Amor caecus

Люмин работает много, забывая порой о себе и помня непременно о других — отчего вой людских голосов часто застревает у неё в голове. И зачастую ей нет дела до ворчания Дотторе. В особенности — когда тот предлагает ей очередную таблетку от мигрени или избавление от глупых людей на свои безжалостные эксперименты. Всё, до чего есть дело той — теплая и полупустая постель. 　　　　Ведь Второму Предвестнику почти не нужен сон. 　— В тебе осталось хоть что-то человеческое? Ну, знаешь, хотя бы чувство усталости и сна. 　— Только парочку органов, которые я не успел доделать, — с легкой улыбкой бросает тот, приподнимая маску и глядя на Люмин, — и в отличие от тебя, милейшая, безрассудно тратящей все свои силы на подобного рода глупости, у меня почти не болит голова. Ей так хотелось запустить в него чем-то порой тяжелым — показать себя; показать, что именно о н а так может. Может без вероятного риска оказаться под его прожигающим взглядом и острым скальпелем. 　　　　Ведь Дотторе невыносим. 　　　　До скрипящего ужаса. Кажется, в нем и впрямь человеческого ноль, только алые, бегающие по её телу глаза, да до жути монотонный, словно механический, ритм сердца, когда та засыпает у него под боком. И ни одной амплитудой больше! Люмин это ужасно злило. 　　　　И злило, что он сейчас лишь спиной к ней; увлечен этим хламом. 　　　　У Доктора новый проект — и все силы, разумеется, на него. Люмин лишь недовольно фыркнула, показывая свой своевольный нрав. Но в душе, разумеется, ждет просто его: Второго, Доктора, Дотторе. 　— Ложись, твои склянки никуда не убегут, а вот я… Мне скоро пора в Фонтейн, если ты не забыл. 　— Вообще… как давно ты поселилась в моем кабинете? Ах, впрочем, ты служишь для него неплохим и весьма важным декором..! Дотторе машет рукой в черной перчатке. Люмин могла видеть его спину и бирюзовые, волнистые пряди, которые изредка выбивались чуть сильнее обычного. Он её не слушает — вообще. Глупо натягивает странной формы очки, копается в проводах, звенит пробирками, и вообще, она знала, вся эта сомнительная мелодия и его легкое пыхтение будут до самого почти что утра. 　— Иногда я жалею, что судьба свела меня с тобой. 　— Но ты ведь и сама не была против, не так ли, дражайшая моя? 　— Как и всегда вы правы, Доктор. Люмин глупо парирует каждый его словесный удар. Знает, что Дотторе оперирует голыми фактами — и оттого практически всегда прав. От сей досады та глупо царапает подушку и сопит, словно пытаясь привлечь внимание. Только вот… 　　　　Зачем? Ведь она для него наверняка не лучше мышки в клетке. Или того хуже — какой-нибудь второсортный эксперимент для проверки гипотезы бессмысленности чувств для себя любимого. Люмин уж и так слишком долго петляла в собственных мыслях — и на себя, и на Доктора порой про себя ужасно досадовала. 　— Но так и быть, — он склоняет голову набок, будто бы слыша её мысли и прерывая их ход. И на лоб подтягивая причудливые с увеличительными линзами очки, оголяя перед ней, только перед н е й свое истинное во всех смыслах лицо. 　— Сегодня лягу раньше. Но учти, что из-за этого завтра буду перерабатывать. И я тебе еще припомню этот факт каким-нибудь запоминающимся опытом. С легким блеском алых глаз Дотторе лишь щелкнул зубами. Он ужасно не любил идти на уступки — так сказать, показывал свое главенство и эгоизм. И напрямую, увы, Доктор тоже мало говорил: всё-такие принятие себя и своих ощущений его также не коснулось, как и принятие себя. 　— Спокойной ночи. Не забудь снять эти дурацкие очки на ночь, — Люмин лишь фыркает, но весьма благосклонно и довольно. И когда она действительно успела обосноваться и стать, как он сказал, довольно-таки важным и неотъемлемым декором в его личном кабинете? Но это всё не важно. Люмин, как и Второй, столь философские вопросы оставляли на потом. 　— Спи, спи. Только без лишних звуков. Иначе мне придется тебе что-нибудь вколоть. Всё-таки Доктор тот еще заносчивый тип. И она, о, право, не упускает того исхода, что он рано или поздно сам разберет её по частям на этом рабочем столе, если ему в голову взбредёт очередная научная ересь. Дотторе может легко ее бросить в одночасье, если та ему надоест или станет по каким-то причинам непригодна. 　　　　Ведь так было со всеми подопытными, к которым он терял интерес, не так ли? Только вот Люмин добровольно на то пошла, понимая, что в какой-то степени — как и он сам — до безобразия безумна. А Второй меж делом лишь изредка смотрит, как она засыпает в обнимку с его подушкой. И от некоего недовольства, конечно, Дотторе обнажает свои острые зубы, но и также достаточно быстро успокаивается. Всё-таки е г о путешественнице дозволено трогать его же вещи. Хоть и та изрядно мнет их и всячески вредительствует — как маленький, неугомонный ришаболд. Для него та не объект исследований, а целая что ни на есть система научных открытий и прорывов. 　　　　Жаль, что в области собственных чувств. Если для Дотторе ранее столь глупые и атрофированные чувства любви и нежности — романтическая глупость, непозволительная для студента Академии… То сейчас — почти что то же самое. Только Дотторе не спешит, ведь… … он еще не сделал нужное заключение и отчет; всё еще продолжал э т о т эксперимент. 　　　　Но одно ясно точно — закончит он его еще не скоро. Доктор понимал — тоже безумен, как и она; раз ещё по клеточкам и косточкам великую путешественницу не разобрал, а лишь нетленно берег ту. 　　　　На удивление для себя. А пока, отбрасывая столь тяжелые на данный момент для него мысли, Дотторе выдумал себе крайнюю усталость, снимая причудливые линзы и с треском бухая на стол. Всё-таки ему не помешает сон — и причина сна — определенно, придуманное Доктором внезапное утомление, когда тот увидел крайне миниатюрный и изящный силуэт, который выбирался на половину тела из-под общего одеяла и тянул руки куда-то в сторону его рабочего места. 　— Вот же настырная. 　　　　И под собственное ворчание он уснул рядом с ней под утро.