Повесть о временах года

Те, кто громче всего требуют свободы, хуже всего её переносят. © Филип Дормер Стенхоп Честерфилд.

Ева вздрогнула всем телом и, подскочив на кровати, начала судорожно глотать воздух. Липкий ужас повис над ней, обнимая и затягивая обратно в кошмар. Немного успокоившись, она окинула спальню усталым взглядом. Стрелки на часах показывали без двадцати трёх минут шесть утра. Девушка вытерла холодный пот со лба и легла обратно, кутаясь в одеяло. Её трясло. Уже несколько дней подряд ей снились виселицы и трупы. Еве было страшно, но она ни с кем не делилась этим: подумаешь, какой-то нелепый сон. Дамир наверняка усмехнётся и закатит глаза: у него вся тетрадь в висельниках, а Софа взглядом выразит сочувствие, подожмёт губы и спустя несколько минут начнёт рассказывать истории о своих новых друзьях. Ева не осуждала. Она прекрасно понимала желание подруги завести связи в высших кругах общества. Она бы и сама так делала, если бы не её стеснительность. Но она ревновала. Ева наблюдала, как постепенно остаётся совсем одна. Дамир либо был глубоко в себе, либо ворковал с Юлей, их одноклассницей. Его Ева тоже понимала. Она грезила о влюблённости, но ни в коем случае не взаимной! – иначе не интересно. Она смотрела, с каким восхищением Софа, её милое маленькое солнышко, рассказывает о тех-самых-девочках: Лене, Маше и Нонне. Одна помешана на власти, вторая – на красоте, третья – на отличных оценках. Три лицемерные... овцы. Каким-то магическим образом они приняли в свою компанию Софию. Софа была одержима деньгами. Может, этим она им и понравилась… Ева задумалась – а на чём помешана она сама? Она не знала даже какой у неё любимый цвет, не знала, кем хочет стать, не видела себе применения через пять, десять, двадцать лет. Ей не было здесь места. В ней не было никакого смысла. Это убивало. Простые размышления на эту тему отнимали все силы. Возможно поэтому последнее время она только и делала, что спала. Она стала гораздо меньше есть, реже выражать эмоции. Она уставала даже от обыкновенного присутствия рядом другого человека. Ева не знала, что ей делать. Погружённая в свои мысли она позавтракала, умылась, собралась в школу. Она не чувствовала контроля над своим телом. Вместо этого она чувствовала, что выполняет запрограммированные действия, и это приносило столько мучительной боли, что хотелось кричать. Хотелось свободы. Хотелось парить высоко в небе вместе с перелётными птицами. Хотелось закончить всё, что держало её на земле. Ева ненавидела час пик в метро. Впрочем, в Москве час пик никогда не заканчивался. Дышать было невозможно – грудную клетку сдавливали другие пассажиры. Все постоянно толкались, кричали друг на друга, некоторые даже (упаси Боже!) начинали драку. Всё то время, которое Ева находилась в подземном транспорте она думала о том, что всё это – аллегория на жизнь. Станция с которой ты едешь – это момент твоего рождения, поезд и люди в нём – это ты и все те, которых ты встречаешь на протяжении многих лет, а конечная станция, очевидно, смерть. Но что лежит за пределами метрополитена? Холодная тьма? Чистилище? Бог? А если Бог – то какой? Уснёшь ли ты навеки после смерти или встретишь других усопших? Жизнь – это случайность или гениальный план? — Станция Павелецкая. Переход на Замоскворецкую линию. Выход к Павелецкому вокзалу и аэроэкспрессам в аэропорт Домодедово, — огласил записанный голос. Люди поспешили выйти из вагона, и только Ева, задумавшись о чём-то важном, стоя прямо у выхода из вагона, не шевелилась. Она чувствовала, что её ругают, толкают, обходя стороной, но не могла пошевелиться. — Девушка, вы мешаетесь! — Рявкнул ей какой-то мужчина прямо в лицо. Она заморгала в ответ. Вот оно как… “Вы мешаетесь”… Могла ли Ева Сафронова мешать другим людям жить? Справедливо ли было говорить такое, просто за то, что она стояла в проходе? Справедливо ли было со стороны Дамира и Софы оставлять Еву наедине со своими мыслями? Можно ли было отпустить её так просто, как это делали они? Ответ никогда не будет однозначным.