуганно, как зажатый стаей собак уличный кот. Испуганно, как пойманный с поличным преступник. Вы арестованы за чрезмерно сильное паникерство. Смотрит ему в глаза, и там не рябь. Там цунами. Движется прямо на него, и Скарамучча кидается в него, как телохранитель под пули. Наклоняется ближе, к самому эпицентру. — Ты знаешь, насколько мне плевать на все это? — Кадзуха застывает каменным изваянием, прямо как слеза на его щеке. Бледная-бледная, как небо над головой. Серая-серая, как и все вокруг. Скар не выдерживает и закрывает глаза. Не выдерживает и подается вперед. И мир пропадает. Программа вылетает, дальше только перезагрузка. Мир, серый-серый, исчезает, пропадает с радаров, погружается в беспросветную тьму. Нет ничего, кроме чужих соленых губ и чужих холодных пальцев, хватающихся за щеки. Отчаянно, будто утопающий. Будто камень, брошенный в воду. По спине носятся мурашки. Караул, спасайся кто может! Кто не может, мои соболезнования. Скар уже готовится полноценно пропасть, но из толщи воды его тянет обратно. Выныривают из поцелуя они резко и отрывисто, без недосказанностей и без воздуха. Мир ударяет в глаза до непривычного ярко. Серость впервые начинает резаться: остро, как наждачка. Но Скарамучча ей только улыбается. Глупо и так же наждачно. Смотрит на Кадзуху, и мир едва не пропадает снова. Он почти снова слепнет. Почти падает замертво. Потому что. Улыбка. Прицельно и прямо в сердце. — Ты уверен? — спрашивает Каэдехара обеспокоено, тяжело дыша. Будто все еще пытается переубедить. — Уверен, что не пожалеешь? Правда готов остаться в черно-белом мире? — но Скар отчетливо видит в его глазах «да». да да да да да да да да да — Поверь, — говорит он и сам себе не верит. Подходит ближе, близко-близко, обвивает руками чужую шею. Будто за спасательный круг хватается. Будто боится потерять связь с реальностью. Смотрит в чужие глаза, серые-серые, и видит в них штиль. — Мне достаточно знать, что твои глаза красного цвета. И зарывается в чужие объятия с головой. Запоздало чувствует, как тонкие руки смыкаются у него на спине, сминая шуршащую ткань. Утыкается в ворот чужой куртки. Может быть, она бежевая, может быть, синяя. Может быть, серая. Да только это не имеет значения. Это так же бессмысленно, как кидать в воду камни.