Amor caecus

　　　Всё началось с чистой случайности. Неаккуратная в бою глубокая рана, петляния туда-сюда сквозь маревые, глубокие леса Сумеру. И, наконец, развязка — укрытие, напоминавшее что-то заброшенное. Но, к сожалению Люмин, это оказалось всего лишь очередной не самой лучшей развилкой в её судьбе. В конце концов, она думала, что справится сама, однако... превратностям судьбы — ни до кого нет дела. Если сначала окружение Дотторе — было угрозой её жизни, некоей долей здравого страха и опасения, то сейчас... Люмин видела в ней и в нём самом нечто утрированно человеческое — разбросанность вещей, усталость; необходимость отдыха и сна, небрежно и наспех убранные атрибуты то ли учёного, то ли врача. Второй Предвестник — не такой уж и апогей зла. По крайней мере, пока спит лицом в стол. Да и в конце концов... со временем привыкаешь ко всему? Так считала и сама Люмин, наблюдая за ним. Хоть и человек не был совершенным, зато существом крайне адаптивным. 　　　И с тех пор — всё началось случайно. 　　　С маленькой, странной меж ними договорённости. Второй Предвестник помогает ей, а путешественница помогает ему. Взаимный обмен — подобно выгодному для обоих участников симбиозу. Доктор наблюдает за Люмин, не заковывает в толстые цепи тонких рук, не держит на коротком поводке столь ценнейший объект изучения, а она... уже вынуждена была лишь смириться, что стала простым предметом его, Доктора, хаотичных и ей непонятных наблюдений. 　　　И, в конце концов, 　　　Дотторе очень хорошо перевязывает раны. 　　　Да и, в конце концов, 　　　кто за кем ещё наблюдал? 　— Ах, снова тут. Коротко подмечает Доктор. Лаборатория уже не была прежней. Что-то в ней приобретало особый оттенок и нотки незнакомого Дотторе уюта. Плавно и по эстетическому плану, а не по назначению, были расставлены колбы в шкафах. Карандаши и ручки убраны в отдельный ящик стола, а исследовательские отчеты, как святая неприкосновенность, лежали на своем месте, но были собраны в аккуратную подшивку. А ещё витавший по этим четырем стенам сладченный, почти не выветриваемый аромат лаванды и мёда; терпкий запах, который Дотторе вторую неделю не мог вывести со своих волос и перчаток. Этот аромат вторгался сюда — в его неприкосновенную лабораторию — прямо с её оголенных плеч и шлейфа платья. Каждый день — как несменная и постоянная икс. 　　　И Дотторе наблюдал. 　　　Считал важным — 　　　рассмотреть, исследовать, подметить. И удивляло учёного то, как эта птичка смела хозяйничать, будучи закованная его пристальными наблюдениями в этой клетке. Будто в ловушку попалась не Люмин, а сам Дотторе. Однако — почему-то! — он останавливается лишь на наблюдении, считая это важной частью не только экспериментов и опытов, но и их рваных, хоть и более частых в последнее время встреч. 　— Снова раны затянуть, — почти шёпотом молвит Люмин, проходясь вдоль выбеленных стен, которые впитали в себя едкие запахи всех-всех веществ, что были здесь. Но и они постепенно развеивались прочь; как дурной морок. 　— Тебе это дорого обойдётся. Стоит хотя бы вспомнить условия наших небольших договорённостей. Он следует почти что за ней. Как большая, уродливая тень. Хватает бинты с полок, да наполненные чем-то склянки. Искоса сквозь еле заметные прорези маски смотрит на её плечи — все в царапинах; едва ли пачкающие оборки рукавов столь экзотического платья. Она совсем не заботилась о своих ранах. Как глупо. Но глупее было приходить к нему с какими-то мелкими царапинами. 　　　Для Дотторе, пожалуй, 　　　как человека логики — 　　　данное было почти что странным. 　　　А вот Люмин... всё понимала. 　— Помню. Ты — бинтуешь мои раны и даешь мне необходимые сведения, а я твой объект наблюдения. Но... только какие выводы ты успел сделать, Доктор? Формальничает. Не зря Доктором называет, выделяет его статус. И не просто так. Второй Предвестник лишь с некоторым раздражением смотрит на ту. И когда Люмин стала вызывать в нём что-то большее, чем сухость и холодность голоса? Когда она в нём стала вызывать то, что скрывал он даже сам от себя? Доктор — почему-то — не понимает. Но чувствует. Чувствует, что что-то меняется. Прямо как в его лаборатории витает новое облачко аромата; прямо как те разложенные по порядку колбы. Прямо как и чувствует Люмин, но понимает, в отличие от него — что птичка поймала ришболанда в клетку и что добычей — стал он сам. 　