Amor caecus

У Предвестников не было отдыха, а у Второго — тем более. И даже манящие море, песок и легкая духота лета — не были для него чем-то прельщающим. Не более — чем безделица и бесполезная трата времени. Дотторе в этом плане — человек негибкий и не понимающий прелесть тёплых, безмятежных дней. 　　　Но ведь на разные вещи 　　　можно и взглянуть по-разному, верно? На те же море и песок, на ту же духоту и веточку лаванды в её волосах. О, прекрасная и дорогая е г о Люмин нашла того в гуще событий, пока Доктор оттягивал воротник своей синей рубашки, морщась от липкого пота на шее; от противно-мерзкой и не щадящей всего его жары. 　　　И это он-то уроженец Сумеру с её знойными пустынями? Люмин с легкой, как редкий и праздный ветерок на Архипелаге, улыбкой на Дотторе смотрит, вглядывается. Мужчина всеми видами не выглядеть глупо пытался — чопорно оттягивал налипший воротник вновь да вновь, да помахивал бумажками и нос маски задирал. Путешественница могла лишь снисходительно улыбнуться и потянуть его за измученный им же воротник. 　　　И тут-то дурманящая лаванда прямо в нос ударила; 　　　Предвестник аж пошатнулся. 　— У тебя отпуск. И не говори, что ты здесь по какой-то невероятной причине. 　— Всего лишь...! — возмутиться тот хотел, но ему и слова не дали. 　　　Ох уж этот экзотический её нрав! 　　　Даже духота Архипелага не была такой угрожающей. 　— Всего лишь какое-то ядро и профессор Персиков, гипотезы которого ты решил лично проверить опытным путем и констатацией фактов на самом экспериментальном поле? Повторяю один в один твои слова, Дотторе. 　— Как, однако, точно. Он отчеканил это, как звонкую монету, за чистую истину выдавая. Конечно, цели, так или иначе, он свои преследовал, а профессор Персиков и впрямь просчитался. И Доктор просто пытался лишь идти по чужим изысканиям и следам, выуживая нужное и вполне себе… интересное! Пытался, по крайней мере, пока было время; и пока эта Атлантида в виде Архипелага Золотого Яблока обратно прочь не затонула, однако... работа плавно перетекала в отпуск. Тяжело, наверное, имея подле себя такую красоту не поддаться её очарованию? Но Дотторе ради приличия сопротивлялся. Пусть и упорно — но даже он не железный. Ах, человеческое в нём всё ещё откликалось, да в предсмертных конвульсиях билось...! 　　　И Люмин видела это; понимала. 　　　Отчетливее некуда и видела, и понимала. 　— Тебе же душно, — переиначила та. И ручки её — белые, фарфоровые — украдкой вновь за воротник тянут, а затем и за пуговицы. О, и впрямь, Дотторе видимо слишком уж примёрз в своей Снежной, забыв о прелестях некогда ему родных песчаных дюн и обездоленных пустынь. 　— Повышенная влажность в воздухе не дает дышать также, как в пустыне при ярко выраженном сухом климате. Поэтому механизм теплообмена с окружающей средой нарушается и это чревато...! 　— …а мог бы просто сказать «да». Люмин его за руку тянет — налипшая перчатка неприятно скользила вдоль её маленькой ладони. Но девушка не морщится — лишь снимает эту духотой напитанную плотную ткань и кидает в золотистые пески. Всё равно у Дотторе этих перчаток — куча. А она у него — всё-таки одна. И Люмин продолжала тянуть его с берега прочь — прямо в морские объятия. 　— В Сумеру только оазисы... был ли ты на настоящем море? 　— Только проездом в Порт-Ормосе. 　— Это... не то. Лаванда в волосах Люмин колышется маленькими бабочками. Дотторе наблюдает пристально — и отчего сейчас е м у так любы и красивы стали эти цветы? И почему именно... лаванда? Но спрашивать не решается — пытается додумать. И лицо его под маской напряжено. До тех пор напряжено, пока Люмин не подтягивается и за «клюв» вверх не тянет. И обжигающее солнце ударило в его алые глаза. Доктор поморщился, сжимая плотно переносицу пальцами рук. 　　　А путешественница лишь воспользовалась ситуацией. И тяжелое, почти что каждый момент мысли напряжённое тело Второго Предвестника — легкого покачивания не выдерживает. И падает обухом в соленые приливы — в море прямиком. И на губах тот мог лишь ощутить его вкус. Необычно...! О, разумеется, тот много знал о содержании в море солей органических и неорганических. И вообще знал, что из себя представляет вдоль берегов каждого региона эта с определенным химическим составом вода, но... 　　　Дотторе никогда не был на море. 　　　И это не то, чтобы грустный для него факт... 　　　Скорее для самой Люмин. 　— Всё еще душно? Несколько игривый её девичий, шальной голос коснулся его ушей. У Дотторе мурашки предательски по телу пробежались — и всё ощущаемое им в диком импедансе смешалось. Словно замкнулась цепь и прошелся по воде разряд. 　　　Солёное море; 　　　мерзкая духота; 　　　очаровательно-дурманящая 　　　в её волосах лаванда. 　— ...почему же лаванда? 　— Лавандой лечат мигрень, а ещё безумных учёных от отсутствия отдыха, — Люмин почти победно улыбается легким, извилистым флёром, — странно, что сам Доктор этого не знает. 　— …бред. И мокрые его одежды тянули вниз. Дотторе сомкнул алые глаза. Тяжесть тела девушки приятно оседала на нём вместе со всеми шумами и запахами вокруг. Мужчина мог лишь выдавить из себя усмешку — острую, но довольную. И руки его осели на талии путешественницы — требовательно и минуя тягостные мгновения. И Персиков с его недоисследованиями превратился в пыль, а мысль об отпуске на пару дней — не такая уж отвратительно-глупая. Может, виной всему не только душный воздух, синее море и дурманящая лаванда а сама Люмин, что так нагло вытаскивала Второго Предвестника в своё экспериментальное поле?