Часть 16. Воссоединение
***
Мама. Он помнил ее каждый день своей жизни. С самого детства он гордился своей внешностью, ведь пшеничные волосы, сапфировые глаза, длинные ресницы были в точности, как у нее, и ни капли отцовских черт. Она была для него словно ангел, такая добрая, нежная и любящая. Мама была центром его жизни. Конечно, она не была идеальна, ведь из-за своей болезни маленький Дайнслейф частенько попадался ей под горячую руку. Никакие синяки, поломанные кости и кровь не вызывали боль и слезы. Он знал: надо всего лишь потерпеть, и потом она вновь обнимет его и будет шептать, как сильно любит своего маленького принца.
Мама частенько пропадала на работе, оставляя его одного на целые дни. Она приходила уставшая, иногда побитая, а иногда и вовсе не в своей крови, но Дайну было все равно, главное — она улыбалась. И однажды все изменилось.
— Твой папа кое-что тебе передал, — она показала ему цепочку с трикветром. — Если тебе нужна будет помощь, то он обязательно поможет тебе, стоит только показать ему это.
— Папа? Но мне не нужен папа, ты ведь всегда со мной, — маленький мальчик обнял ее, отталкивая руку с золотым узором.
— Ох, милый.
Со всей силы она оттолкнула его и ударила по лицу:
— Неправильный ответ. Ты принц, ты его наследник, ты обязан стать во главе Фатуи, знаешь, сколько я положила сил на твое воспитание? — снова это безумие, но Дайн знал, мама любит его, просто ей сейчас плохо.
— Да, мамочка.
Все встало на круги своя, только теперь на шее мальчика покоилась та самая цепочка, которая больше напоминала ему клеймо. Клеймо. Им и осталось до самого конца. Мама ушла на работу, как и раньше, но сейчас все было иначе. Ее не было дома уже больше недели, еда заканчивалась, а потому, поглядывая на трикветр, он впервые один вышел из дома. Он прекрасно знал, где живет отец, ведь мама не раз показывала его шикарный дом. Но маленький Дайнслейф не знал, что увиденное им навсегда останется в его памяти. Охранник впустил маленького мальчика и даже провел до зала, где от дыма тяжело было дышать. В нем было много мужчин, но лишь один из них сидел в кожаном кресле у камина.
— Папочка? — Дайн сжал в руках цепочку. Мужчина с нездоровым оскалом поднял на него глаза.
— Эй, кто притащил сюда эту личинку, — серые безумные глаза опустились на его руки, — а, ты сын той шлюхи. Пришел за своей мамашей?
— Что вы сделали с мамой? — слезы сами катились по лицу.
Мужчина подошел к нему, поднял на руки как ни в чем ни бывало и понес куда-то в смежную комнату богато обставленного особняка.
— Видишь ли, малец, отчасти ты тоже принадлежишь Фатуи и должен поплатиться за предательство своей матери. Но ты моя кровь, а на самого себя у меня рука не поднимется.
За обшарпанной железной клеткой была жуткая картина. Его любимая мама, подвешенная на крюке, словно забитое животное. Вонь от ее тела стояла невыносимая. Вырываясь из объятий «отца», он бежал так далеко из этого дома, как мог. Вслед маленький Дайн лишь услышал слова, которые изменили его: «И эта ведьма хотела, чтобы такой слабак занял мое место… »
На улице пошел сильный дождь, из-за которого не было видно ничего дальше собственного носа. Дайнслейф бежал, плача навзрыд: он ненавидел себя, этот дурацкий кулон, своего отца, который был ему так противен, он был еще слишком мал для взрослых дел, что ему так отчаянно хотели навязать родители, все чего хотелось — вернуться домой, чтобы мама приготовила свои вкуснейшие макароны, а после ужина посмотреть единственный доступный канал на телевизоре. Но домой уже не было смысла возвращаться и, просто стоя под жутким ливнем, он ждал, когда его найдет хоть кто-нибудь.
