Подари мне букет

      Не успели эти двое сделать и шагу, как позади раздались тихие, размерные, намеренно слышимые шаги и аплодисменты. — Вау, — чистая, ничем не прикрытая насмешка, что видна в цитриновых глазах, крепкая, безоговорочная победа, что осела в кончиках приподнятой в оскале пасти, — Так ты и есть тот мальчик, которого разыскивают псы Захарда? Занятно, — тварь перед ними намеренно показывает руки, чтоб каждое действие было отчётливо видно, а после щёлкает пальцами, накладывая на коридор нечто, что нельзя заметить с первого взгляда.       Но можно почувствовать.       Агеро с удивлением смотрит на каплю крови, что падает на руку, а после проводит пальцами к её истокам и доходит до носа, утирая столь неприятный, откровенно тошнотворный след. Тварь внутри уже даже не воет, она вопит. Вопит нескончаемым, невыносимым криком, что разрывает барабанные перепонки изнутри, что бьёт по вискам, что заставляет сходить с ума. Вопит о том, что они должны убираться. Что им не выиграть. Что снова случится "это". Вопит долбаной паранойей, что засела где-то в глубине самого существования и грызет изнутри, прогрызая себе путь наверх. К мозгу. К глазам. К ушам. К контролю. Он чувствует, как трясутся руки, как всё тело покрывает дрожь и невыносимый холод. Как сука внутри всё не умолкает, повышая громкость всё больше и больше.       Но.       Он отказывается сдаваться.       Отказывается отступать.       Отказывается, блять, играть по чужим правилам и подчиняться какой-то богоподобной хуйне, что осела глубоко внутри него.       Вместо этого, Кун поднимает на него взгляд: холодный, чистый, решительный. До краев заполненный адской смесью из ледяной ярости и нестерпимого презрения. Как к этому уебану, так и ко всей ситуации в принципе. — Ха, — он слышит, как этот ублюдок усмехается. Выдыхая так, словно никто из них не стоит и минуты его времени, даже лишнего вздоха. А после, вот оно. Снова. Он вновь чувствует, как смещается обстановка в комнате, само её значение. Сама подноготная. Меняясь на что-то непонятное. Некорректное. Но отвратительное. Ни с чем несравнимое, мерзкое, откровенно уебищное ощущение и предчувствие, будто по тебе ползёт несколько сотен тысяч насекомых, что вот-вот пригласят на злачный пир, где в роли еды будешь выступать ты сам.       Однако, как только голубоволосый собирается открыть рот, чтобы сказать этому выблядку пару ласковых, честных и ни чем не прикрытых матерных слов, перед ним встаёт Баам, закрывая его собой, отталкивая его назад за свою спину. Невольно, но Агеро вновь чувствует табун мурашек. Вот только на этот раз совершенно другого характера. Они будто пробегают, но в тоже время остаются, покрывая собой каждую клеточку бессмертного тела. Покрывая, обволакивая, прижимаясь, защищая. Как в коконе. Хотя, тут скорее подходит болотная тина. Что точно никогда не отпустит. Да и не надо. Да и не хочется.       И он знает на подсознательном уровне, на связи, что они установили, что его не тронут. Он знает, что прежде, чем этот выблядок прикоснётся к нему хоть одним пальцем, хоть одной клеточкой своего естества, его разорвут на части. Собственными зубами, собственной широко раскрытой пастью, если потребуется. Это видно по прямой широкой спине, стоящей перед ним. По крепко сжатым в кулаки рукам. По яркому, острому, направленному на ублюдка взгляду. По теням, что медленно, но верно окружают их, шелестя, готовые в любой момент превратиться в опасное, ни с чем не сравнимое оружие. По тёмному, горловому рыку, заставляющего застыть на месте.       Всё это в совокупности заставляет замереть. Не столько в страхе или в оцепенении, сколько в неверии. В отрицании. В... Да хрен его знает в чём ещё, только бы не признавать этого. Продолжать отрицать. Что он снова, снова, снова, снова, снова, СНОВА повёлся на это дерьмо. Что он снова вляпался. Что тварь внутри тянется, просится, отказывается блять отпускать это чудовище. Отходить от него хоть на шаг. Хоть на миг.       