Amor caecus

　　　Птичка попалась в клетку. 　　　К тому, кто умел любить, но лишь по-своему. 　— О, думаешь сбежать? Ну же, давай на это посмотрим наглядно. И клетка открыта с двух сторон — и с двух сторон — выхода не найти. Воздух в этих белых стенах — стерильный, но спертый, удушающий едким формалином вперемешку с чем-то терпко-безумным. И тут очаровательные янтари из-под острот маски Доктора улавливают оскал. И всё встает на свои места. Люмин пальцами перебирает — словно ломая невидимые прутья — ищет выход где-то не тут и не там; ищет спасения, пока очередная острая игла не пронзает в синяках нежную кожу. Она медленно тлеет, подобно красивому цветку, что оказался в объятиях обжигающей зимы; подобно птичке, у которой вместе с крыльями забрали и свободу. 　— Попытаешься снова? Вдруг на этот раз я снисходительнее буду, милая моя. И до хруста — Дотторе льнет к её руке своей большой ладонью — сжимает; и каждый нежный палец девичий болью ласкает. Люмин лишь давится слезой. Ей не спастись — эта мысль где-то под коркой сидела, заставляя её лишь подчиняться, чтобы глупо не найти свою во всех анатомических подробностях мучительную погибель. И чтобы, в конце концов, на своих белых крылышках сохранить надежду о... свободе. 　　　Право, она Дотторе чертовски ненавидела. Смотрела сквозь стиснутые зубы на его маску зверем; но слепо подчинялась властным движениями попеременно до контрастной боли то её нежные пальцы сжимающие, то дрожащую талию заковывающие. Понимает — воспротивься та, уже даже Доктор по частям ту не соберет или, может, он был прав, что люди — всего лишь сложные механизмы со сменными запчастями...? ...но Люмин не хотелось проверять ранее им высказанную громко вслух гипотезу. Её силуэт лишь плавно перетекал в руках Дотторе; он наслаждался каждой клеточкой её тела. Острые зубы впивались в шею, оставляя багровые метки и там; а руки в толстых перчатках до плотного хруста настойчивее сжимали пальцы, чтобы те ломано и покорно приняли его прикосновения. И, ах, конечно же, он проверял её на прочность. 　　　Дотторе просто так пташку свою любил. Крайне извращенно; как свой самый стойкий и любимый во всех этих однотипных лабораториях — эксперимент. Для него — изгнанного из всех кругов — Люмин была солнцем, которое не хоронили тяготы этого мира; которое не перекатывалось за линию горизонта всеми жизненными невзгодами; которое... о, Доктор хотел присвоить лишь себе. 　— У меня даже нет шансов. И что ты будешь делать, если я…- 　— Множество. Отрезал тот, потянув дрожащую ладонь на себя. О, Люмин ощущала, как после инъекции её тело покрывалось мурашками вперемешку с жаром. Снова и снова — испытания на прочность; снова и снова — прочь от здравого смысла. Ведь под его острой маской; под этим клювом ворона — не было ничего человеческого. И, даже к его вспыхнувшей груди прижатая — Люмин не слышала ударов сердца. 　　　И птичка лишь пыталась нелепо вспорхнуть прочь. 　　　Однако она не ощущала ничего, кроме ненависти. Холодной ненависти, инеем покрывающей кончики пальцев, что пытались вырваться из-под объятий Доктора; а под ногтями — словно иголки — Люмин вскрикивает, давясь этим сжатым воздухом средь белых стен; давясь этим терпким ароматом безумия, исходящего от мужчины. 　　　Это была больная любовь; 　　　любовь в его понимании вообще штука странная. Ломать крылья, чтобы птичка осталась с ним; перебирать её перышки, выщипывая самые красивые в свою коллекцию. И, в конце концов, Дотторе показывал ей обратную сторону любви. Но любил ли он в самом деле, как любить может даже самый пропащий ч е л о в е к? 　　　О, но у чудовищ — своя любовь. 　　　Чудовищная. Другим недоступная. 　— Моя свобода… всего лишь иллюзия. Страх на губах немеет; она дрожит, пока до трещин Дотторе каждое ребро перебирает на исхудалом теле. Ах, знает она, что шанс дает, но на деле петельку лишь туже и туже на шее затягивает. Знает она, что кости сломает и срастит вновь, если та его любви воспротивится; если та покажет ему, что в её жизни осталось что-то ещё кроме него. 　— Ты быстро учишься. Хищная улыбка оскалом бьется в безумии перед ней. Укус пронзает её губы; Дотторе вновь хрупкое тело на прочность проверяет — предельные нагрузки, когнитивный диссонанс и всего-навсего безумно больное желание свою любимую экспериментальную единицу запечатлеть в столпах науки. Ведь коэффициент боли прямо пропорционален его любви. 　　　И умоляющее, в ненависти тихо тонущее 　　　«прекрати» так с её губ и не сорвалось. Осело на пальцах и губах переломами и кровью; осело где-то в сердце тлеющей ненавистью к тонким губам и алым глазам Доктора. Ах, и если понадобится, он соберет свою Люмин по частичкам вновь — и даже смерть не станет той облегчением. И напоследок, пока она в его руках выгибается, подобно нежной астре, Дотторе клеймом острых зубов и пальцев на ней оставляет следы ядовито-пылающей любви вновь и вновь, не зная меры. А Люмин в немом холоде ненависти, ведомая мужчиной, сильнее и сильнее только затухает, умоляя про себя всех-всех богов, чтобы это всё закончилось скорее. 　　　И как жаль, что 　　　птичка так некстати попалась в клетку; 　　　и как долго теперь будет та… 　　　…заложницей и любви, и ненависти?