Amor caecus

　　　Однажды Создатель возомнил себя Богом. И он создал Её — по образу и подобию своему, только вот по сути противоположной себе. И наделил главным, чего не было у него самого — божественностью. И как подарок — жестокое напоминание той — синюю прядь волос оставил средь пшеничных локонов, что на опрятной её макушке — была ядовитым бельмом. Она была чиста; свет в потемках, живительный огонек для заблудших душ. 　　　Создатель последовал бы за ней сам, но… 　　　Он всё еще мнил себя главным Богом. Она была идеальна; незапятнанная его кровавыми идеалами. И даже прядь бирюзовых волос та превратила в невероятной красоты цветок — пышная лилия со всего лишь одним голубым лепестком. И где бы ни ступила Богиня — за ней пестрой россыпью увлекалось поле из этих дивных цветов. 　　　О н а была действительно божественна. — Проект номер три тысячи двести семьдесят девять, кодовое имя… И свет её янтарных глаз смотрел тогда прямо на него. А легкий изгиб плеч выдавал в ней только что созданное творение — такое изящно-аккуратное; такое щепетильное. Доктор вложился в неё со всей душой, думая, что она станет его ручной богиней и доказательством собственного гения над всем миром; доказательством, к которому он шел в с ю жизнь. — Кодовое имя — Люмин. Ты будешь новым светилом в этом мире. Легкая ухмылка Дотторе подчиняла её на тот момент безжизненную, мятую улыбку. Но Богиня быстро научилась человеческому — от которого он… о, разумеется, всё еще был столь далек. И Создатель, этот проект воплотивший в жизнь, всё еще не понимал, что собственноручно свою шею загонял в крепкую петлю. 　　　　　　　　　　　　/// Время текло размеренно — и каждый раз был, словно как день сурка. Осмотры, модернизация, взятие необходимых анализов, острые иглы и… его тяжелый для Богини взгляд. Люмин глаза отводила — он, право, чудовище, что не видел иной жизни за пределами этих белых-белых стен и прозрачных колб. И лишь с бирюзовым отблеском на лепестке цветок — был мерзким ей напоминанием о том, что он был тем, кто дал ей жизнь. 　　　Но он не был лично для неё Богом. Скорее безумным ученым, что видел в ней собственный magnum opus. [1] 　　　Ученым — без сожалений и каких-либо чувств. Но, как жаль, что для Доктора была одна крайне эгоистична ценность — собственные эксперименты и их сомнительные успехи. Однако... легкий кашель, что перманентно стал его спутником после её создания, может, заставил бы пересмотреть того приоритет многовековых своих ценностей и убеждений? 　　　Увидеть в ней, Люмин, что-то... иное? 　　　О, например, lux in tenebris? [2] Или, может, аналогия всей этой истории всего лишь... 　　　amor tussisque non celantur? [3] Безусловно, Дотторе — болен. А любой доктор каждое вторжение в свой организм, что его целостность нарушал должен был… без жалости и сожаления — уничтожить. И главной его ошибкой было — Люмин держать ближе к себе, касаясь её рук своими пальцами в толстых перчатках при каждом осмотре, который... о, становился чаще. И даже так, он обжигающее Богини чувствовал тепло. Она не смотрела на него — не хотела; неприятны той были его руки — руки уже не врача, а мужчины. Ведь Создатель был жесток, в своей черной морали запертый узник, а увидеть в нем иного ответвления аспекты… Люмин уже не могла. 　　　Было слишком поздно. 　　　В особенности для него. В его карминно-красные глаза уж давно прочной паутиной закрались многовековые убеждения. И Дотторе всегда был и будет — жесток. И изменить их для него, о, стоило бы огромных трудов. — Ведь Боги всегда были такими, ты же знаешь, Люмин. И откашливаясь в перчатку, у того на удивление ладони остается бирюзовый лепесток. Неужели ниточки паутины, как у ломаной непослушной марионетки, дали слабину? 　　　И догадка подтверждается в момент. 　　　