Вот ведь идиотское создание. — Да пошёл ты, — голос вырывается рыком. Злобным, чистым, угрожающим. Если они не хотят соблюдать правила, то почему это он должен? Нахуй правила. Такой девиз Агеро установил себе ещё в далёком подростковом возрасте и его же он предпочитает придерживаться сейчас. И он видит. Ощущает на физическом уровне, как взгляд твари перед ним холодеет, как лицо опускается. Как из острозубой пасти вырывается, дикий, раздраженный рык, что тем не менее заставляет вздрогнуть. Рефлекторно. — Ох, ну надо же, — паскуда перед ним снова улыбается, но уже по-другому. Более опасно. Азартно. В немой, тихой, пока ещё малой злости. И он чувствует, ощущает это. Также как и несколько веточек теней, обвивающих лодыжки, ласкающих их, — У котёнка появились зубки? — предостерегающий, откровенно провоцирующий шаг вперёд, но и этого хватает, чтобы тени тут же утащили его в свою скромную обитель, а Баам кинулся в бой, целясь прямо в голову этому сукиному сыну. Жаль только, что у этого ублюдка откровенно хорошие рефлексы и уклониться ему не составляет труда. — Баам, — Агеро проходится руками по теням, по тьме, окружающей его словно кокон. Нежно, лаская в ответ, чувствуя их вибрацию, — Эта тварь может превращаться в нечто бесформенное, словно жидкость и в мгновение собираться обратно в осязаемую форму. Он для тебя не лучший противник. Да и моя семья... Находится недалеко и может нагрянуть в любой момент. Так что я думаю, нам лучше отступить. На этот раз, — он чувствует всем своим телом, всем своим естеством как происходит бой, драка между двумя чудовищами на поверхности. — Я понимаю, — голос отдается эхом в этом пространстве, одновременно со всех сторон, однако не слишком громко и не режа слух, — Но... Мои тени пробовали выйти отсюда, — удар, удар, ещё удар, отступление, — Но не смогли. Он поставил барьер или что-то на подобии него. И я пока не понимаю из чего и как его обойти, — удар, удар, снова отступление, уклонение вправо, — Я не могу найти ни одной проплешины, чтобы выйти отсюда, — удар, отступление, снова удар, — Я не знаю почему и не знаю, что именно он использует... Я практически не могу использовать свои силы. — Блять, — Агеро чувствует это, ощущает каждой клеточкой своей сущности. Каждым своим нервом и его окончанием. Каждой частицей кожицы и мышц. Как мелкая, извилистая тварь ползёт под кожей, оставляя за собой синие следы, похоже на вены или же на удар от молнии, тут как посмотреть. Как она просыпается, поднимается от стопы и выше, как ползёт по ноге, поднимаясь к самым ляжкам и выше, к бедру. Он знает, что это бесполезно. Что мера лишь временная и в долгосрочной перспективе бесполезная. Но другого выбора сейчас нет. Эта мелкая тварь сдаст их с потрохами. Именно поэтому он быстро, но аккуратно вспарывает собственную кожу и вытаскивает паразита похожего на сколопендру. Мерзкую тварь, которую его семья решила засунуть в него. В частности его дорогой любимый чтоб эта пенсия сдохла папаша. — Баам, — он крепко сжимает тварь меж пальцев, достаточно чтобы та не смогла вырваться или укусить, но недостаточно, чтобы раздавить, — Мне нужно, чтобы ты выпустил меня. Всего на несколько секунд, — мерзкая мелкая живность пищит, визжит, извивается, стараясь вернуться в теплую плоть, стараясь сообщить, передать, что задумал хозяин тела. Вот только без оболочки вокруг, состоящей из чужого тела, не может этого сделать, — У меня есть план. У нас нет времени разъяснять — он четко это чувствует, ощущает всем своим естеством, всем своим предчувствием, что ещё немного. Что ещё вот-вот. И кто-нибудь из его семейки явится к ним, нагрянет, дабы проверить, что и как, — Поэтому задам только один вопрос. Ты мне доверяешь? — Да, — ответ мгновенный, сию же секундный, заставляющий буквально замереть на месте, оконченеть от скорости ответа, от безоговорочной и неумолимой твердости в голосе, от уверенности в собственном ответе. От этого внутри разливается чувство чего-то горячего, огненного, но в тоже время обжигающе холодного. Как у тех химер, что исходили из связей Кун и Йеон. Истинное, ледяное, синее пламя, замораживающее всё на своём пути, принимающее в свои вечные, мерзлотные объятия, — Я дам знак, как только у нас будет момент для рывка и тут же выпущу тебя, — эти слова уже отдаются Агеро эхом от теней, подальше от чужих ушей. Но он и не против. Лишь кивает, зная, что чудовище внутри, что смолкло в чужих владениях, будет только всеми лапами за, мурлыкая, как нажравшаяся сметаны кошка.       