Amor caecus

Он ведет её в неторопливом танце, на ноги не смотря; и лишь шепот потревоженной листвы для них был своеобразным тактом и ритмом. Люмин запинается, крепче за руки мужчины цепляясь, но фырчит и сопит; продолжает настойчиво поспевать за Дотторе. О, этот танец — пресполнение надежды и отчаяния; болезни и здравия. 　　　И для неё это была некая необходимость; 　　　а в некотором смысле даже борьба. 　— Устала? 　— Нет. И с упорством, словно из последних сил, та в легких туфельках блуждает средь мокрых листьев лесов Сумеру. О, кажется, вчера лил сильный дождь; уж носы у обуви вдоволь месивом из листвы были испачканы. И наверняка — после таких превратностей погоды — за ними с любопытством после слякоти теперь наблюдали аранары. Жаль, что те до ужаса Доктора боялись. Можно и их было на танец позвать — нелепо водить хороводы вокруг толстенных стволов деревьев. Про себя девушка даже усмехнулась, понимая комичность и нелепость проскочившей мысли. И усмехнулась чуть больше, чем себе позволить могла, на угрюмое и столь серьезное лицо Дотторе украдкой посматривая. Кажется, мужчина был сосредоточен, внимательно следит за тактом — и на вдох больше себе не позволяя! — постепенно лишь ускоряет темп, ведя чуть ватное тело девушки за собой. Его руки были холодны, но так четко сосредоточены и крепки; ни одного импульса не упускающие, но все же… в легком секундном изнеможении усталые. О, наверняка снова ночи коротал в своей лаборатории за сомнительными веществами и экспериментами; наверняка сотни отчетов заполнял; наверняка думал о том, как ту самую формулу вывести, однако… 　　　Шаг. За ним ещё и ещё. 　　　Пока Люмин не оступается. 　　　Она падает; но в его твердые объятия. Уж Доктор точно той не даст белые и чистые колени месивом листвы запачкать. За такое время он ловко подмечать каждое её мышечное движение научился, словно заранее улавливая импульс, что подтолкнет к её столь нелепому падению. И Люмин, подобно пташке, которой на крыльях важные для полета перышки подрезали, с силой в его плечи упиралась, надеясь оттолкнуться и вспорхнуть ввысь, с улыбкой пронзая кроны деревьев. 　　　Но ноги лишь предательски подкашивались. И его твердое, но звонкое, ворошащее над ними нависшую мелодию листьев, отчетливо пролетело иглой в воздухе: 　— На сегодня хватит. 　 　— Еще... Я всё еще могу! И почти что отчаянно вцепляясь в рукава его рубашки, та требовательно его просила танец продолжать. Он ей крайне важен был; важен, как маленькая ступенька к собственной победе. Люмин хотелось ведомой Доктором быть, головокружительный такт и ритм отбивая каблучками; парить, словно маленькое, пшеничное облачко средь огромного пласта неба. В конце концов, путешественница могла добиться любых высот, не так ли? Но, увы, та лишь спотыкалась из раза в раз: о собственные ноги, о кучку листьев, о торопливый с каждым разом темп Дотторе. 　　　И, увы, белесая птичка не танцевала средь небес; 　　　а лишь крыльями переминала мокрую листву. 　— Предельные нагрузки? Ах, я тебя за язык не тянул, птичка моя, — строго, но с долей легчайшей иронии проронил тот, — тогда продолжим. Продолжим наш маленький, личный опыт. Острая с оскалом улыбка лишь хищно коснулась его губ. Люмин могла лишь поджать их и покорно кивнуть, ощущая у краешек глаз солено-обжигающую горечь. В конце концов, глупо было отказываться от такого, превозмогая боль в собственных коленях; силясь и борясь с несовершенствами собственного тела. О, Дотторе, определенно, знал, что она крепкий образец; а также кое-что другое знал: 　　　ужасную несправедливость судьбы. И всё, что Доктор мог — чужой кровью и собственными знаниями разрабатывать необходимые образцы лекарств и на птичке испытывать те. В конце концов, та покорно в клетке сидела — по своей, так сказать, воле — ведь деваться ей некуда было. И прутья клетки были для неё опорой. А Доктор, разумеется, всё понимал; палачом он для неё не был — скорее сомнительным спасителем. И берёг Люмин, словно теплое солнце в рукавах, время от времени утешая их негласным ритуалом — перебирает струящиеся, солнечные локоны меж пальцев, пока та в отчаянии льнула к его плечу, не имея более иного фундамента. 　— Я готова. Дотторе ухмыльнулся. О, ведь она не желала сдаваться; лишь желала продолжать танец на испытательном поле их маленького эксперимента. 　　　　　　　　　　　　　　　　　　/// Всё началось с одной битвы: кровожадная схватка, спасение Архонтов и Тейвата. О, Люмин просто устала, потеряла внимание и все вытекающие из этой неаккуратности фатальные последствия и... пропустила удар. Он пришелся по жизненно-важным центрам спинного мозга. И с тех пор о путешественнице забыли — она более не могла взять на себя поручения, спасение жизней и — самое главное — поиски своего брата. 　　　