Только он будет отрицать её. 　　　Для себя же умного — столь глупо и фатально. — И поэтому ты создал меня в противовес себе? Легкий флер ресниц ускользал от него, словно закатное солнце; у Дотторе, кажется, что-то липкое и острое сжалось в груди. Эту Богиню, безусловно, до нежного помешательства каждый человек будет любить и чтить… 　　　…и он, чудовище, вместе с ними. Эта мысль пронзает его. Но Доктор виду не подает — смахивает с перчатки лепестки, которые в легкий пляс пускаются по воздуху лаборатории, вбирая в себя запах ядовитого для цветов формалина. Люмин ловит этот лепесток. Кровь — его. Такая же красная, как и глаза. Но она не чувствовала ничего, кроме божественного сочувствия. 　　　　　　　　　　　　/// Дни шли за днями вновь. Першение в горле до невыносимости драло слизистую; Доктор искал спасение в пробирках и в колбах, но оно, очевидно, было совсем уж в другом. То, что чудовищам доступно не будет, как и заблудшим во тьме людям и жестоким богам. И даже Создателям, что видели в себе лишь абсолют. Так и Дотторе думал, что ответ кроется лишь в одной формуле, которая любовь — раз и навсегда — вылечить способна. Но эта коварная болезнь никуда не уходила — только ближе подступалась, хватала за горло и душила. И только Люмин понимала, в чем дело, лишь кусала губы и нежными подушечками пальцев с рабочего стола того убирала прочь лепестки. Ох, как жаль, что она не знала, что карманы его рабочих халатов... сплошь набиты этими цветами. — А что, если паук полюбит бабочку? — Естественно, милая моя, что он не даст ей упорхнуть от него прочь. — А если создатель полюбит свое творение? — ... Легкий звон колбы повис тяжелой тишиной. Дотторе изучал любовь, ища от неё лекарство. Но лишь плотнее понимал, что лекарства от любви, как от великой хвори, не существовало. Ах, ему было так сложно ликвидировать свои нейронные посылы и выбросы гормонов, что люди назвали всего лишь любовью... Они не подчинялись ему, увы! Ведь он до омерзения застывшими алыми глазами смотрел на неё и совершенно не знал, что ответить той. 　　　С его губ слетает лишь единственное: — Он, вероятно, отвратительно безумен, если пошёл на такое. — Прямо как ты, Дотторе. Легкая улыбка скользит по её губам и, отнюдь, улыбка та была скорее сожалеющей и жалостливой. Ведь Доктору она тем же самым ответить не могла, но в душе что-то неприятно хрустнуло, как в его руке разбитое пробирочное стекло. Пока мужчина откашливался, раскидывая по карманам новую плеяду лилий с её волос... 　　　Люмин решила уйти. 　　　Ведь паук не расставил сетей. 　　　Забыл ли он или не хотел — уже не столь важно. Ведь Доктор знал, что он был в чертовски глупой для него ловушке. Он не мог бросить свои труды, наработки; не мог не дождаться по ним результата; не мог не посмотреть на то, как она, искусственно созданная Богиня, будет флером витать средь людей. Зато он мог из поля собственного же зрения выкинуть свои чувства. 　　　Ведь Дотторе они были неведомы. 　　　И это была его собственная аксиома. А пока Богиня меж собственной россыпи цветов танцевала и дарила людям улыбки; пока она лишь краем глаза на лепестках собственных цветов улавливала начало своего создателя в виде едкой бирюзы... она не сожалела и слез не лила. Ведь она была самой настоящей Богиней. И сожалеть не смела, даже если боль её Создателя всё ещё отдавалась в ней назойливой мигренью. 　　　Он был жесток. 　　　К другим; к ней. 　　　И прежде всего — к себе. И Люмин в своё время запомнила на енохианском языке, который был в его книжках, фразу; фразу, которая стала итогом всего, что было и с Богиней, и с её Создателем: 　　　« Si vis amari, ama. » [4] _____ [1] — c lat. великая работа. [2] — c lat. свет во тьме. [3] — с lat. любовь и кашель — не скроешь. [4] — с lat. если хочешь быть любимым — люби.