Послышался шум вдалеке, затем вспыхнули фары. Дайнслейф не шевелился, лишь ждал, когда машина заберет его жизнь: ведь из-за капель дождя вряд ли он что-то увидит. Тем не менее в последнюю секунду водитель успел вырулить и спустя какое-то долгие десять секунд послышался очень громкий удар. Только сейчас, очнувшись, мальчик понял, где находится: он стоял прямо на дороге, где с одной стороны находился обрыв. Именно туда и упал несчастный водитель. Дайн, чувствуя вину, попытался спуститься вниз. Ветки хлестали его кожу, оставляя царапины. Долгий путь привел его к машине. Вся покореженная, она лежала перевернутая, а с водительской стороны торчала окровавленная рука. На трясущихся ногах Дайн подошел ближе. Детский тонкий голос, неестественный для него самого, позвал человека в надежде, что тот жив. Никаких признаков жизни человек не подавал, только образ его мертвых алых глаз и алых волос запомнились Дайну.
Оказалось, убивать так просто, и за это совсем не чувствуешь вины, если считать, будто они сами виноваты в этом. Мама была виновата в том, что доверилась отцу, а этот человек был виноват, что заметил его и успел вырулить, иначе остался жив. Холодное золото на его шее, так ненавистный ему трикветр вдруг стал символом чего-то нового. Он не только напоминал о мягкой улыбке любимой матери, но и о том, как легко оказывается на душе, если не заморачиваться по пустякам. Отныне Дайн не будет как отец — он вырастет хорошим человеком, а если он поступит плохо, значит, так было нужно. Он не знал, что будет делать дальше, но знал лишь одно: всякий, кто был в том доме, всякий, кто хоть как-то связан с его отцом, и сам отец будут молить его о пощаде. Все Фатуи будут гореть в аду. Ведь убивать так просто.
***
Он очнулся от воспоминаний своего детства, когда его выводили в наручниках из зала суда. В одном из рядов сидел Дилюк, его загипсованая рука еще не скоро будет в порядке. Пьеро, что сидел рядом, высокомерно хмыкнул, провожая виновного взглядом. Но Дайнслейф смотрел им вслед и смеялся, да так, что целый зал людей замолк от страха. Никто и никогда не узнает, что будто проклятый трикветром Дайнслейф сам, своими руками создал тех, кто смог его победить. Жизнь, смерть и перерождение — замкнутый круг и неизбежность, именно этот смысл нес в себе трикветр. И Дайну точно было смешно от того, как эта взаимосвязь сама его покарала. Все уже разошлись. Дилюк ждал Пьеро на скамейке в небольшом парке у суда. Ждать пришлось недолго, старший мужчина со свойственным кряхтением присел возле него: — Думаю, у молодого Рагнвиндра появилась куча вопросов о Дайне. — Не то слово. На допросах молчал, словно язык отрезали. А хотелось бы узнать мотив. — Я уже говорил, его мать была безумной, а отец… Что ж, отец этого несчастного дитя был еще безумнее матери. У меня было много детей, и мой сын был далек от норм морали. Его мотив — определенно месть, но так как я управился со своим сыном и его погаными людьми раньше, то он был зол и на меня, ведь я забрал его шанс. — Дайн — ваш внук, — изумленно посмотрел на него Дилюк. — Отец из меня вышел никудышный, как и дедушка, — посмеялся он с капелькой горечи, — но Кэйа несомненно самый достойный из всех Альберихов. — Мне нужно знать кое-что, что не касается Дайна. — Спрашивай. — Как вы могли так поступить с Кэйей? Если это было ради дела, то чем вы лучше тех Фатуи, которыми управлял ваш сын? — Ха-ха-ха, сынок, ты так же, как и твой отец делишь всë на белое и черное. Но сынок, чем мы хуже или лучше того же правительства? Они тоже грабят, убивают и в принципе делают что пожелают. Они или те, кто стоят выше в их иерархии. Единственное отличие, хм, единственное отличие, Дилюк... у