Баам в это время продолжает атаковать в рукопашную, постепенно переходя в защиту, принимая удары, показывая слабые места, намеренно подставляясь под чужие кулаки и когти. И Кун всё это знает. Знает, потому что отчётливо ощущает каждую мысль, как свою собственную, каждый удар, как своё движение, каждый рывок, как собственный. Ещё немного. Ещё чуть-чуть.       Спустя мгновение в секунду, Агеро оказывается снаружи, на месте, откуда Баам только что увел Бельгира. Кто бы что не говорил, а Кун ребёнок способный. Ему нужно всего лишь несколько секунд, чтобы претворить план в действие: он применяет остатки шинсу, что накопились за это время, замораживает ноги этого ублюдка по самые бедра, обескураживая. А после бежит к нему, за несколько миллисекунд достигая его, заставляя этого сукиного сына раскрыть пасть так широко, как только это возможно за один рывок. И тут же кидает ему в глотку этого самого паразита, заставляя проглотить шевелящуюся тварь.       По Бидоу шипит, хватаясь за горло. Его форма начинает меняться, снова преобразуясь в нечто бесформенное, постоянно меняющее очертание. И вот оно. Агеро слышит его. Слышит рык, что сотрясает всё изнутри. Что холодит органы, что заставляет хотеть упасть на колени и молить о прощении. Что заставляет чувствовать себя снова мальчишкой, которого поймали за проказами. Но в этот раз, не теряя времени, он хватает Баама за руку и, прежде чем сам Агеро успевает вымолвить хоть слово, шатен уже телепортирует их прочь из этого места.       Последнее, что видит Агеро краем глаза — глаза отца, полные холодной ярости. Он подавляет дрожь, подавляет тремор, что разносится по всему телу. Игнорирует собственное состояние, не обращает внимания, как падает на колени, разбивая те в кровь, как колотится сердце, как вопит тварь внутри в дикой, ни с чем не сравнимой панике. В ужасе, смешанным с облегчением. За собственным клубком диких, ни с чем не сравнимых эмоций, Кун не замечает присутствия другого, пока его не обвивают крепкими руками, через одежду на которых просачиваются жилистые мышцы, пока его не прижимают к себе, пока не утыкаются ему в волосы носом, пока не вдыхают его запах. Осознание приходит не сразу. Но, когда приходит — поражает до глубины души, заставляя упасть в ступор, а тварь внутри завизжать от восторга, от радости, от облегчения. От оправданного доверия.       Баам его обнимает. Это осознание поражает до глубины души. — Ты в порядке? — шатен смотрит из-под ресниц, проходится кончиками пальцев по щеке ласково, но настойчиво, зная, что его не оттолкнут. — Да, — Агеро кивает и сглатывает. Он хочет что-то сказать этому... Существу, что ворвалось в его жизнь так внезапно, как только было возможно. Но не может подобрать слов. — Я не буду расспрашивать, если ты не хочешь отвечать — замечая противоречивые эмоции на лице Агеро, он лишь улыбается. Хотя улыбка больше похожа на довольный оскал, пусть и немного с примесью смущения, — Если ты пока не готов мне рассказать, что это за паразит и... Что это была за тварь... Я готов подождать, пока ты не будешь готов. И не важно сколько времени это займёт, — он поднимает Куна на руки, подхватывая под коленями и спиной, прижимая к себе, — Из-за обильного истощения шинсу и, поскольку твои раны от пореза так и не затянулись, я понесу тебя, если ты не против. Я... Хочу тебя кое с кем познакомить, — прежде чем голубоволосый успевает открыть рот для возражения или вопроса, Баам уже говорит, — Это мои друзья. Они также могут помочь нам. Помочь тебе. И... — Веди, — Агеро сам себе не верит, но... — Веди к ним, — усмехается и скалится, переполненный возможностями, азартом и... Чем-то ещё. Чем-то , что он до сих пор отказывается признавать.