Amor caecus

Пожалуй, бойкий нрав и непокорность — краеугольный камень, что вставал чаще всего поперек горла именно у Дотторе. Но был в этом явлении сей интересный факт — возможность его тонкого ощущения и наблюдения. У учёных все вещи измерялись подобными константами — и Люмин прекрасно это знала, чувствуя себя несколько порой как подопытная мышь в просторной клетке. Все-таки Доктор не мог у нее пока что главного полностью отобрать — свободу. 　— Уже уходишь? — ровный голос донесся до ушей Люмин. Знает — Доктор недоволен столь скорейшим её уходом. Только вот едва ли скажет это напрямую. Хоть бы раз…! 　— В гильдии просили помощи, — коротко отрезала та. До боли в висках та не любила его спокойный, ровный тон. И как Дотторе в этой причудливой маске склоняет голову, словно ворон. Ей казалось, что между ними — один большой эксперимент. И именно ей, путешественнице, приходилось ждать решения ученого и того, в какую сторону тот повернет свой драгоценнейший опыт. 　— Боюсь, милейшая, я тебя никуда не отпускал. Ты еще задолжала мне кое-что особенное! 　— Я не буду участвовать в твоих опытах. Ты же знаешь, чем закончился тот ра…! 　— Позволь уточнить, — перебил Дотторе Люмин; и нагло меж тем самым перебил свободу её слова, — разве я спрашивал когда-то твоего разрешения? 　　Люмин сглатывает. 　　Верно. 　　Дотторе не нужны были эти словесные формальности. И его крепкая рука на её подбородке — самый что ни на есть четкий ответ на его же собственный вопрос. Легкая, с острым оскалом улыбка — рассекает спертый воздух; да и вдобавок тихую невозмутимость Люмин. О, он умел это прекраснейшим и самым подлым образом. И путешественница с ним силами меряться никогда не решалась — знает, что для неё это будет крайне необдуманно и глупо. 　　Но также она знала и ещё кое-что. Что Доктор свои самые эксперименты и опыты — бережет как следует; как зеницу ока. И что он сам вряд ли (пока та ему не станет скучно, разумеется!) посягнет на целостность и уж тем более жизнь своих ценнейших, живых наработок. 　　Поэтому Люмин гордо вырывает из его рук подбородок. 　— Это не самый лучший и благоприятный для тебя выбор, путешественница, — строго предупредил тот, делая крайне вальяжный и расслабленный к ней шаг. Дотторе склонил голову прямиком к ней, носом своей острой маски касаясь её маленького, чуть вздернутого носика. О, для Люмин это было предупреждение номер один. И до второго, та знала, лучше ей не доводить. Иначе… только вот она, словно свободная птичка, что пыталась выпорхнуть прочь, лишь наперекор Дотторе продолжила: 　— Ты слишком многое о себе думаешь, Доктор, а позволяешь — еще больше. 　— В этом нет ничего необычного, ведь до омерзения всё слишком просто — ты полностью моя. Он не договаривает, считая излишним их маленькую договоренность вновь и вновь использовать как некий аргумент. Лишь твердыми касаниями увлекает ту вновь за подбородок. О, Дотторе любил смотреть на эти сжатые от недовольства в полоску губы, маленькие хмурые брови и резкие, янтарные глаза. В них было много — и главное — свобода, которую даже ему, Второму, было не под силу всю-всю разом отнять. 　　Да и зачем? 　　Иначе эксперимент «Люмин» был бы крайне зауряден и скучен! 　— Сегодня ты остаешься тут. Потому что я так хочу. Не более. И лишь пару сантиметров разделяют их от главного — от того, что дарит нормальным парам в душе трепет и тепло; а в их случае… лишь холодный укус до крови в губы, а потом ниже и ниже — до самой шеи. Пока Люмин недовольно не потянет его за ворот рубашки, цепляясь то за неё, то за портупею. Но Доктор — до безобразия упрям. 　　Он будет ей доказывать и доказывать, 　　что у неё нет свободы, только он. 　　А она, продолжая трепыхаться, 　　будет легким шипением молвить обратное. 　　И сойдутся те, увы; 　　только в гордую ничью. 　— О, только не говори, что ты устала. 　— Совсем… немного. Чувствуя пульсирующие на шее укусы Доктора, Люмин продолжала стискивать его плечи, сидя на нём. Главного он у неё не отнимет — оба это прекрасно знали, но продолжали, до дерущего ощущения в легких встречаться в стенах этих тесных помещений. Но никто никогда заранее не знал, чем закончатся эти встречи: 　　для двоих это был всего лишь очередной самообман 　　под горькой пленкой и грифом «эксперимент». 　— Могу смело сказать, что ты лжешь, путешественница. Его голос до ужаса спокоен. Плечи Люмин в мгновение покрываются коркой инея. Но та непременно, чтобы согреться и просто потому что... опадает на его плечо, всё еще не теряя хватки — плотно-плотно — того сжимает за ткань одежды, снимая маленькими кулачками и дыша неровно в шею. 　　Да, она устала. 　　Да, она ему лгала. 　　Но та не могла при нем терять бдительности и хватки. Доктор опасен; и не ей ли знать это лучше всего на собственной шкуре? Даже если он сейчас из-под мешающей их поцелуям маски пристально смотрел только лишь на неё — Люмин знала — она всё еще легкая для него добыча. Но та непременно не покажет ему, что он владел ей — вернее, владел ей полностью; полностью её телом, душой. Да и Дотторе, честно говоря, это не столь нужно, ведь... 　　иначе с ней было бы просто скучно. Безусловно, в покорности есть своя прелесть; но только вот — всего понемногу. 　— Ты ведь тоже лжешь, Доктор. И прежде всего — сам себе. 　— Но никак не больше твоего. Ты ведь прекрасно и сама осознаешь, почему задерживаешься здесь каждый раз? О, даже если бы она захотела прямо сейчас улизнуть из-под его крепких, уверенных рук — Дотторе ей бы не дал этого сделать. Всё-таки в его арсенала есть кое-что крепче и куда действеннее шприцов с миорелаксантами. В конце концов, у этой пташки была свободная клетка. И только ему решать, когда дать той немного живительной для неё свободы. Но также Доктор знал и кое-что другое, крайне для него противоречивое, хоть и до безобразия очевидное: что эта птичка сама когда угодно могла выпорхнуть сквозь острые прутья клетки; 　　только вот Люмин по неведомым ей причинам 　　этого вовсе не хотела.