Последние надежды были растоптаны; 　　　словно опавшие листья под ногами. И Дотторе просто вовремя рядом оказался, пока остальные, кто улыбался ей более всего в глаза, обернулись лишь жалкими тенями за спиной Люмин. Конечно, не без собственной выгоды, Доктор помочь ей согласился; но… когда всё стало несколько до отвратительности парадоксальным? 　— Ты будешь строго следовать моим рекомендациям. И одна из них... танец. 　— Танец? Это же… ненаучно, — категорично та скрести руки, да повела янтарями куда-то прочь. Впрочем, выхода и так не было, верно же? Даже самым отвратительным вещам ей следовать бы пришлось, даже если не хотелось той. Он в конце концов — Доктор. — Таким образом, милая моя, — продолжил тот, звучно выдыхая, да руки в треугольник складывая, — мы будем отслеживать динамику улучшения твоих опорно-двигательных функций и координацию движений после приема определенных лекарств и некоторых иных вмешательств. Танец — совокупность различных движений, которая требует концентрации, мышечной подготовки и координации. Есть возражения? 　　　Возражений, конечно же, быть не могло. 　　　Хоть Дотторе и Второй Предвестник; 　　　но он чертовски хорошо знал своё дело. 　— Тогда ты будешь вести? 　— О, а разве у меня есть выбор, милейшая? Его красные глаза сверкнули, а тонкие губы выдали подобие оскала — всего лишь довольная улыбка Предвестника. О, кажется, за столь короткое время это Люмин понять смогла. В ответ лишь выдала что-то невнятное и кривое — уголки губ приподнятые; отчаянные. Она верить продолжала, хватаясь за его холодные руки в этом пронзительном танце; 　　　в танце, который лечил их обоих; 　　　её израненное в неимоверных скитаниях тело; 　　　его побитую в огнях презрения душу. 　　　　　　　　　　　　　　　　　　/// Дотторе вновь вёл, как и настояла путешественница; Дотторе лишь уверенно и рвано вперед шаги делал, переступая с листвы на листву и флёром легким за собой Люмин увлекая. О, она сама настойчиво об этом просила — предельные нагрузки дать ей; самую жестокую проверку — и выдержит ль птичка этого? 　　　Некий эксперимент над её выносливостью; 　　　эксперимент, на который та шла сама. И Доктор, ведя путешественницу за талию то более вальяжно, то свободу давая, то несколько властно, не выпускал в вольный полет её подрезанные крылья. И на собственное удивление и с некой отвратительной парадоксальностью — аккуратно шершавыми перчатками ладони девичьи берег; не отпускал. О, это ему не пробирки с колбами держать; да даже столь ценные и хрупкие образцы автоматонов. Всё-таки даже самые редкие субстанции и ресурсы можно воссоздать с помощью синтеза и науки, а Люмин... о, увы, даже если и клонировать ту… она всегда в единственном экземпляре — такая, какая сейчас есть! — была и будет. 　　　Но если Доктор птички своей однажды и лишится… 　　　то кто знает, на какое безумие он пойдет? 　　　А пока… …чуть более тяжелый и резвый шаг промокших в месиве листвы ножек изо всех старался за Доктором поспеть; Люмин закусывала губы, на себя злилась, но силилась, как малый ребенок, до яркой звезды кончиками пальцев достать, однако... лишь опадала тонким стеблем астры на его руках. А Дотторе выверено точно поддерживал ту, вновь выпуская белесую птичку в торопливый ритм вальса. 　— Ровнее. Динамика положительная. Есть прогресс в патологическом течении твоих опорных и двигательных функций. Главное четче следуй за мной, да на ноги мне не наступай. 　— Это что? Неужели завуалированная медицинскими терминами похвала от самого Доктора, а не угрюмое ворчание? Хотя… нет. Беру свои слова назад. 　　　Они лишь ловят легкие усмешки друг друга. 　　　Искренние; с едва ли печальным оттенком улыбок. 　— Но ты должна понимать, что диагноз всё еще никуда не делся. 　　　Шаг. Ещё и ещё. 　　　Замешательство; падение. 　　　Реальность вновь наносила Люмин удары, 　　　превращая их танец не в мгновение, а в необходимость. И тонкие ножки, тяжести морально нахлынувшего не выдерживая, словно разможенная осенью листва, косились и падали вниз. О, вновь этот укол реальности; вновь эта инъекция тщетности болезни. И Люмин, подобно тонкой хрустальной лебеди, на кусочки билась, рассыпаясь мелкими кристаллами — понимает; не справляется. А Дотторе старательно, пальцы накалывая о каждый осколок, склеивал их в единое целое. 　　　В конце концов, он по своей иронии — Доктор. 　— О, но даже так, ты прямо сейчас не сложишь свои крылышки, верно, птичка? Тонкая ухмылка, блеск алых глаз и крепкие, увлекающие за собой руки — несомненно — не дадут путешественнице кануть на самое дно. По крайней мере, даже при самых отвратительных исходах… его безумие на многое способно будет. А за этим его безумием — для Люмин (иронично!) пряталась самая настоящая надежда. 　— Только продолжай вести. 　　　И, выпрямляясь, та крепко сжимает его ладонь.