Amor caecus

И она снова здесь — угрюмые стены, темное помещение; она снова здесь — свет в кромешной тьме. Жадная необходимость и глупая человеческая пытливость вели её сюда, словно по ковровой дорожке из битого лабораторного стекла. А он всегда был здесь — эксперименты, опыты и отчеты; и остальная не всем понятная жуть в закромах этих белых стен. О, он — всего лишь неумолимо сжирающая всё живое и светлое тьма. Чудовище; монстр и просто очевидное для всех зло. 　　　Но стоило сделать рваные шаги навстречу друг другу; 　　　стоило до определенной точки кипения прикоснуться… 　　　и пылкое золото девичьего взгляда встретилось с кровожадными рубинами его. Вороньи перья, искаженные чумой, которую Доктор не в силах в себе вылечить, понятия не имея о генезе этой болезни, пали на пол легкой поступью. О, всё просто — чума — всего лишь отвратительный грохот сердца под грудной клеткой. Словно затяжной грипп — навязчивый кашель, некупируемая таблетками головная боль и тошнота от самого живота до глотки. И путешественница, увы, с ним одну и ту же болезнь разделяет — и диагноз для неё этот страшный — несправедливый, так не вовремя подкинутый обстоятельствами. Однако ей знакомо — до противоречивого омерзения знакомо, как собственные атласные ленты душили до отчаянного хрипа в горле. Она могла сказать, что н е н а в и д е л а его каждой клеточкой своего тела до противной дрожи в тонких плечах, когда он касался их своими тяжелыми руками, но… 　　　«... в среднем человек в день может врать до двухсот тысяч раз.» 　　　И вот Люмин предпочла лгать. 　　　Даже самой себе — прямо сейчас. 　— У нас есть час. Его руки до подозрения теплы; до легкого хруста сжимающие её плечи без атласных на них лент — о, он определенно болен; смертельно для него, Доктора, болен. До самых клеток мозга; до самой атрофированной по его мнению частички сердца. Доктор так н е н а в и д е л в себе эту отравляющую слабость. 　　　А тут уже сам себе лгал Доктор. 　　　Конечно же, намеренно. Она тем временем, утопая в пустоте его глаз, в жестокости его рук — расплывается, словно сладкий мираж в дымке хмельного взгляда. Люмин понимает вразрез самой себе одну колкую до отчаянного безобразия мысль, которая вытаскивает её из этого плена: 　　　«Я ненавижу, когда о н так нужен.» Он, хватая в свои цепкие чудовищные лапы её тонкий силуэт, наслаждался каждой клеточкой тела, недоступной более никому. И тогда, отвлекаясь лишь на щекочущий пшеничный волос у шеи, Дотторе ловил себя на отвратительно-приторной мысли: 　　　«Я ненавижу, когда о н а так нужна.» Ах уж этот чудесный импеданс накаленных до предела ощущений и чувств… словно оголенный нейрон — который не давал ни Люмин, ни Дотторе отпустить друг друга в этот долгожданный ими час; в эти минуты они «нет» говорили здравому смыслу, принимая друг от друга острые иглы душащих их прямо пока они ещё здесь и сейчас друг другу в губы вздохами жадно шептали: 　　　«Целуй меня.» 　　　«Целуй меня.» 　　　«Целуй меня.» 　　　«… пока мы еще что-то чувствуем» Он выдыхает рваным шипением той в шею — всего лишь час; всего лишь ч а с, чтобы сойтись любовниками в обрывочных, теплых касаниях друг друга, а потом… солгав даже самим себе, разойтись по разным сторонам наперевес с холодным оружием. 　　　　О, как же это жестоко для их израненных жизнью сердец! 　— У нас есть всего час. С новым напором разносится над ухом каждого — и это не то время, о котором требовалось сожалеть; это то время, которое было уготовано им в строго-определенных рамках; время, от которого стоило брать всё и сразу — в дикой спешке, в неминуемой страсти. И это было их собственной правдой; аксиомой существования их союза вообще — союза странного — обжигающий лед вперемешку с свободолюбивой, солнечной искрой. 　　　« … и пока лучи не целятся в них; 　　　　　пока они что-то чувствуют… » Они здесь и сейчас — в мраке пропахшей формалином комнаты. Терпят трепетные касания друг друга — колкие, глубокие, грубые и страстные. Наполненные тем самым спасительным фитилем друг для друга. 　　　Фитилем, который договорит спустя час. 　　　Дотла; 　　　до последней ниточки; 　　　до тусклой напоследок искринки. И, собирая разбросанные одежды, соприкасаясь ладонями в темноте и поправляя друг на друга мягкие волосы… о, они увидят друг друга в этом неловком и трепетном амплуа вновь совсем не скоро. 　　　Увидят друг друга в целом, но — 　　　уже по разные стороны баррикад. 　　　Как Второй Предвестник и Путешественница; 　　　не как любовники, а как судьбою нареченные враги.