нас есть честь, принципы и все, кто нас окружают, очень нам дороги. Конечно, мы можем убивать так, как раньше, но не хотим. Хватит с меня и моих людей жестокости. — Вы отправили Кэйю на смерть, — кулак детектива сжался. — Смерть. Я лишь виноват, что вырастил своего внука слишком любопытным и упёртым, — Пьеро начал слишком наигранно обижаться. — Он знал, на что идет, но его долг как дипломата был выше этого. Кстати, о долге, маленький Рагнвиндр, пришла моя пора сдержать условия сделки. Он подозвал к себе охранника, что вышел откуда-то из-за кустов: — Отвези его к консильери, думаю, он уже готов. Дилюк не мог сдержать радости и, раскрасневшись, поблагодарил Пьеро и направился за человеком в черном. — А я ведь был против… — было брошено ему вслед. — О чем вы? — развернулся к нему Дилюк. — Я мог не сдержать обещание, но видя, как Кэйа сияет, только рассказывая о тебе, мне становилось стыдно. А я не настолько жестокий, чтобы сводить внука с девицами, пока его сердце разрывается от желания быть с тобой. Пьеро так легко об этом говорил, что смутил Дилюка. Его лицо стало по цвету как волосы, а потому детектив задал вопрос на отвлеченную тему: — Как он? — Жив. Его немного потрепало, но думаю, отсутствие глаза тебя не смутит. Сердце пропустило удар. Глаз. Неужели его ранения были настолько тяжелые. Дилюк попрощался со старшим Альберихом, и его затолкали в черный лимузин. Было не по себе кататься на такой машине, но оно того стоило. Спустя время он оказался на пляже, людей совсем не было, лишь одинокий домик на берегу. Охранник наконец заговорил: «Он ожидает вас у моря.» Это казалось сладким сном. Длинные синие волосы развевались на морском ветру, такой одинокий, он сидел на песке и смотрел куда-то вдаль. Деловой костюм Дилюка смотрелся здесь весьма нелепо, так как песок неумолимо прилипал к черной ткани. Но это было такой мелочью. — Кэйа. Плечи дернулись, стоило тому услышать знакомый голос. Они смотрели друг на друга, словно это не может быть правдой. Казалось, за это невозможно долгое время разлуки Кэйа стал еще красивее. Его повязка на правом глазу не делала его менее привлекательным, наоборот, было ощущение, будто так и должно быть. Его милая улыбка. Его развевающаяся на ветру рубашка, за которой скрывалось перебинтованное тело. Он казался таким хрупким. Тем не менее это не помешало Дилюку сократить расстояние и прижаться к его губам, таким мягким, но одновременно с этим сухим. Жадный глубокий поцелуй, руки Кэйи, что блуждали на его теле, обо всем этом можно было лишь мечтать. — Я так скучал по тебе, — Дилюк хотел бы показать больше, рассказать обо всех переполняющих его чувствах, но его хватило лишь на это. — Знаю, знаю, Люк, ты не представляешь, как я счастлив, ты здесь, со мной, — его рука легла на щеку. Не отрывая алых глаз, Дилюк поцеловал его ладонь. — Могу ли кое в чем признаться тебе? Дилюк не дал ему договорить, вновь последовал требовательный, но вместе с тем нежный, тягучий поцелуй, который застал Кэйю врасплох: — Кай, я не умею красиво говорить, но если ты позволишь, — Альберих кивнул. — Кэйа Альберих, ты занял все мои мысли. Он поцеловал его в щеку. — Стал моим желанием. Коснулся губами его шеи. — Так дерзко без спроса занял место в моем сердце. Погладил пальцем, задевая повязку. — Кэйа Альберих, я готов был умереть за тебя и впредь хочу отдавать себя всего ради тебя. Так позволь мне любить вечно и быть с тобой рядом. Кэйа рассмеялся, это было так мило и глупо одновременно, словно он оказался принцессой в каком-то романе. Но ему было приятно. Ведь Дилюк чувствовал то же, что и он. — Люк, ты читал мои письма? — Читал. — Значит, ты знаешь, что для тебя мой ответ всегда «да».