— Никаких выводов. Лишь один вопрос: что птичка забыла в пасти у тигра? Она всегда могла упорхнуть прочь, поддаваясь инстинктам самосохранения и минуя опасность. Но ты... она продолжает нежиться меж острых клыков. И там самым — умножает заключенную с хищником сделку. И поэтому — не боишься ли ты, что в итоге отдашь больше, чем получишь? Только факты, Люмин, только факты. Никакой лишней и бестолковой лирики. Дотторе коротко пожал плечами. И как всегда — обрабатывает её мелкие раны. Словно она приходила сюда не только ради них; словно она сама ставила над ним опыт. Но какой? Мужчина лишь обращался к собственным домыслам, не так и находя ответы на свои «почему» и «зачем». Увы, эта область знаний — всё еще потёмки для его гения. 　— Отдам. И дважды, и трижды, но... это уже всего лишь формальность, не так ли? Ты ждешь совсем другой платы. Ты… Ресницы той лукаво вспорхнули взглядом на него. Люмин словно держала Доктора за горло — нежной поступью, столь коварно, как положено девушке, с которой мужчина напротив не спускал взгляд. Почему-то. 　　　Почему-то тот лишь со скрипом на зубах бинтовал её раны. 　　　Почему-то тот лишь продолжал вестись на столь явную провокацию. 　　　Почему-то… вопросов больше, чем ответов. 　　　И почему-то Дотторе шел на поводу. 　　　И прежде — у самого себя; 　　　у того чувства, что было для него 　　　всего лишь мерзко-сладостной атрофией. 　— Ты… лучше скажи мне, — продолжает Люмин, — почему ришболанд не сомкнет клыки, пока птичка в его пасти? Почему хищник отпускает свою добычу и встречает ту вновь? Или инстинкты и рефлексы так легко обмануть? 　— Хищник сыт по самое горло. Вот и всё. Как и сыт по горло Дотторе — в своих соисканиях относительно неё; в своем желании изучить то, что самого начала не давалось ему. Мужчина противится, импульсивно вздыхая и подхватывая нежный, чуть округлый подбородок Люмин. Хочет сильнее сжать, сомкнуть пальцы до легкого хруста, пока та от боли не взвоет, и прекратить. Так со всеми он делал — кто задавал лишние вопросы; кто заставлял его ворошить вехи внутри себя самого. Это было непозволительно. Ни для кого. 　　　Но тут... 　　　лишь мешкается. Пухлые её губы чуть разомкнулись. И теплое, девичье дыхание опалило его пальцы. И те несколько дрогнули коротким мышечным спазмом, словно страшась, что она околдует его. Его — зарывшегося в своей гордыне и не признающего человеческого. И именно сейчас Дотторе угодил в ту клетку, в тот капкан — в которые, как думал он, ему не суждено не попасть никогда. 　— Но когда он голоден, то всенепременно не будет отдавать себе отчета. И сомкнет пасть, пережевывая с наслаждением перышки. Ах, не более, чем инстинкты в данном случае, милая моя. Такова отвратительная природа всего живого. И пока Дотторе угрожающие сжимает подбородок, отчеканивая сухо слова; пока он источает ядовитую опасность… Люмин улыбается. Знает — хищник не перетянет ей лапами до хрипов горло; не перекусит сонной артерии и не выщипает белых перьев. 　　　И знает — что в этом себе он не признается. 　— Ты уверен? Вновь улыбка. И пока атласные ленты, спущенные в процессе перевязки с её плеч, бились легкими трепыханиями о нежную кожу, Люмин потянула руки вперед. Сняла маску — острую, закрывающую алые, сверкающие глаза; складку на лбу и контур губ, которые Доктор сжимал в тонкую, почти что недовольную полоску. 　　　Люмин читала его, как открытую книгу. 　　　Ей давно всё понятно. 　　　Но никак не ему. И резкая хватка переметнулась на её плечи. Доктор опустился, теряя привычный себе контроль. Пальцами перебирая нежный, сладкий волос цвета ослепляющего солнца, мужчина чувствовал в крови вскипающее безумие. И хищник вновь пытался сомкнуть пасть — но тщетно. Маленькая птичка оказалась не только проворнее, но и куда расчетливее. 　— Уверен. Думаешь, будет ли ришболанд упускать свою добычу в другие лапы? Ах, боюсь, что это глупо, даже для хищников, которые живут только инстинктами. Люмин улыбается. Перехватывает руки, сжимает его толстые перчатки. И легкой походкой, словно в вальсе, выпархивает из его рук. Впрочем, что и требовалось доказать? 　— Не будет, — покорно ответила она, забирая его острую маску с собой, — ведь этот ришболанд — ужасный собственник. И она уходит, оставляя Второго Предвестника наедине с собой. Комната в момент опустела — стала более бело-тусклой; куда более одинокой. Но сладченный аромат нежной лаванды и мёда витал назойливо около ноздрей. 　　　И тут-то он начал понимать; 　　　наконец-то. 　— Ужасный собственник, который со всем присущим ему эгоизмом, как ты и сказала, заберет своё должное. Трижды. 　　　Дотторе сказал это в пустоту, 　　　зная, что птичка вернётся вновь.